<<
>>

4.2. Демографическая ситуация. Физико-генетическая дифференциация и семейно-брачные отношения у кочевников

При изучении социальной дифференциации древних кочевни­ков особую значимость имеют палеодемографические реконструк­ции (Кислый, 1995, с. 112-122). Учитывая специфику антропологи­ческих источников по пазырыкской культуре, наиболее достовер­ными результатами исследований в этом направлении можно счи­тать такие, как выRPBDIEOwQ1BD0EOAQ1- соотношения мужчин, женщин и детей, установление среднего возраста для каждой половозрастной группы.

Такая информация дает дополнительные сведения о быте и образе жизни номадов в скифскую эпоху (Дашковский, 2003а, с. 74-79).

При характеристике палеодемографических процессов в рас­сматриваемое время были учтены результаты антропологических определений останков 300 (100%) человек. В результате анализа были идентифицированы скелеты 70 (23,3%) детей, 107 (35,7%) женщин и 123 (41%) мужчин (приложение IV). Рассматривая отно­сительную численность физико-генетических групп, можно отме­тить незначительное преобладание на протяжении VI-!! вв. до н.э. мужского насBDUEOwQ1BD0EOARP- над женским в 1,14 раза, над детским - в 1,75 раза. В последнем случае надо указать на недостаточную в количе­ственном отношении детскую выборку - 23,3%, в то время как дет­ская смертность в древности и в средние века, несомненно, была очень высокой: она могла составлять около 50% и даже более (Грязнов, 1956а). По данным Г.П. Романовой, процентный состав детских погребений от общего числа захороненных в европейских могильниках неолита-бронзы варьирует от 7 до 67,1%, а для Сиби­ри и Средней Азии амплитуда значений укладывается в интервале от 22,5 до 50% (Михайлов, 2001, с. 102). Соотношение количества захоронений детей, подростков и взрослых пазырыкского времени примерно соответствует аналогичным показателям у «саргатцев» (детские погребения в разные периоды состEMAQyBDsETwROBEI- 19-22%) (Мат­веева, 2000, с. 240). Менее 30% детских захоронений отмечено у представителей игрековской культуры (26,2%) (Молодин, Чикише- ва, Рыбина, 1997, с.

44) и у «ирменцев» (28,97%) (Горяев, 1997, с. 34). У хунну Забайкалья такой показатель зафиксирован на уров­не 33,3% (подсчитано по: Давыдова, 1996, с. 77-81, 30). У «боль- шереческих» племен, судя по памятникам Новосибирского При- обья, количество детских захоронений составляло 35,37% (подсчи­тано по: Троицкая, Бородовский, 1994, с. 80), а у скотоводов Юж­ного Приаралья - только 19% (Яблонский, 1999, с. 37).

Таким образом, из приведенных данных хорошо видно, что доля детских погребений «пазырыкцев» вполне нивелируется как с аналогичными BD8EPgQ6BDAENwQwBEIENQQ7BE8EPAQ4- по другим культурам региона, так и по материалам более отдаленных территорий.

Средняя продолжительность жизни детей у кочевников Горно­го Алтая пазырыкского времени составляла 6,72 года, женщин - 30,47, мужчин - 34,68. Указанные количественные показатели сви­детельствуют о том, что у женщин она была существенно ниже, в среднем на 5 лет, чем у мужчин. Для сравнения опять укажем, что у «саргатцев» разница по этому признаку составляла 1-2 года (сред­няя продолжительность жизни мужчин - 33,4-34,98, а женщин - 32,27-34,6 (Матвеева, 2000, с. 242)), а у скотоводов Южного При­аралья в этот же период - 2,5-3 года (средний жизненный цикл у мужчин составил 42-43, у женщин - 39-40,5 BDsENQRC- (Яблонский, 1999, с. 37-38)). В детской возрастной подгруппе саргатского населения зафиксирован возраст в 4,77-5,05 года (Матвеева, 2000, с. 242), а у кочевников Хорезма - в 4 года (Яблонский, 1999, с. 38).

Средний возраст смерти мужчин и женщин «пызыркского» общества - 32,72 года, а у популяции в целом (включая детей) - 26,65 лет. Для сравнения укажем на данные аналогичного характе­ра по материалам скотоводов раннего железного века Южного Приаралья, у которых средняя продолжительность жизни взрослых обоих полов составляла 41-42 года, а всей популяции, включая де­тей - 33,5-34 года (Яблонский, 1999, с. 38). Наибольшее число умерших номадов Горного Алтая как мужчин, так и женщин за­фиксиRABD4EMgQwBD0EPg- в возрасте 20-35 лет (у мужчин - 60,97%, у женщин - 78,5%).

У мужчин выделятся также достаточно представительная группа зрелых людей, умерших в 35-55 лет (29,26%). Степень смертности у мужчин отмеченных возрастных групп обусловлена их значительной социальной активностью во всех сферах жизне­деятельности, включая военную. О характере военной активности кочевников Горного Алтая, кроме традиционно высокого процента оружия в погребениях, свидетельствует довольно представительное число кенотафов в периоды крупных исторических подвижек в ази­атском регионе (создание державы Ахеминидов, походы в Среднюю Азию Александра Македонского, военные кампании ки­тайских императоров и другие события).

При оценке общей демографической ситуации в «пазырык- ском» социуме заслуживает упоминания вывод В.П. Алексеева (1972, с. 19), поддержанный Н.П. Матвеевой (2000, с. 243), по син­хронным кочевническим культурам Азии. По мнению этих ученых, в раннем железном веке постепенно увеличивается средняя продолжи­тельность жизни людей по сравнению с предшествующей эпохой бронзы. Это обусловлено тем, что образ жизни номадов оказался более благоприятным для существования, чем у населения оседло­земледельческих культур. Мобильность жизни обеспечивалась ма­лочисленностью общин, частой сменой мест стойбищ, создававшей лучшую санитарно-гигиеническую обстановку. Более того,

Н. П. Матвеева полагает, что для скотоводческих обществ характерна меньшая рождаемость, чем для земледельческих, что могло регули­роваться и более высоким брачным возрастом, вероятно, не ниже 16 лет. Такая ситуация в свою очередь обеспечивала определенное снижение женской смертности при родах. К этому же возрасту, ве­роятно, можно отнести и начало репродуктивного периода у «пазы- рыкских» женщин и вступления их в браки в 16-20 лет. Если учиты­вать среднюю продолжительность жизни женщин 29-30 лет, то то­гда длительность одного поколения составит 13-14 лет. Этот показа­тель на 2-3 года уступает аналогичным данным, полученным для «саргатского» общества (Там же, с. 242-244).

Приведенные материалы по палеодемографическим процес­сам, протекавшим в «пазырыкском» обществе, свидетельствуют о существовании сходных тенденций в воспроизводстве кочевых по­пуляций на просторах евразийских степей, а также в лесостепных зонах в раннем железном веке.

При этом, как полагают некоторые исследователи (Бужилова, Медникова, 1993, с. 257; Матвеева, 2000; и др.), в этот период в различных обществах создавались более комфортные условия для мужской части населения. Похожая си­туация в какой-то степени наблюдается и у скотоводов Горного Алтая. В целом же демографические процессы в скифскую эпоху были обусловлены особенностями социально-экономическоBDMEPg- раз­вития номадов, крупными культурно-историческими событиями и природно-климатиче-скими условиями районов обитания.

Имеющиеся в настоящий момент материалы в силу разных причин (значительная степень разрушенности погребений и, как следствие, отсутствие репрезентативной серии антропологических определений, слабая изученность элитных комплексов «бийкен- цев» и др.) позволяют сделать только предварительные заключения относительно социального устройства кочевников в раннескифское время. Одна из главных особенностей кочевого социума в этот пе­риод заключалась в слабой его дифференциации. Основной массой людей были рядовые предстаMgQ4BEIENQQ7BDg- отдельных территориально­локальных групп, в которых разделения имели в основном поло­возрастной характер. Несмотря на то, что плохая сохранность по­гребений и ряд других причин не позволяют в нужном объеме ис­следовать эти стороны человеческих отношений, тем не менее можно указать на следующие факты. Во-первых, для бийкенского времени, как и для других периодов истории кочевников, была ха­рактерна довольно высокая смертность. Во-вторых, среди погре­бенных женщин представлены все возрастные группы от 20 до 50 лет. Важность этого показателя заключается еще и в том, что жен­ский скелет достаточно часто находился в кургане, где была захо­ронена и лошадь. Имеющиеся данные позволяют считать, что женщины наравне с мужчинами участвовали во ведеPQQ4BDg- хозяйства, а может быть, в определенные моменты жизни, когда «сильная по­ловина» отсутствовала (военные действия, охота и другие меро­приятия масштабного характера), именно им приходилось нести груз ответственности за содержание скота и охрану своей террито­рии.

В-третьих, точно зафиксированных умерших мужчин было существенно меньше, чем женщин. Это, возможно, объясняется дальними военными походами, в которых принимали участие ко­чевники. Свидетельством этого еще могут являться многочислен­ные кенотафы, сооруженные, вероятнее всего, для воинов, погиб­ших вдали от мест постоянного проживания. Косвенно подобный вывод подтверждается немногочисленными находками предметов вооружения на памятниках раннескифского времени. Это же пред­полагает досIEMARCBD4ERwQ9BD4- мирное проживание людей на территории Горного Алтая в указанный период (Тишкин, Дашковский, 1997а, с. 115). Какая-то часть непотревоженных и «пустых» захоронений, фиксируемых как кенотафы (Тишкин, Грушин, 1997), может свиде­тельствовать и о захоронениях детей младенческого возраста (при высокой детской смертности), скелеты которых ввиду размещения погребальной камеры на уровне древнего горизонта или рядом с ним просто не сохранились. В принципе определить, было ли захо­ронение человека или не было, можно методом фосфатного анализа (Авдусин, 1980, с. 133-134), но такая исследовательская практика при изучении погребальных памятников раннескифского времени Горного Алтая не использовалась.

Источниковая база по пазырыкской культуре гораздо больше и обширнее по своему характеру, что позволяет рассмотреть особен­ности физико-генетической дифференциации и семейно-родствен­ные отношения достаточно полно в различных аспектах.

Проведенный анализ материалов из курганов пазырыкского времени позволит сделать предварительный вывод о существова­нии у номадов четырех основных ступеней: детство, юность, зре­лость и старость. Такая физико-генетическая стратификация выяв­лена у многих народов Евразии древности и средневековья (Чочи­ев, 1985, 1996; Троицкая, Бородовский, 1994, с. 78-81; Горяев, 1997; wEOARFBDAEOQQ7BD4EMg-, 2001, с. 100-125; Фролов, 2001, с. 96-99; Матвее­ва, 2000, с. 249; и др.). Достаточно хорошо указанные системы изу­чены на методологическом и культурно-историческом уровне у разных традиционных народов мира, в том числе и у номадов Цен­тральной Азии (Мосс, 1996, с.

253-260; Мид, 1983, с. 88-307; Ка­линовская, 1982, с. 59-63; Бутинов, 1982, с. 63-68; Попов, 1982, с. 68-78; Масанов, 1995, с. 131-155; и др.).

Для более успешной реконструкции физико-генетической структуры на основе интерпретации археологических данных пред­ставляется возможным дополнительно привлечь письменные, этно­графические, фольклорные и лингвистические источники, в боль­шей или меньшей степени касающиеся обозначенной проблеBDwESw-. Поскольку большинство исследователей практически единодушно относят «пазырыкцев» к кругу иранских народов (интересные в этом плане выводы были получены Т.А. Чикишевой (2002) при изучении зубной системы ранних кочевников Горного Алтая), ве­роятнее всего, к восточной его группе, то это дает определенные возможности привлекать соответствующие материалы и проводить аналогии с другими племенами этой же общности.

Надо отметить, что перемещения из одной возрастной под­группы в другую во многих обществах сопровождались так назы­ваемыми обрядами перехода. Такие обряды приводили не только к изменению возрастного положения человека, но BDg- непосредственно сказывались на его социальном статусе (Любимова, 1997, с. 379). При этом следует особо указать на то, что деление на половозраст­ные группы практически у всех народов носило универсальный ха­рактер, поэтому не случайно может наблюдаться в разных обществах совпадение возрастных периодов, в которые осуществляется переход из одной подгруппы в другую. Не исключено также и определенное варьирование и отступление от общих правил даже в рамках одного социального объединения.

Интересные сведения по обозначенному кругу вопросов со­держатся в письменных источниках античных авторов - Геродота и Страбона. Так, Геродот (I, 136), харBDAEOgRCBDUEQAQ4BDcEQwRP- возрастную градацию у мужчин Персии, отмечал, что до 5-летнего возраста детьми зани­мались женщины и его даже не показывали отцу. По истечении этого срока руководство процессом воспитания всецело переходи­ло к отцу, который в течение 15 лет обучал сына воинскому искус­ству. Как писал Страбон (XV, II, 19), начиная с 20 и до 50 лет «пер­сы участвуют в походах в качестве простых воинов и начальни­ков ... как в пехоте, так и в коннице». Аналогичная информация, но с несколько отличными количественными показателями содержится в «Киропедии» у Ксенофонта, который выделил четыре возрастные подгруппы у мужчин-персов: до 16 лет - мальчики, до 25 - юноши, с 25 до 50 - взрослые мужи, свыше 50 лет - старики (Михайлов, 2001, с. 116). У древних зороастрийцев обучение тайным жреческим знаниям и основам арамейского языка начиналось после достижения ребенком 15 лет (Бойс, 1994, с. 83). Несмотря на некоторые рас­хождения в определении возрастов конкретных подгрупп мужчин, тем не менее сведения этих авторов позволяют признать факт су­ществования у иранцев развитой физико-генетической структуры.

В этом отношении не менее любопытны этнографические данные по осетинам. Так, по мнению А.Р. Чочиева, у осетинских мужчин можно выделить четыре возрастных периода: до 3 лет - младенец, с 3 до 17 лет - мальчик-подросток, с 17 до 45 - мужчина-воин, с 45 лет - пожилой человек (цит. по: Михайлов, 2001, с. 116).

Таким образом, даже незначительное число приведенных ма­териалов свидетельствует о существовании у народов иранского круга в разные исторические периоды, в том числе и в раннем же­лезном веке, различных возрастных ступеней. При этом рубеж ме­жду детством и взрослением, вероятнее всего, приходится на воз­раст 13-17 лет. Это нашло отражение даже в иранском праве пар­фянского и сасанидского времени, которое фиксировало достиже­ние человеком совершеннолетия в возрасте 15 лет (Периханян, 1983, с. 6). Различия в определенных элементах погребального об­ряда представителей детской и взрослой возрастной групп доста­точно хорошо прослежены при изучении народов Западной Сибири и других регионов (ГрачевA-, 1979, с. 241-250; Кирюшин, 1997, с. 29-34; Матвеева, 2000; и др.). Важно отметить, что в данном слу­чае вхождение в группу взрослых людей предполагает совершение переходного обряда в форме инициаций, существование которых было обусловлено как биологическими, так и социально­экономическими факторами (Токарев, 1990, с. 130, с. 206-226; Фрэ­зер, 1980, с. 768-778; Мид, 1983, с. 274; и др.). Цель таких меро­приятий заключалась, безусловно, в приобретении представителя­ми молодого поколения социальной значимости в том объеме, в котором ею обладало все свободное взрослое население.

Археологические источники, в данном случае результаты ана­лиза погребений, позволяют фиксировать толькQ+ конечные результа­ты всех действий, проявляющихся в отдельных элементах погре­бального обряда каждой из половозрастных групп. Такие формаль­ные различия по материалам пазырыкского погребального обряда были продемонстрированы выше. В данном случае имеющиеся сви­детельства позволяют предположить, что период инициаций у ко­чевников Горного Алтая VI-II вв. до н.э., вероятнее всего, наступал для детей, достигших 12-17 лет (или более узко - 12-15 лет). На этот период приходится наступление половой зрелости как у девушек (в интервале с 12 до 17 лет), так и у юношей (с 15 лет) (Козлов, 1969, с. 111). Именно у умерших людей старше этого возраста отмечены достаточно стабильные и устоявшиеся черты погребального обряда па3BEsEQARLBDoEQQQ6BD4EOQ- культуры. Судя по всему, индикаторами погребенных (конечно, при определенной доле условности и фактов исключения), прошедших обряды инициации, могут выступать следующие показа­тели: у мужчин - это металлические модели кинжалов, чеканов и деревянные щиты, а у женщин - специфичный набор предметов женского туалета, связанных с прической и головным убором (на- косник, шпилька, эгрета). Кроме того, дополнительным марки­рующим признаком таких погребенных служит поясная фурнитура. Особая социальная и мифологическая роль пояса хорошо известна в кочевых культурах (Добжанский, 1990, с. 20-80; Акишев, 1978, с. 58; Хазанов, Шкурко, 1976). Пояса были элементом одежды не только мужчин, но и женщин (Полосьмак, 2001а, с. 117-119). Пояс с набором предметов вооружения являлся обязательD0ESwQ8- атрибутом воина-скифа (Манцевич, 1941). Аналогичная ситуация характерна практически для всех социумов номадов Евразии (Добжанский, 1990, с. 20-80; 1991; Миняев, 1998, с. 34, 76-78; и др.).

Известны наборные пояса разных типов и у скотоводов Горного Алтая (Кубарев, 1987, с. 76-81; 1991, с. 85-91; Полосьмак, 2001а, с. 117-119; и др.). Однако в силу того, что большая часть из них по разным причинам не сохранилась в исследуемых погребениях пазы- рыкской культуры, то эта категория вещей не была включена в ис- точниковую базу, которая использовалась при выявлении физико­генетической структуры общества. Между тем отдельными исследо­вателями, в частности В.Н. Добжанским (1990, с. 60-69), была пред­/BEAEOAQ9BE8EQgQw- попытка по немногочисленным экземплярам установить социальную и семантическую значимость пояса в культуре «пазы- рыкцев». В результате своего исследования ученый пришел к выводу о высокой степени социокультурной значимости пояса у номадов, выполняющего роль социального индикатора, а также несущего ре­лигиозно-мифологическую нагрузку.

Надо отметить, что военное дело играло исключительно важ­ную роль в жизнедеятельности практически всех кочевых обществ от древности и вплоть до этнографической современности (Худяков, 1997а, с. 9-11). Эта ситуация была обусловлена как общими, так и частными особенностями культурно-исторического AEMAQ3BDIEOARCBDgETw- социу­мов номадов (Крадин, 1994, с. 1-36; 1991а, с. 301-324; и др.). В таких коллективах оружие выступало как показатель социального статуса человека (Худяков, 1997б, с. 62-64). В этой связи важно отметить, что при переходе из детской во взрослую группу мальчик-подросток становился мужчиной-воином. При этом, например, у древних тю­рок юноша независимо от социального и имущественного положе­ния получал даже новое «мужское (героическое, воинское) имя» (Кляшторный, Савинов, 1994, с. 70).

Следует особо подчеркнуть, что в древних и традиционных обществах понятие «возраст» было наполнено особым смыслом, поскольку его определение шло не столько по количествеEPQQ9BEsEPA- по­казателям (годам), сколько обусловливалось через «известный уро­вень роста и силы» (Любимова, 1998, с. 283). Указанное правило позволяло отдельным людям совершать переход из одной возрас­тной структуры в другую немного раньше или наоборот - позже, чем остальные члены коллектива. Такая ситуация была присуща и «пазырыкскому» обществу. Об этом, в частности, можно судить по материалам погребения подростка в кургане №22 могильника Юс- тыд-Х11. Умерший был похоронен в сложносоставной конструкции, состоящей из сруба и деревянного ложа, в сопровождении лошади и значительного количества инвентаря, включающего металличе­ские имитации кинжала и чекана. В данном случае, вероятнее всего, был похоронен подросток мужского пола, который несколько рань­ше своих сверстников прошел обряд инициации и стал полноправ­ным мужчиной-воином. К тому же зафиксированные особенности погребального обряда свидетельствуют о достаточно высоком соци­альном и имущественном (захоронение коня) положении погребен­ного или той семейно-родовой группы, к которой он принадлежал (что в принципе одно и то же, поскольку причастность к такому слою автоматически распространяла на человека социальные и имущественные привилегии).

Результаты анализа женских погребений пазырыкской куль­туры показали, что наибольшей социальной активностью обладали представительницы возмужалого возраста 20-35 лет. Именно для этой категории людей отмечены социально значимые элементы инвентаря (предметы туалета, в том числе эксклюзивный женский набор: накосник, шпилька, эгрета), а также другие признаки погре­бального обряда, свидетельствующие об их определенном приви­легированном положении. После 35 лет социальная значимость женщин постепенно уменьшается, а к концу жизни сокращается довольно существенно. Об этом свидетельствуют малорепрезента­тивные, к тому же немногочисленные (что обусловлено повышен­ной женской смертностью после 35 лет) погребения старых жен­щин. Роль «представительниц слабого пола» в структуре «пазы- рыкского» социума отдельно рассматривалась в работах Н.В. По- лосьмак (2001а, с. 274-287).

Основываясь на всей совокупности источников, можно сде­лать вывод о достаточно высоком положении женщин, которые были вовлечены практически во все сферы функционирования об­щества, за исключением, вероятно, военных[3].

У мужчин наибольшая социальная мобильность характерна для представителей возмужалого и зрелого возраста. Причем, судя по характеру сопроводительного инвентаря, особенностям погре­бальных сооружений, прослеживается тенденция к некоторому преобладанию в общественной жизни мужчин BDIEPgQ3BDwEQwQ2BDAEOwQго возрас­та. Вероятнее всего, эти люди непосредственно определяли основ­ные аспекты социокультурного развития номадов, контролируя различные сферы деятельности - от хозяйственной до военной. Имеющиеся материалы о погребениях мужчин преклонного воз­раста позволяют говорить о некотором уменьшении социальной значимости этой группы, хотя о полном прекращении ими деятель­ности, во всяком случае отдельных ее представителей (см., напри­мер, погребение из кургана №1 могильника Шибе), говорить вряд ли правомерно. О снижении роли стариков в целом свидетельствует уменьшение доли предметов оружия в захоронениях пожилых лю­дей. При этом деревянные имитации кинжалов и чеканов у «стари­ков», как и у представителей зрелой подгруппы, не встречаются. 8EQAQwBDoEQgQ4BEcENQRBBDoEOA- полностью отсутствуют украшения и предметы туале­та. Редки, по сравнению с мужчинами других возрастов, сопрово­дительные захоронения лошадей.

Среди исследователей довольно распространенной является точка зрения о существовании у многих индоевропейских народов

ритуальной практики умерщвления стариков (Велецкая, 1978, с. 85-130; Дюмезиль, 1990, с. 200-201; и др.). Такой обычай сущест­вовал у массагетов (Геродот I, 216), бактрийцев и согдийцев (Стра­бон, XI, I, 3), древних арийцев (Ригведа, I, 158), скифов Причерно­морья (Дюмезиль, 1990, с. 199).

Практика умерщвления пожилых людей нашла свое отраже­ние и в фольклоре отдельных народов, в частности в осетинском нартовском эпосе, в котором можно найти непосредственные па­раллели к скифским погребальным и другим традициям (Калоев, 1999, с. 37-55; Дюмезиль, 1990, с. 199; и др.). Возможность суще­ствования аналогичной ритуальной практики у андроновских и «саргатских» племен соответственно поддерживается Ю.И. Ми­хайловым (2001, с. 120-121), Н.П. Матвеевой (2000, с. 250) и неко­торыми другими исследователями.

Имеющиеся материалы по «пазырыкскому» обществу, в стRABEMEOgRCBEMEQAQ1- которых доля стариков мужского пола составляла около 4%, а вместе с пожилыми женщинами почти 5%, вряд ли свиде­тельствуют о широком распространении подобного обычая у изу­чаемых номадов. Низкий процент людей старческого возраста, ско­рее всего, обусловлен естественными демографическими процес­сами и особенностями социокультурной динамики кочевников.

Рассмотренные данные позволяют сделать вывод об опреде­ленном социальном приоритете мужчин возмужалого и зрелого возраста. Достаточно высокую роль в социуме занимали женщины 20-35 лет. Существенно ограниченной социальной значимостью обладали дети младшего и старшего возраста, DA- также подростки, до того момента пока успешно не проходили обряд инициации и не становились полноправными членами коллектива. Реальное место номада в половозрастной структуре обусловлено его личными фи­зико-генетическими данными, а также особенностями социокуль­турного развития общества в целом.

Материалы погребального обряда и особенности планиграфии могильников скифской эпохи Горного Алтая позволяют сделать некоторые заключения о характере семейных и родственных отно­шений у кочевников в раннескифское и пазырыкское время.

На основании интерпретации порядка расположения курганов на могильном поле и детальном изучении погребальных сооруже­ний бийкенского периода выявлены разные признаки существова­ния и жизнедеятельности отдельных территориально-локальных групп: семейно-родственных коллективов (общин), родов или больших патриархальных семей. Этот же подход позволил зафик­сировать преобладание для раннескифского времени Горного Ал­тая аильной планировки стойбищ, характерной при кочевом и по­лукочевом образе жизни людей, связанных родственными (семей­ными) узами, а также дал возможность предположить использова­ние переносных жилищ типа конической или полусферической юр­ты. Среди исследованных на могильниках конца IX - 2-3-й четверти VI вв. до н.э. погEAENQQxBDAEOwRMBD0ESwRF- сооружений, как правило, с юго-запад­ной стороны микроцепочки выделяются объекты, в которых можно усматривать захоронения глав (старейшин) родов и семей. Эти лю­ди играли существенную роль в организации жизни людей и имели определенное положение в обществе (Тишкин, 1997а, с. 94-95).

Большинство исследователей указывают на то, что цепочки курганов «пазырыкцев», как и у «бийкенцев», носили семейно­родовой характер (см. обзор: Марсадолов, 2000а, с. 70; Васютин,

1999, AJg-nbsp; с. 33-34; Кубарев, 1991, с. 25; и др.). Некрополи, состоящие из двух или более цепочек, вероятно, оставлены несколькими род­ственными общинами или кланами (Суразаков, 1992в, с. 53). При этом замечено, что ряд курганов, сооруженных в начале могильни­ка, зачастую включал парные погребения мужчины и женщины, которые являлись мужем и женой, а также главами больших семей (Кубарев, 1991, с. 38). Совместные погребения мужчин и женщин составляют порядка 53% от общего числа парных погребений. Воз­растной состав женщин варьирует от юного до пожилого. Мужчи­ны, похороненные вместе с женщинами, как правило, возмужалого или зрелого возраста. Судя по всему, в парных захоронениях дей­ствительно были похоронены муж и жена, хотя в отдельных случа­ях вместо жеQ9BEs- (например, при ее ранней кончине) могла быть по­гребена наложница.

Характер семейных отношений у «пазырыкцев» реконструи­ровать очень сложно из-за отсутствия прямых письменных источ­ников. Определенной компенсацией в данном случае могут стать палеогенетические исследования, которые в последние годы нача­ли проводиться достаточно активно (Овчинников, Друзина, Овчин­никова и др., 2000, с. 222-223; Воеводова, Ситникова, Ромащенко,

2000, APA-/font>с. 318; Воеводова, Ромащенко, Ситникова и др., 2000, с. 88­94; Самашев, Фаизов, Базарбаева, 2001, с. 22; и др.). Заслуживаю­щие внимание данные были получены казахскими учеными при молекулярно-генетическом анализе мужского и женского скелетов из кургана №11 могильника Берель. По мнению Н.А. Айтхожиной и Е.К. Людвиковой, в этом погребальном объекте были похороне­ны персоны, имеющие кровнородственные связи, т.е. мать и сын. При этом женское захоронение, возможно, было совершено не­сколько позже, чем мужское. Возраст мужчины предварительно установлен антропологами в 30-40 лет (Самашев, Фаизов, Базар- баева, 2001, с. 22). Интересно отметить, что, например, китайские письменные источники фиксируют у многих кочевых народов, в частности у хунну, тугю и в других обществах, сущеQRCBDIEPgQyBDAEPQQ4BDU- тра­диции жениться, в случае смерти или гибели мужа, на своих бли­жайших родственниках, включая жен отцов, братьев. Так, Н.Я. Би­чурин (1998, с. 59), характеризуя семейные отношения хунну, от­мечал, что «по смерти отца и братьев берут за себя жен их из опас­ности, чтоб не пресекся род, и посему хотя есть кровосмешение у хуннов, но роды не прекращаются». Аналогичные сведения приво­дит исследователь и о тугю: «по смерти отца, старших братьев и дядей по отцу женятся на мачехах, невестках и тетках» (Там же, с. 234). Не исключено, что аналогичная практика в той или иной степени существовала уже в скифское время, в том числе и у «пазырыкцев», особенно среди высших социальных групп нома­дов. Примечательно, что мужчина и женщина из кургана №11 могильниQ6BDA- Берель относятся к элите «пазырыкского» общества (модель-2), о чем свидетельствуют рассмотренные в предыду­щих главах особенности погребального обряда.

<< | >>
Источник: А.А. Тишкин, П.К. Дашковский. СОЦИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА И СИСТЕМА МИРОВОЗЗРЕНИЙ НАСЕЛЕНИЯ АЛТАЯ СКИФСКОЙ ЭПОХИ МОНОГРАФИЯ. 2003

Еще по теме 4.2. Демографическая ситуация. Физико-генетическая дифференциация и семейно-брачные отношения у кочевников:

  1. Тема 11. ЛЮБОВЬ - УНИВЕРСАЛЬНАЯ ОСНОВА И ЦЕННОСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СУЩЕСТВОВАНИЯ
  2. 6.5. Демографическая ситуация, состав и размещение населения, трудовой и научно-технический потенциал России
  3. Период бронзы и железа
  4. ГЛАВА IX БУРЖУАЗНО-ПРОГРЕССИВНОЕ ТЕЧЕНИЕ (ЖУРНАЛ «АЙКАП», К. ТОГУСОВ И «УШ-ЖУЗ»)
  5. ГЛАВА X НАРОДНО-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ (С. ТОРАЙГЫРОВ, С. ДОНЕНТАЕВ, А. ТАНИРБЕРГЕНОВ)
  6. 54. Правовые отношения; понятие и признаки
  7. Предметный указатель
  8. К АНТРОПОЛОГИИ ДОКУМЕНТА: ПАСПОРТНАЯ «ЛИЧНОСТЬ» В РОССИИ*
  9. ФОРМЫ, УСЛОВИЯ И НОРМЫ ЗАКЛЮЧЕНИЯ БРАКА
  10. ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА
  11. ПРЕДИСЛОВИЕ
  12. Ю. В. ПАВЛЕНКО КОНЦЕПЦИЯ ПРОИСХОЖДЕНИЯ ЦИВИЛИЗАЦИИ К. РЕНФРЮ И НЕКОТОРЫЕ ПРОБЛЕМЫ СТАНОВЛЕНИЯ РАННЕКЛАССОВЫХ СОЦИАЛЬНЫХ ОРГАНИЗМОВ
  13. ТРАДИЦИИ СЕМЬИ И БРАКА У НАРОДОВ ЭФИОПИИ
  14. Понятие миграции населения
  15. «Старение» наций и дестабилизация межэтнических отношений. 
  16. 2.5 Демографическая ситуация как условие развития областной системы расселения
  17. 1. Понятие миграции населения
  18. Геополитическая основа демографической политики.
  19. 2.1. Принципы и методы палеосоциальных исследований
  20. 4.2. Демографическая ситуация. Физико-генетическая дифференциация и семейно-брачные отношения у кочевников