<<
>>

Е.М.данченко Омский государственный педагогический университет, Г. Омск, Россия. ОБ АРХЕОЛОГИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЕ

судя по выходящим публикациям, интерес к обсуждению теоретикометодологических аспектов использования такой категории как «археологическая культура» в отечественной археологии непостоянен, и большинство ученых предпочитает заниматься конкретными исследованиями, нежели дискутировать по данному поводу.
тем не менее, наверное, любому, даже самому закоренелому практику рано или поздно приходится задумываться над тем, ради чего в ходе раскопок уничтожаются памятники, насколько получаемые результаты соответствуют первоначальным целям, что стоит за выделяемыми «культурами» и какова в целом достоверность археологических реконструкций. ранее, по разным поводам, мне доводилось обращаться к данной проблематике, однако тема нынешней конференции дает основания собрать воедино высказанные до этого соображения, что трудно сделать без некоторых повторов.

не имея возможности непосредственно наблюдать объект изучения, исследователи прошлого вынуждены пользоваться информацией доступных источников. в археологии ими служат материальные остатки, сохранившиеся до наших дней в процессе превращения некогда «живых» культур в ископаемые «мертвые», то есть археологические. основанием для выделения последних обычно становится фиксируемое на определенной территории сходство типов поселений, жилищ, погребального обряда, инвентаря, керамики и т. п. и хотя в силу целого ряда факторов процессы археологизации на каждом конкретном памятнике могли протекать по-своему, многие полагают, что однородность и повторяемость их результатов в локальных ареалах отражает реально существовавшие в прошлом культурные общности.

Главным средством упорядочивания непрерывно растущего объема археологических данных является их систематизация, подразумевающая оценку морфологических признаков исследуемых объектов, их группировку в типы, эволюционные ряды, а также выделение культур с локальными вариантами и хронологическими этапами. такая стратегия в археологии формировалась с середины XIX в. в условиях господства естественнонаучного подхода и позитивистской философии, главным постулатом которой была идея единства законов развития природы и общества. Применение методов естествознания призвано было поставить социальные науки на прочный фундамент доказательности, придать выводам необходимую строгость, избавить от произвольного теоретизирования и умозрительных оценок. Взаимодействие с естественными науками позволяет получать из источников намного больше информации, что в 1960 - 1970 гг. в США и Великобритании убедительно показал опыт «новой археологии», сторонники которой ставили целью реконструировать по материальным остаткам различные сферы жизни и модели поведения представителей изучаемых сообществ (Binford, 1972; 1983; Clarke, 1978).

сложности, возникающие при создании подобных реконструкций, отмечались неоднократно (Клейн, 1995; Шнирельман, 2002). Прежде всего, археологические источники являются незначительной по объему и репрезентативности выборкой элементов древних культур. При их оседании в грунт нарушаются взаимосвязи, ранее придававшие им системную целостность. Факторы, влияющие на процессы отложения в почве остатков растений и животных, системно изучает тафономия, являющаяся разделом палеонтологии.

Возможности реконструкций и здесь напрямую зависят от имеющихся в распоряжении данных: одно дело исследовать полный скелет ископаемого, залегающий in situ, и совсем другое - ничтожно малый набор костей, не сохранивших анатомического порядка, включающих останки особей разного возраста вперемешку с костями животных других видов. Второй вариант более всего сопоставим с элементами «давно умершей», то есть археологической культуры, которая, по сравнению с живой, «...гораздо менее системна, или, другими словами, ее «системность» имеет совершенно другой характер, чем у первой, а ее облик гораздо более случаен» (Шнирельман, 2002: 20). «Видовая идентификация» изучаемых явлений в подобной ситуации становится крайне сложной задачей и обычно осуществляется на уровне гипотез.

В 1980-е недостатки позитивистского подхода стали подвергаться критике со стороны представителей контекстуальной археологии, сформировавшейся под влиянием философии постмодернизма. Одним из главных упреков стало то, что опора на внешние, морфологические признаки элементов культуры не учитывает многозначности, которая присуща вещественным источникам в не меньшей степени, чем языковым. В различных ситуациях назначение и смысл элементов культуры могут меняться, подобно тому, как в зависимости от контекста изменчивы значения одних и тех же слов. Это многократно отмечалось этнографами, которые благодаря непосредственному общению с носителями «живых» культур имеют возможность оценить многофункциональность предметов, орнаментов, обрядовых действий и т. п. при неизменности их внешней формы (Данченко, 2008).

Согласно современной постмодернистской антропологии, культура чутко реагирует на смену обстановки. Ее носители, адаптируясь к изменяющимся природным и социально-историческим условиям, а также с учетом позиции сторонних наблюдателей, постоянно «обыгрывают» имеющийся природный фон и элементы «культурного фонда», создавая различные «экспозиции» культуры, чтобы представить ее в наиболее выгодном для данной ситуации свете. При этом стремление подчеркнуть свою самобытность может оцениваться как способ самосохранения и альтернатива растворению в инокультурной среде (Шандыбин, 1998: 20-25).

Подобная «комбинаторика» элементами культуры, в ходе которой то одни из них, то другие способны обретать культурно-показательное значение, означает, что диагностирующие маркеры изменчивы и носят не абсолютный, а скорее относительный, ситуативный характер. Археологи, обычно лишенные знания историко-культурного контекста, вынуждены опираться на выделяемые ими самими типологические характеристики, а не на представления носителей изучаемых сообществ о классификациях и маркерах, обозначающих социальные, культурные или этнические границы. В результате происходит искусственное конструирование типов, вариантов, этапов, выделяемых на основе весьма субъективно выбранных критериев. Наиболее радикальные высказывания против подобной практики принадлежат Я. Ходдеру, который утверждал, что археологическая культура - «глубоко реакционная концепция» (Долуханов, 2000: 24).

Именно критика позитивистской методологии, причем, во многом справедливая, является наиболее сильной стороной контекстуального подхода. Гораздо сложнее для его представителей оказалось избежать недостатков при разработке альтернативной стратегии исследований. думается, мало кому придет в голову отрицать значение историко-культурного контекста, но в большинстве случаев он безвозвратно утрачен. Отношение к археологическому источнику, как к тексту, заставляет задуматься над выводом специалистов о том, что при разрушении последнего более чем на треть он становится невразумительным (Клейн, 1995: 114). Остается добавить, что, по подсчетам Д. Кларка, до археологов может дойти не более 15% элементов изучаемых культур (Clarke, 1978: 377). Кроме того, безграничное следование принципу релятивизма делает чересчур зыбкой почву под ногами, а спастись в такой ситуации, как известно, можно не иначе, как вытягивая себя за косу собственного парика.

При попытке определить, какую часть методологического спектра сегодня занимает западносибирская археология, складывается неоднозначное впечатление.

Подавляющее большинство специалистов, на мой взгляд, прочно остается на позициях традиционного позитивистского подхода, который, однако, далеко не всегда реализуется последовательно, особенно на этапе выявления и обработки источников. Примерами могут служить попытки классификации оборонительных систем городищ, не подвергавшихся раскопкам; определение границ микрорайонов на основании одних лишь топографических съемок; констатация сходства керамических комплексов без опоры на результаты статистического или технологического анализа; гендерные исследования по материалам погребений без должных половозрастных определений костных останков и т. п. Повседневная, рутинная источниковедческая работа не всегда проводится в достаточном объеме, значительно отставая от темпов накопления полевых материалов.

вместе с тем, сказанное порой нисколько не мешает широким обобщениям, основанным на допущениях, а не фактах, то есть вопреки важнейшему принципу позитивистов: «Когда молчат тексты, молчит историк». Причем, именно на интерпретационном уровне влияние позитивистской, естественнонаучной методологии ощущается особенно сильно.

Об этом, в частности, свидетельствует убежденность многих археологов в том, что по внешним, морфологическим признакам или с помощью трасологического анализа можно безошибочно определить назначение элементов культуры, несмотря на то, что, как показывает опыт этнографии, им могли быть присущи различные функции - как утилитарные, так и сакральные. В этом смысле не только поделки бронзового литья, но и любые предметы, обряды, орнаменты, жилые или погребальные сооружения можно рассматривать как «перевертыши» (Труфанов А.Я., Труфанова Ж.Н., 2002), подразумевая их многофункциональность.

Еще одной показательной чертой является представление о том, что археологические типы и культуры имеют четко определяемые по морфологическим признакам пространственные ареалы и периоды бытования. Вместе с тем, уже в работах М.П.Грязнова и В.Н.Чернецова обращалось внимание на сохранение «антикварных» элементов в культурах Западной Сибири на протяжении длительных периодов (Грязнов, 1956: 113, 114; 137; Чернецов, 1957: 136, 137).

Придавая тем или другим элементам значение культурно-показательных, а тем более этнических маркеров, нельзя забывать об уже упоминавшейся способности представителей традиционных обществ подчеркивать то одни, то другие черты своей культуры в зависимости от того, кому адресована ее очередная «презентация».

Хотя археология, казалось бы, преодолела характерное для более ранних этапов своего развития отождествление исследуемых памятников и культур с древними этносами, термины «этнический», «этнокультурный», «этногенез» можно без труда встретить едва ли не в каждом археологическом сборнике. современная этнология не знает универсальных и надежных этнопоказательных признаков, отводя наибольшую роль этническому самосознанию, хотя и оно не у всех людей выражено достаточно четко. Что касается элементов культуры, религии, языка, антропологического типа и т. п., то они могут становиться этническими маркерами лишь в том случае, если представители этноса сами осознают их таковыми. Поскольку этничность проявляется только в условиях межэтнических контактов, всякий раз при разграничении «своих» и «чужих» в качестве отличительных критериев могут использоваться разные черты. Следовательно, этнические признаки являются не абсолютными, объективно определяемыми, а относительными, субъективными категориями, функции которых не вытекают напрямую из формальных особенностей элементов культуры и зависят прежде всего от того, какой смысл вкладывают в них ее носители. Применяемые в традиционной археологии методы, включая типологию и статистику, дают лишь внешнюю оценку некоторым культурным элементам, не раскрывая их внутреннего смыслового содержания и функций. Это ставит под сомнение попытки этнической интерпретации археологических комплексов.

Археологи нередко рассматривают процесс формирования культур как некую механическую сумму компонентов, существовавших в предшествующее время. Такой гипертрофированно «естественнонаучный» подход едва ли можно принять, поскольку известно, что даже в генетике природный механизм наследования может приобретать весьма разнообразные и причудливые формы, при которых передача определенных признаков происходит через несколько поколений. В археологии же можно привести достаточно примеров временного исчезновения и последующего возрождения культурных традиций, наподобие некой синусоиды. В некоторых случаях это может объясняться реинтерпретацией традиций и символики более ранних культур, при которой традиционные значения могут приписываться новым культурным элементам, а новые ценности способны изменять смысл прежних форм. Наглядными образцами при этом могут выступать орнаменты на керамике с заброшенных поселений предшественников, стилистика их культового литья и т. п. В сочетании с историческим фольклором и религиозными представлениями такой «подъемный материал» мог становиться образцом для воссоздания ушедшей «старины» на свой лад. Поэтому истоки некоторых культурных традиций, по-видимому, следует искать не только в комплексах, непосредственно предшествовавших формированию изучаемой культуры (Данченко, 2007: 93, 94).

Одним из примеров может служить распространение орнаментальных мотивов степной по происхождению андроновской культуры до таежной зоны Западной Сибири и их сохранение в культуре обских угров вплоть до современности - речь, таким образом, идет о явлении огромного пространственновременного масштаба. трудно допустить, что оно не повлекло за собой переосмысления семантики андроновских геометрических узоров таежным населением, в силу чего попытки напрямую связать этногенез хантов с андро- новскими миграциями лишь на основании внешнего сходства орнаментальных композиций нельзя считать оправданными (данченко, 2007: 94).

Подводя итог, следует сказать, что западносибирская археология, на наш взгляд, твердо стоит на позитивистских позициях, хотя потенциал позитивизма неодинаково используется на разных этапах исследования. на источниковедческом уровне порой явно ощущается недостаток позитивистской методологии, в то время как на интерпретационном, когда особенно важно учитывать различные варианты объяснения фактов, — ее избыток.

Думается, между позитивистским и контекстуальным подходами нет непреодолимых противоречий, если рассматривать их не как взаимоисключающие явления одного уровня, а как последовательные этапы исследовательской процедуры. Это согласуется с провозглашаемым постмодернистами плюрализмом методологических подходов, интегрированных для решения конкретных исследовательских задач.

Литература

Грязнов М.П. история древних племен Верхней Оби по раскопкам близ с. Большая Речка. — М.; Л.; изд-во АН СССР, 1956. — 227 с.

данченко Е.М. К изучению процессов культурной динамики по археологическим данным // интеграция археологических и этнографических исследований. — одесса; омск, 2007. — с. 93-95.

данченко Е.М. Проблемы изучения процессов культурных изменений в археологии Обь-иртышья // Время и культура в археолого-этнографических исследованиях древних и современных обществ Западной Сибири и сопредельных территорий: проблемы интерпретации и реконструкции: Материалы ЗападноСибирской археолого-этнографической конференции. — Томск: Аграф-Пресс, 2008. — С. 239-243.

долуханов П.М. истоки этноса. — СПб., 2000.

Клейн Л.С. Археологические источники. — СПб.: ФАРН, 1995. — 352 с.

Чернецов В.Н. Нижнее Приобье в I тыс. н. э. // Культура древних племен Приуралья и Западной Сибири // МиА — 1957 — № 58. — С. 136-245.

Шандыбин С.А. Постмодернистская антропология и сфера применимости ее культурной модели // ЭО. — 1998. — № 1. — С. 14-30.

Шнирельман В.А. Археологическая культура и социальная реальность (проблема интерпретации керамических ареалов) // Этнографо-археологические комплексы: Проблемы культуры и социума. Т. 5. — Омск, 2002. — С. 19-38.

Труфанов А.Я., Труфанова ж.Н. Кулайские перевертыши // Барсова гора: 110 лет археологических исследований. — Сургут: МУ ИКНЦП «Барсова гора», — С. 133-140.

Binford L.R. An archaeological perspective. — New York, 1972.

Binford L.R. In Pursuit of the Past. Decoding the Archaeological Record. — New York, Thames and Hudson, 1983.

Clarke D. Analytical Archaeology. — New York: Columbia University Press, 1978.

 

<< | >>
Источник: А.В. Харинский. Социогенез в Северной Азии: материалы 3-й научно-практической конференции (Иркутск, 29 марта — 1 апреля, 2009 г.) — иркутск: изд-во ирГту. — 241 с     . 2009

Еще по теме Е.М.данченко Омский государственный педагогический университет, Г. Омск, Россия. ОБ АРХЕОЛОГИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЕ:

  1. Инешин Е.М. Иркутский государственный технический университет, г Иркутск, Россия. О ПРАКТИКЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ПОНЯТИЯ «АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА» В АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕдОВАНИЯХ
  2. А.А. Кильдюшева Омский государственный историко-краеведческий музей, г. Омск, Россия СЕМАНТИКА КЕРАМИЧЕСКОГО СОСУДА
  3. Д. Эрдэнэбаатар, А.А. Ковалев Улан-Баторский государственный университет, г. Улан-Батор, Монголия Санкт-Петербургский государственный университет, г. С.-Петербург, Россия АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ КУЛЬТУРЫ МОНГОЛИИ В БРОНЗОВОМ ВЕКЕ
  4. В.М. Ветров Иркутский государственный педагогический университет, г. Иркутск, Россия ЛОЖЕЧКОВИДНАЯ ПОДВЕСКА ИЗ ИРКУТСКА. НЕКОТОРЫЕ ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРПРЕТАЦИИ, ОПРЕДЕЛЕНИЯ ВОЗРАСТА И КУЛЬТУРНОЙ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ ПРЕДМЕТОВ И АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ КОМПЛЕКСОВ
  5. А.А. Тишкин, В.В. Горбунов, Н.Н. Серегин Алтайский государственный университет, г.Барнаул, Россия МЕТАЛЛИЧЕСКИЕ ЗЕРКАЛА КАК ПОКАЗАТЕЛИ АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ КУЛЬТУР АЛТАЯ ПОЗДНЕЙ ДРЕВНОСТИ И СРЕДНЕВЕКОВЬЯ (ХРОНОЛОГИЯ И ЭТНОКУЛЬТУРНЫЕ КОНТАКТЫ)1
  6. С.А. Васютин Кемеровский государственный университет, г. Кемерово, Россия СОЦИАЛЬНАЯ АТРИБУТИКА ТЮРКСКОГО «МУЖА-ВОИНА» ПО АРХЕОЛОГИЧЕСКИМ ИСТОЧНИКАМ
  7. Е.В. Ковычев Забайкальский государственный гуманитарно-педагогический университет им. Н.Г. Чернышевского, г. Чита, Россия о некоторых знаковых аспектах изучения шилкинских городищ
  8. Н.Н. Серегин Алтайский государственный университет, г.Барнаул, Россия ПРОБЛЕМА ВыдЕЛЕНИЯ ЛОКАЛЬНЫХ ВАРИАНТОВ тюркской культуры саяно-алтая
  9. д.А. Иванова Новосибирский государственный педагогический университет, г.Новосибирск, Россия ЭВОЛЮЦИЯ социальной структуры в эпоху дземон по данным археологии
  10. А.д. Цыбиктаров Бурятский государственный университет, г. Улан-Удэ, Россия ХЭНТЭЙСКАЯ КУЛЬТУРА ЭПОХИ РАННЕГО МЕТАЛЛА СЕВЕРА ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ
  11. П.К. Дашковский, И.А. Усова Алтайский государственный университет, г. Барнаул, Россия РЕКОНСТРУКЦИЯ ЖЕНСКОГО ГОЛОВНОГО УБОРА ИЗ МОГИЛЬНИКА ПАЗЫРЫКСКОЙ КУЛЬТУРЫ ХАНКАРИНСКИЙ ДОЛ
  12. А.В. Харинский Иркутский государственный технический университет, г. Иркутск, Россия КУРУМЧИНСКАЯ КУЛЬТУРА: МИФ И РЕАЛЬНОСТЬ
  13. Л.К. Полоцкая Иркутский государственный технический университет, г.Иркутск, Россия ТЕРРИТОРИАЛЬНЫЕ МАРКЕРЫ В КУЛЬТУРЕ ЭВЕНКОВ БАЙКАЛЬСКОЙ СИБИРИ
  14. С.А. Васютин, А.С. Васютин Кемеровский государственный университет, г. Кемерово, Россия состав оружия как маркер ВОЕННО-СОЦИАЛЬНОЙ ИЕРАРХИИ (по материалам погребений с кремациями верхнеобской культуры)
  15. Учебная программа для педагогических университетов и педагогических отделений классических университетов Разработана доктором педагогических наук, профессором кафедры неорганической химии и методики преподавания химии МПГУ Г. М. Чернобельской
  16. В.С. Николаев1, Л.В. Мельникова2 Иркутский государственный технический университет, г. Иркутск, Россия 2Иркутское художественное училище, г. Иркутск, Россия ПОГРЕБАЛЬНЫЕ КОМПЛЕКСЫ XII - XIV В.В. Н.Э. КАК ОТРАЖЕНИЕ МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ ВЗГЛЯДОВ КОЧЕВНИКОВ ПРЕДБАЙКАЛЬЯ В ЭПОХУ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
  17. Н.Н.Крадин Институт истории, археологии и этнографии ДВО РАН, г.Владивосток, Россия АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ КУЛЬТУРы, ЭТНИЧЕСКИЕ общности и проблема границы
  18. А. А. Крупянко Дальневосточный государственный университет, г.Владивосток, Россия. культурно-сырьевая стратиграфия ЛИТОКОМПЛЕКСОВ ЭПОХИ КАМНЯ долины РЕКИ ЗЕРКАЛЬНОЙ