<<
>>

2.3. Возможности изучения менталитета древних обществ

В настоящее время в отечественной и мировой гуманитарной науке существует огромное количество литературы, в которой в той или иной степени рассматриваются феномены «менталитет» и «ментальность» и их взаимосвязь с другими социокультурными явлениями (общественное сознание, национальный характер, склад ума, коллективное бессознательное и др.).

Надо отметить, что изу­чение менталитетов древних и средневековых социумов осуществ­ляется в последние годы учеными преимущественно на основе ана­лиза различных письменных источников (Вассоевич, 1996, с. 24­142; Шарипов, 1997, 2001; и др.). Отдельная пEPgQ/BEsEQgQ6BDA- рассмотреть данный феномен путем изучения погребального обряда племен эпохи бронзы Казахстана была предпринята Э.Р. Усмановой (1995,

с. 171-176). Однако отсутствие методологической основы и нераз­работанность методики для такого рода исследований позволили ей получить весьма ограниченные результаты, причем не столько об особенностях менталитетов двух социумов, сколько о специфиче­ских элементах погребального обряда представителей двух архео­логических культур - федоровской и алакульской.

В данном параграфе не ставится цель полного g- исчерпываю­щего освещения всех философско-методологических и методиче­ских аспектов обозначенной проблематики. Основное внимание планируется уделить возможности реконструировать отдельные стороны ментального развития древних обществ на основе ком­плексного изучения широкого круга источников. Однако для того чтобы это сделать, необходимо выработать определенные основы для такого рода исследования. В этой связи попытаемся прежде всего выяснить содержание таких явлений, как менталитет и мен­тальность, установить их соотношение и формы культурно­исторической трансляции.

Менталитет как самостоятельный предмет исследования в нау­gQ1- стал рассматриваться сравнительно поздно - в 20-30-е гг. XX в. Однако многие аспекты изучения этого феномена в большей или меньшей степени затрагивались представителями различных науч­ных направлений и школ в предшествующее время.

Это происхо­дило как при рассмотрении отдельных сторон культуры какого- либо народа, так и при попытках создания концептуальных по­строений. В последнем случае речь идет о выработке определенных концепций по философии истории и философии культуры.

Надо отметить, что на протяжении Нового времени в ряде фи­лософских разработок (например, работы Ш. Монтескье, Ж.Б. Ви­ко, И. Гердера, Г.В.Ф. Гегеля и др.) получила- развитие идея о «на­родном духе» какого-либо этноса. Ко 2-й половине XIX в. эта идея настолько утвердилась в науке, что в 1859 г. М. Лацарус и Х. Штейн- таль объявили о формировании нового научного направления - эт­нической психологии и издании по данной проблематике соответ­ствующего журнала (Гильтебрандт, 1865). Эта новая наука должна была заниматься, по мнению ученых, изучением народной души,

т. е. элементов и законов духовной жизни народов. В дальнейшем

это направление поддержали В. Вундт (1999, с. 197-308), ADw-p>Г.Г. Шпет (1989), Г. Лебон (1999), Р. Тард (1999, с. 255-408) и ряд других исследователей. В рамках этнопсихологии того времени сам термин «менталитет» еще не использовался, хотя логика рассужде­ний мыслителей позволяет предположить, что речь шла именно об этом явлении.

Не осталась без внимания указанная проблема и в отечествен­ной науке и философии. Несмотря на то, что ученые России в XIX - начале XX вв. непосредственно не использовали понятие «ментали­тет», в то же время некоторые аспекты этого явления ими все же от- рефлексированы. Так, для раскрытия духовной сEQgRABEMEOgRCBEMEQARL- общества они использовали, причем часто как синонимы, такие категории, как «национальный характер», «национальная душа», «националь­ное сознание». Структура национальной души раскрывалась иссле­дователями, в частности, на примере анализа духовного мира рус­ского народа (Дашковский, 2001ж, с. 161-164). Надо отметить, что традиция изучения русского национального характера была зало­жена выдающимися историками России XIX в. Н.М. Карамзиным,

С.М. Соловьевым, В.О.

Ключевским. Выработать философское и психологическое обоснование для исследований указанной про­блематики в рамках «психологической этнографии» попытались К.М. Бэр (1849), Н.И. Надеждин (1849) и К.Д. Кавелин (1872). Кульминацией в развитии этого направления явились работы таких отечественных религиозных философов конца XIX - начала XX вв., как Н.А. Бердяев, В.С. Соловьев, Л.П. Лосский, Г.П. Федотов, Л.П. Карсавин, В.В. Зеньковский и других мыслителей.

Прежде чем непосредственно переходить к анализу ментали­тета, необходимо коснуться этимологии этого слова. В русском языке «ментальное» имеет родство с древнерусским словом мьни- ти (мнить), которое появилось в результате изменения более ран­ней форме мьНти, и восходиEQg- к древнеславянскому мьпей - «мыс­лить, помнить, понимать», «держать в уме, не забывать», «чтить», «справлять поминки», «воображаемый, мыслимый». Указанному слову родственны лат. mens, mentis - «разум, рассудок»; греч. mnême - «память», др.-инд. manas - «ум» (Путилова, 1999, с. 19). В немецком языке слово mentalitat переводится как «склад ума, об­раз мыслей» (Немецко-русский основной словарь, 1993, с. 591). Именно от него обраENwQван в русском языке термин «менталитет». Во французском языке есть слово mentalite, что в переводе означает «направленность мыслей», «умонастроение», «ум», «умственные способности», «интеллектуальный уровень», «склад ума», «мыш­ление», «психика» и др. (Новый французско-русский словарь, 1997, с. 681). От французского mentalite и образовалась в русском языке категория «ментальность». В английском языке также есть анало­гичное по значению слово - mental, mentality, что переводится как «способность мышления», «интеллект», «склад ума», «умонастрое­ние» (Англо-русский словарь, 1969, с. 475). Таким образом, даже предварительное знакомство с этимологией слова «менталитет» по­казывает всю многогранность и расплывчатость его содержания. Та­кая изначальная неопределенность дефиниции дала импульс ученым для поисков более точного и глубокого определения понятия.

Надо отметить, что термин mentalete встречается уже в от­дельных работах Р. Эмерсона в 1856 г. (Волков, Поликарпов, 1999, с. 325-326). Кроме того, У. Раульф на основе анализа французской публицистики рубежа XIX-XX вв. пришел к выводу, что смысло­вой заряд слова mentalete образовался до того, когда оно находи­лось еще в пределах обыденного языка (Михина, 1991, с. 45-47). На рубеже веков данный термин получает определенное распро­странение в художественной литературе, в частности, его, использу­ет М. Пруст в своем романе «У Германтов» (Гуревич, 1993, с. 16-29). Принято считать, что в научный терминологический аппарат катего­рию mentalete одним из первых ввел французский психолог и этно­граф Л. Леви-Брюль после публикации своих работ «Les functions mentalas dans les societes inferieures» (1910) («Мыслительные (до­словно ментальные) функции в низших обществах») и «La mentalite primitive» («Первобытное мышление» (дословно первобытная мен­тальность) (Levy-Bruhl, 1973, p. 334-361; Леви-Брюль, 1996, с. 252­259). Однако важно отметить, что практически синхронно с Л. Леви- Брюлем, в 1912 г. Э. Дюркгейм публикует свою работу «Элементар­ные формы религиозной жизни», в которой он пришел к выводу, что ментальные состояния общестBDIEMA- есть не что иное, как коллективные представления (Дюркгейм, 1996, с. 509-438). В 20-е гг. XX в. мен­тальность как феномен психической жизни рассматривали Ш. Блондель и А. Валлон (Гуревич, 1993).

Таким образом, к концу 20-х гг. XX в. в гуманитарной науке был заложен фундамент для дальнейших исследований феномена mentalete. Нужно обратить внимание на то, что, начиная с Л. Леви- Брюля, категория mentalete (ментальность) стала употребляться не столько для характеристики особенностей типа мышления какого- либо социального объединения или этнической общности, сколько для отражения ее специфики в рамках конкретной исторической эпохи. В частности, проблемы ментальности первобытной эпохи разрабатывали П. Радин (1973, р. 374-379), Б. Малиновский (1996, с.

509-514), К. Леви-Стросс (1983, 1994, 2000). Изучением мен­тальностей людей других исторических периодов занимались осно­ватели и последователи французской исторической школы «Анна­лы» (см. обзор: Блок, 1986; Бродель, 1986; Февр, 1991; Гуревич, 1991, с. 501-541; Споры о главном..., 1993; История ментально­стей..., 1991; Филд, 1996, с. 7-20), а также представители других научных течений (см. обзор: European journal., 1994; Aries, 1988,

р. 167-190; Ollila, 1999, р. 7-18; History as social science, 1971; Hutton, 1999, p. 69-90; Foulquie, 1982, p. 434-435; Дашковский, 1999з, с. 142-142). Не останавливаясь на детальном анализе того содержания, которое вкладывалось исследователями в рассматри­ваемую дефиницию, следует обратить внимание на то, что практиче­ски никто из ученых не разграничивал понятия «менталитет» и «ментальность», используя для этого такие слова из западноевропей­ских языков, как mentality (английский язык), mentalete (французский язык), Mentalität (немецкий язык). Аналогичная ситуация наблюда­ется и в современной отечественной и зарубежной науке. При этом в литературе можно встретить не только использование как синонимов категорий «менталитет» и «ментальность» (что вполне объяснимо недостаточной философско-методологической разработанностью проблемы), но и характеристику указанных дефиниций с помощью понятий «национальный характер», «этническое сознание», «психи­ческий склад нации», «мировоззрение», «психология» и т.д. В то же время отдельные исследователи BD8EQAQ1BDQEPwRABDgEPQQ4BDwEMAQ7BDg- попытки установить содержание и соотношение терминов «менталитет» и «менталь­ность» (Полежаев, 1999, с. 138-141; Усенко, 1994, с. 3-7; Пушкарев, 1995, с. 158-166; Дашковский, 2002а; и др.).

Разграничить эти категории попытался О.Г. Усенко (1994,

с. 3-7), предложивший определять «ментальность» как универсаль­ную способность индивидуальной психики хранить в себе типиче­ские инвариантные структуры, в которых проявляется принадлеж­ность индивида к определенному социуму и времени.

Свое конкрет­но-историческое воплощение ментальность находит во множестве менталитетов различных эпох и нароAQв. Иными словами, если сле­довать логике автора, то индивидуальная ментальность, по сути де­ла, растворяется в социальном менталитете, что представляется не совсем реальным отражением действительности.

В рамках социологии попытку дифференцировать дефиниции «менталитет» и «ментальность» предпринял В.В. Козловский (1997, с. 32-43). Ученый на основе анализа этимологии слова «мен­талитет» предложил достаточно традиционное определение для этой категории как способа, типа мышления, склада ума. Эти ха­рактеристики проявляются в познавательном, эмоциональном, во­левом процессах и в особенностях поведения, дополняемых систе­мой ценностных установок, присущиERQ- большинству представите­лей конкретной социальной общности. Менталитет, по его мнению, выражает упорядоченность ментальности и определяет стереотип­ное отношение к окружающему миру, обеспечивает возможность адаптации к внешним условиям и корректирует выбор альтернатив социального поведения. В свою очередь ментальность, с одной стороны, - это способ повседневного воспроизводства, сохранения привычного уклада жизни и деятельности. С другой стороны, она представляет собой качество или группу свойств, а также же сово­купность когнитивных, аффективных и поведенческих характери­стик мышления индивида или группы. Однако в таком подходе присутствуют определенные методологические и логические про­тиворечия. Во-первых, В.В. Козловский указывает на то, EcEQgQ+ оба явления, «менталитет» и «ментальность», связаны с особенностями индивидуального и группового мышления. Само мышление харак­теризуется такими специфичными, хотя и взаимосвязанными чер­тами, как набор свойств, качеств, особый тип, способ мыслитель­ной деятельности. Во-вторых, по мнению ученого, ментальность не является психическим состоянием, а представляет собой социо­культурный феномен. Однако он отмечает, что она есть не что иное, как результат индивидуального психосоциального развития и интерперсонального взаимодействия, что явно имеет противоречие с вышеизложенным выводом автора.

В то же время В.В. Козловский (1997, с. 32-43) вполне справQ1BDQArQQ7BDgEMgQ+ указал на наличие диалектической взаимосвязи между феноме­ном менталитет и ментальность. Однако общий вывод исследователя о том, что менталитет и ментальность - «это многомерный феномен человеческого восприятия, представления, отношения и действия, который может быть описан в разных аспектах», размывает границы этих дефиниций настолько, что они практически сливаются друг с другом и теряют свою содержательную специфику.

Другой исследователь Л.Н. Пушкарев (1995, с. 158-166) при­шел к выводу, что менталитет имеет всеобщее, общечеловеческое значение (подобно таким категориям, как «мышление», «созна­ние»), в то время как «ментальность» можно отнесRCBDg- к различным социальным стратам и историческим периодам. Свои выводы исто­рик сделал на основе того, что с помощью суффикса -ность от ос­нов имен прилагательных образуются, как правило, существитель­ные, обозначающие признак отвлеченный от предмета, а также ка­чество либо состояние. Поэтому, по его мнению, «ментальность» можно рассматривать как признак мыслящего человека, характер­ный для данного лица (коллектива) в конкретное время.

В определенном смысле сходную точку зрения высказали Е.А. Ануфриев и Л.В. Лесная (1997, с. 24), которые отметили, «что в отличие от менталитета под ментальQQстью следует понимать частичное, аспектное проявление менталитета не столько в умона­строении субъекта, сколько в его деятельности, связанной или вы­текающей из менталитета... в обычной жизни чаще всего прихо­дится иметь дело с ментальностью., хотя для теоретического ана­лиза важнее менталитет». При этом исследователи сближают фе­номены менталитет и ментальность настолько, что в одном случае индивид обладает ментальностью, а в другом - менталитетом: «Ро­занов анализирует «Записки из подполья»; именно с позиции мен­тальности их безымянного героя, противопоставляя ее менталитету Алеши Карамазова».

Сложившееся терминологическое пртиворечие попытался разрешить Д.В. Полежаев (1999, с. 139-140), предложивший соот­несение ментальности и менталитета как части и целого. По его мнению, ментальность личности можно определить как глубинный уровень индивидуального сознания, как устойчивую систему жиз­ненных установок. Она отражает неповторимое, многообразное, динамичное в духовном мире и деятельности индивида, в то время как в категории «менталитет» фиксируется духовность общества в целом, прежде всего его идеологические принципы, вытекающие из особенностей социально-политической организации.

Таким образом, обзор основных подходов к рассмотрению ка­тегорий «менталитет» и «м1BD0EQgQwBDsETAQ9BD4EQQRCBEwAuw- показал, что исследовате­ли достаточно обосновано указывают на диалектическую взаимо­связь отмеченных явлений. В то же время в силу недостаточной философско-методологической разработанности проблемы пред­ложенные учеными подходы к дифференциации этих понятий не позволяют в полной мере установить специфику их содержания.

Определенным выходом из создавшегося положения может являть­ся использование на разных уровнях дефиниции «менталитет» (ин­дивидуальный менталитет, менталитет социальной группы (слоя), менталитет социума, этнический/национальный менталитет и т.п.), подобно тому, как это происходит, например, с понятием «созна­ниDUAuw- (индивидуальное, коллективное, национальное). Категорию «менталитет» предварительно можно определить как особый куль­турно-исторический феномен, отражающий индивидуально(со- циально)-психологическую специфику и духовное состояние субъ­екта (личность, социальная группа, этнос и т.д.) общественного бы­тия. При этом проявление менталитета осуществляется через раз­личные трансляционные механизмы в структурно-семиотических текстах культуры. Сама трансляция менталитета социально­исторического субъекта может происходить как на сознательном, так и на бессознательном уровне (коллективное бессознательное), поэтому изучение различных его проявлений в культуре позволяет проследить некоторые черты подсознания, лежащие в их основе. В этой связи для исследоgQwBD0EOARP- указанного явления и установления его отличий от ментальности наиболее оптимальным представляет­ся структурно-семиотический подход, достаточно хорошо разрабо­танный и апробированный представителями структурализма как у нас в стране, так и за рубежом (Леви-Стросс, 1983; Лотман, 2000; Мелетинский, 1995; Розин, 2001; European journal..., 1994; Sturrock, 1993). Однако ранее исследователи ограничивались рассмотрением главным образом отдельных явлений духовной культуры (религия, мифология, искусство), не применяя структурно-семиотический метод, а также разработки аналитической психологии по коллек­тивному бессознательному, к изучению феномена менталитета в целом. Между тем в рамках структурно-семиотического- психоана­лиза менталитет, как и другие социокультурные явления, можно рассматривать на двух взаимодополняющих уровнях: структурно­аналитическом и знаково-символическом. В первом случае иссле­дуются отдельные структурные составляющие менталитета. В пре­делах второго уровня дается семантическая и психоаналитическая интерпретация зафиксированного явления. При этом выявляется проявление архетипов коллективного бессознательного, что позво­ляет проследить скрытые особенности духовно-психологического развития социального субъекта в разные исторические периоды (Дашковский, 2002а-г).

Под категорией «ментальность», вероятно, можно понимать определенные универсAQ7BEwEPQRLBDU- базовые конструкты духовной жизни общества, формирующиеся в социокультурном пространстве в конкретные исторические периоды (например, «дух капитализма» (М. Вебер), «мыслительные (ментальные) конструкты первобытной эпохи (Л. Леви-Стросс), «психическая оснастка цивилизации/куль- туры средневековья, эпохи Возрождения (Л. Февр) и др.).

Изучение менталитета конкретного социального субъекта ос­новывается на комплексном подходе к широкому кругу социокуль­турных источников (Путилова, 1991, с. 7; и др.). Важное место сре­ди таких источников, особенно применительно к древним и сред­невековым обществам, отводится религиозно-мифологической сис­теме (ПозднPBDUEMgQw-, 1999, с. 14-23) и в целом мировоззрению. Именно эти элементы составляли основу картины мира личности, социаль­ной группы, общества и этнокультурного образования (Сорокин, 1992, с. 431-432; Постовалова, 1988, с. 44; Лурье, 1998, с. 86-88; и др.). Как справедливо заметил Х. Ортега-и-Гассет: «С момента по­явления на свет мы живем, погружаемся в океан обычаев, именно они - первая наиболее сильная реальность, с которой мы встреча­емся, они являются... нашим... социальным миром, тем общест­вом, в котором мы живем. Через этот социальный мир, или мир обычаев, мы и видим людей и мир предметов, видим универсум» (цит. по: Зыкова, 1978, с. 144). Итогом такого мировидения, транс­лирующегося через различные социокультурные тексты и являются соответствующие мифологические, религиозные, философские, BD0EMARDBEcEPQRLBDU- картины мира (Постовалова, 1988, с. 32).

Важно отметить, что в рамках изучения ментальности кон­кретной эпохи или цивилизации можно выделить, используя разра­ботки аналитической психологии, две основные линии развития: экстравертную и интровертную (Юнг, 1995, с. 402-495). Первая линия ориентирует развитие цивилизации на внешний мир, а вто­рая - на свою внутреннюю сущность, духовность и т.д. (Марков, 1996, с. 123; Баронин, 2000; и др.). Основанием для подобных про­екций индивидуальной психологии на социально-исторические субъекты является вывод К.Г. Юнга о том, что «психология от­дельного человека. соответствует психологии наций. То, что де­лает нация, то делаENQRC- и каждый человек, и пока он это делает, это делает нация. Лишь изменение установки отдельного человека ста­новится началом изменения психологии нации» (цит. по: Баронин, 2000, с. 101). Суть выделения двух основных линий заключается в

том, что как поведение индивидов, так и целых этно- и социокуль­турных объединений разных уровней (от союза племен до цивили­зации) можно в какой-то мере объяснить в терминах архетипиче­ской энергии. Так как архетипы всегда наполняются конкретным содержанием, то им свойственна амбивалентностM- и имманент­ность. Это находит проявление в символике творчества, ритуалов, мифов, сказок и других явлений культуры (Баронин, 2000, с. 58). Серьезные успехи в развитии данного направления уже достигнуты этнопсихологией в изучении народов Европы, Северной Америки, Африки, Ближнего и Дальнего Востока (Марков, 1996, с. 123; Ба­ронин, 2000, с. 130-204, 223-230).

Изложенные философско-методологические положения дают основания для изучения менталитетов отдельных социумов цен­трально-азиатских номадов (например, хунну, тюрок, кимаков, кыпчаков, монголов и т.д.). Не является в этом случае исключением и возможность реконструировать особенности менталитета «пазы- рыкскогgC7- общества (Дашковский, 2002а-г). Кроме того, практиче­ски все скотоводческие социумы номадов существовали в рамках особой кочевой цивилизации (Мартынов, 1989б). В этой связи вполне правомерно говорить о специфичном ментальном развитии (или иначе - ментальности) цивилизации кочевников Центральной Азии. Черты такой ментальности присутствуют в менталитетах конкретных социокультурных образованиях номадов, в том числе и в менталитете «пазырыкцев». Эти аспекты данной темы более под­робно будут рассмотрены в отдельных разделах.

Таким образом, изложенные в данном параграфе философско­методологические и методические принципы дают необходимую теQретическую основную и совокупность методических приемов для проведения комплексного изучения широкого круга источни­ков и реконструкции социальной структуры, системы мировоззре­ний и менталитета кочевников Горного Алтая пазырыкского вре­мени.

<< | >>
Источник: А.А. Тишкин, П.К. Дашковский. СОЦИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА И СИСТЕМА МИРОВОЗЗРЕНИЙ НАСЕЛЕНИЯ АЛТАЯ СКИФСКОЙ ЭПОХИ МОНОГРАФИЯ. 2003

Еще по теме 2.3. Возможности изучения менталитета древних обществ:

  1. Тема семинарского занятия № 19: Римское общество и государство в IV - V веках, проблема падения Западной Римской империи и гибели античной цивилизации.
  2. Древний Восток: государство и общество
  3. 2. ДИСКУССИОННЫЕ ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ В СОВРЕМЕННОЙ НАУКЕ О ДРЕВНЕЙ ИСТОРИИ
  4. 2. II ЕР ВЫ її ПУТЬ РАЗВИТИЯ ОБЩЕСТВ РА1ІПЕЙ ДРЕВНОСТИ
  5. Г). МИРОПОНИМАНИЕ ПА ГРАНИ ПЕРВОБЫТНОГО И ДРЕВНЕГО ОБЩЕСТВ
  6. Дьяконов И.М., Неронова В.Д., Свенцицкая И.С.. История Древнего мира, том 2. Расцвет Древних обществ. (Сборник), 1983
  7. Пути развития Древнего общества. Полис и возникновение античного пути развития.
  8. ЛЬЮИС Г. МОРГАН. Древнее ОБЩЕСТВО, 1935
  9. Глава первая ОРГАНИЗАЦИЯ ОБЩЕСТВА НА ОСНОВЕ РАЗЛИЧИЯ ПОЛОВ
  10. 1974 Новые аспекты изучения культуры Древней Руси
  11. § 7. Взгляды К. Маркса и Ф. Энгельса на древнее общество и эволюцию семейно-брачных отношений. Гипотеза Л. Г. Моргана
  12. А.В. Гарковик Институт истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВО РАН, г. Владивосток, Россия НЕУТИЛИТАРНЫЕ АРТЕФАКТЫ В КОМПЛЕКСАХ ПОЗДНЕГО НЕОЛИТА — РАННЕГО ПАЛЕОМЕТАЛЛА ПРИМОРЬЯ И ИХ ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ РЕКОНСТРУКЦИИ ДРЕВНИХ СОЦИУМОВ
  13. А. А. Никишенков МЕТОД СТРУКТУРНОГО АНАЛИЗА А. Р. РЭДКЛИФФ-БРАУНА И ПРОБЛЕМА ИЗУЧЕНИЯ ОТНОШЕНИЙ РОДСТВА В ДОКЛАССОВЫХ ОБЩЕСТВАХ
  14.   ГЛАВА 1 История археологического изучения территории древней Карелии
  15. Глава I. Теоретические проблемы изучения истории кочевнического общества
  16. ВВЕДЕНИЕ
  17. 1.1. Этнокультурная ситуация на территории Горного Алтая в I тыс. до н.э.: некоторые итоги реконструкций и перспективы исследования