<<
>>

I. Афины МЕЖДУ ДВУМЯ ПЕРСИДСКИМИ ВТОРЖЕНИЯМИ

Мильтиад стал настоящим «героем дня» в Афинах. Так называемый Мемориал Мильтиаду, воздвигнутый на месте, где решилась судьба Марафонской битвы, гарантировал его славу в последующих поколениях и был предназначен к тому, чтобы разжечь честолюбивые стремления многих афинян.

Это была удивительная награда от афинского народа, тем более что Мильтиад был человеком с неоднозначным прошлым: архонт-эпоним, в возрасте двадцати пяти лет или около того избранный в 524/523 г. до н. э. на эту должность при тираническом режиме Писистратидов, правитель Херсонеса в 516—510 и 496—493 гг. до н. э., олимпийский победитель в колесничных бегах, а по возвращении в Афины в 493 г. до н. э. представший перед судом по обвинению в установлении «тирании» над греками в Херсонесе, — впрочем, сумевший оправдаться. На вершине своей популярности он внес предложение, которое, судя по всему, было принято народным собранием осенью 490 г. до н. э.:[1201] атаковать островные государства, которые добровольно или вынужденно приняли сторону персов. Найти объяснение такой стратегии нетрудно. Датис и Артаферн показали, насколько уязвимы Афины для атаки с моря, и были все основания полагать, что персидский флот может вернуться с более крупными экспедиционными силами и обосноваться на Эгине, с тем чтобы затем осуществить высадку в Аттике. Наилучший способ обороны для Афин заключался в том, чтобы закрыть подходы, добившись господства над островными государствами на Кикладах (ту же стратегию Фемистоклу пришлось выработать осенью 480 г. до н. э.). Свой флот афиняне довели теперь до семидесяти кораблей при общей численности личного состава судовых команд в 14 тыс. человек (экипаж одной афинской триеры состоял из гребцов, рулевых, других матросов-специалистов, десятка корабельных гоплитов и нескольких лучников — всего приблизительно 200 человек. — А.З.), а также обеспечили средства, необходимые для содержания и технического обслуживания этого флота.
Командование афиняне доверили Мильтиаду, не придав ему других стратегов для коллегиального управления во время боевых действий. Возможно, Марафонская кампания научила их тому, что в системе коллективного командования имеются свои изъяны. Именно поэтому, вероятно, выбор острова, по которому следовало нанести первый удар, они предоставили самому Мильтиаду как опытному командиру и сильной личности.

Информация, сообщаемая Геродотом об этих операциях (VI. 132— 136), основывается на источниках, резко враждебных к Мильтиаду, и содержит много откровенно легкомысленных заявлений. Мильтиад предстает человеком, пообещавшим афинянам золотые горы и получившим от них полный карт-бланш[1202], а затем напавший на Парос по сугубо личным мотивам, поскольку пребывал в ссоре с паросской знатью. Менее предвзятая информация содержится в «Жизнеописании Мильтиад а» Корнелия Непота, который извлек ее, судя по всему, из сочинения аттидографа (историка Аттики) IV в. до н. э. Демона, а также во фрагменте Эфора, автора всеобщей истории, жившего в том же столетии. Из этих двух свидетельств предпочтение следует отдать тому, что сохранил Непот[1203]. Согласно ему, целью экспедиции были враждебные действия против островных государств, оказавших содействие персам;[1204] одни из этих островов Мильтиад захватил, а другие — принудил к союзу еще до того, как повернул к Паросу; произошло это, вероятно, в начале лета 489 г. до н. э.

Парос был одним из государств, предоставивших персам триеру с экипажем против Афин. Другими словами, он находился в состоянии войны с Афинами. Среди Кикладских островов Парос по значимости уступал только Наксосу, который к тому времени уже доказал свое отвращение к Персии, и Мильтиад мог взять под контроль всю центральную часть Эгейского бассейна, если бы ему удалось загнать Парос в круг своих сторонников. Но переговоры не увенчались успехом. Город был блокирован, воздвигнуты осадные сооружения, и решительный приступ уже поставил обороняющихся на грань капитуляции, когда вспыхнувпшй ночью где-то вдали огонь был воспринят обеими сторонами как сигнал, указывающий на приближение персидского флота.

Осажденные воспряли духом, а Мильтиад сжег деревянные навесы, применявшиеся как осадные сооружения, и отплыл прочь (Непот. Мильтиад. 7).

Кроме Непота и Эфора осаду Пароса описал также и Геродот. До этого афиняне всегда использовали блокаду, а не штурм; создается ощущение, что Мильтиад применил на Паросе те методы, которым научился благодаря своему опыту общения с персами[1205]. Передвижные навесы со скрывавшимися под ними воинами придвигались вплотную к стенам, в которых осаждавшие пробивали брешь или под которыми делали подкоп, но за ночь обороняющиеся исхитрялись заделывать любой пролом (Геродот. VI. 133.3), по-видимому, с помощью глиняных кирпичей. На двадцать шестой день осады паросцы уже было пошли на переговоры и даже согласились сдаться, однако отказались от этого, увидев свет в ночи, принятый ими за персидский сигнальный огонь. Отсюда пошла поговорка о «паросцах, не держащих данное слово» (avarcapiaCeiv — «нарушать договоры подобно паросцам». — Эфор. FGrH 70 F 63). По иронии судьбы, тревога была ложной: на материке просто горела роща.

Отплытие Мильтиад а Геродот объясняет не ночным огнем (о котором вообще не упоминает), а вмешательством Аполлона. Это была замысловатая история, которую, как утверждает Геродот, рассказывали одни только паросцы (VI. 134). В кратком пересказе сюжет выглядит так. Аполлон внушил одной служке при храме подбить Мильтиада на явное нечестие: чтобы взять Парос, ему-де нужно пробраться тайком в пределы священного участка Деметры Фесмофоры, богини исключительно женских ритуалов, и коснуться там чего-то неприкосновенного либо совершить какое-то иное кощунство. В результате Мильтиада во мраке ночи охватил беспричинный ужас и он, неудачно спрыгнув с ограды священного участка, повредил бедро или колено. Именно эта травма заставила его отступить от Пароса. Данная история затрагивала религиозные чувства Геродота и, по общему мнению, носит неисторичный характер, всего лишь показывая, сколь сильно паросцы хотели очернить имя Мильтиада.

В Афины Мильтиад вернулся больным, поскольку от раны (полученной им скорее всего во время боевых действий, нежели при прыжке с ограды: Непот. Мильтиад. 7) пошла гангрена. Враги привлеки его к суду по обвинению «в сознательном введении народа в заблуждение», что считалось одной из форм государственной измены (продосия). Дело рассматривалось перед судом народа, то есть перед народным собранием в полном составе, а обычным наказанием за такое преступление была смертная казнь путем «сбрасывания в пропасть» (см. выше, с. 400). Мильтиада признали виновным. Подробности неизвестны, за исключением того, что он обвинялся в получении взятки от персов. Обвинителем был Ксантипп — честолюбивый политик, связанный узами брака с кланом Алкмеонидов. Нет сомнений, что в осуждении Мильтиада сыграло свою роль безжалостное тщеславие его политических противников (см. выше, с. 410).

Вне зависимости от того, справедливы ли были выдвинутые обвинения, — а мы не можем дать им оценку, — в это время Мильтиад страдал от болезни, ему было около шестидесяти лет и он не мог самостоятельно защищаться на суде. Поскольку он отлично послужил Афинам, подчинив городу Лемнос и одержав блестящую победу при Марафоне, народное собрание отменило приговор, по которому его полагалось «сбросить в пропасть» (Платон. Горгий. 516е), но вынесло постановление о штрафе в 50 талантов — огромная сумма, которую заплатил сын осужденного — Кимон. Сам Мильтиад умер от гангрены. Суверенному народу хватило такта, чтобы не снести монумент в честь Мильтиада на Марафонском поле.

Конец Мильтиада иллюстрирует высказанную Аристотелем максиму [Политика. 1302Ы5): когда человек достигает исключительного положения, опасность его превращения в «монарха» (fxovapxo^, т. е. диктатора, авторитарного правителя) вызывает раздор в государстве. Нет никакого сомнения, что народ взирал с подозрением на любую выдающуюся личность — на Мильтиада, Фемистокла, Кимона, Перикла, Алкивиада, если ограничиться лишь несколькими именами, — а когда возникало хоть какое-то подозрение, это вело к предъявлению судебного иска по обвинению в коррупции или государственной измене.

В то же самое время лица, претендовавшие на политическую власть, но не обладавшие престижем выдающегося лидера, всегда были готовы продвигаться вперед, беря на себя роль обвинителей в судебных процессах, как, например, Ксантипп в данном случае. Здесь было бы неправильно говорить о партийной политике или навешивать партийные ярлыки; дело в том, что в таких небольших сообществах, как Афины с их системой прямого демократического правления, политики находились в непосредственном контакте с народом. Каждый из них защищал свой политический курс на каждом народном собрании. Прежде всего они были личностями; если они и образовывали какие-либо товарищества, то делали это лишь ad hoc [лат. «по данному конкретному случаю»] и очень легко их распускали. В 489 г. до н. э. народ определенно потерял доверие к Мильтиаду, и его соперники набросились на него. Но падение самого Мильтиада привело также и к неодобрению проводившейся им политики — курсу на военно-морское давление на Этну как способу противостояния персидской угрозе, а в более широком плане — неодобрению политики войны a Voutrance [фр. «до последнего предела», «до последней капли крови»] с Персией.

Какую позицию должен был занять народ по отношению к Персии? Поскольку было известно, что Дарий собирает силы и готовится к большой войне, по всей видимости, против Афин и против любого другого государства, которое пожелает прийти им на помощь, настоятельно требовалось скорое решение. Наилучшими посредниками в деле примирения с Персией были члены семьи Писистратидов и их «друзья» (cptXoi — «друзья», возможно, в смысле персональных кровнородственных связей и брачных уз[1206]), ибо некоторые члены этой семьи находились при Дарии и были у него в милости. Группу лиц, желавших сотрудничать с Персией, возглавляли члены влиятельного клана Алкмеонидов, которые, как многие считали, во время Марафонской битвы готовы были выдать город Датису и Артаферну (Геродот. VI. 121.1). Мотивация Алкмеонидов была, несомненно, сложной: соперничество с военными вождями, в особенности с Мильтиадом, убежденность, возможно искренняя, в том, что Персия непременно победит, а также стремление возглавить любое правительство, которое установят в будущем персы.

Умиротворение должно было казаться им наиболее желательным политическим курсом. Возможно, определенная часть простого народа также надеялась на компромисс с Персией — всем было известно, что строптивых эретрийцев персы депортировали в район зловонных нефтяных скважин в Сузиане, лишив этих несчастных всяких шансов вновь увидеть острова Эллады. Никто не желал разделить их судьбу, которую впоследствии Платон весьма красочно описал так:

Шумно бурлящие волны Эгейского моря покинув,

Здесь мы навеки легли средь Экбатанских равнин.

Нас не забудь, о Эретрия наша, прощайте, Афины,

Доблестный город-сосед! Милое море, прощай!

[Пер. О. Румера)

С другой стороны, те, кто склонялся к сопротивлению, энергично старались выкорчевать в своем городе любую исходившую от соглашателей угрозу и утвердить и претворить в жизнь свой собственный политический курс.

В этот критический момент в качестве способа решения проблемы обратились к «суду черепков» — остракизму (см. выше, с. 402). В 488/487 г. до н. э. Гиппарх, сын Харма, архонт-эпоним 496/495 г. до н. э., а теперь лидер семьи Писистратидов, вместе со своими «друзьями» был подвергнут остракизму на десять лет; в 487/486-м то же произошло с Мегаклом, сыном Гиппократа, главным членом алкмеонидовского клана; в 486/485-м таким же образом изгнали другое лицо, принадлежавшее к одной из указанных группировок. Из этого становится понятным, что к 485 г. до н. э. афиняне твердо решили не искать компромисса с Персией. Между тем в 487/486 г. до н. э. народное собрание приняло закон, который ослабил позиции архонтов, являвшихся до того времени наиболее влиятельными должностными лицами в исполнительной власти: отныне они стали ежегодно избираться жребием из числа 500 кандидатов, отобранных собраниями в демах (которых было около 140, т. е. в среднем каждый дем избирал трех кандидатов)[1207]. Переход от практики прямых выборов (Аристотель. Афинская полития. 22.5) к смешанному способу (выборы и жеребьевка) делал невозможным для любого лица, каким бы популярным и влиятельным оно ни было, рассчитывать на гарантированное получение должности архонта; а если человек получал назначение, то им он был обязан поддержке всего лишь какой-то части населения дема (в одном деме проживало в среднем только 200 граждан) и случайному жребию (за что отвечала исключительно удача либо божественная воля, в зависимости от того, как смотреть на этот вопрос), в то время как прежде архонт поддерживался большинством всего гражданского населения как наилуч- пшй муж своей филы. Этот закон устранил одну из лестниц, по которой ранее можно было достичь положения, характеризующегося исключительным превосходством (см. выше, с. 386—387).

Прямым результатом изменения статуса архонтов стало превращение стратегии в должность, наиболее желаемую для честолюбивых людей. Дело в том, что десять стратегов, по одному от каждой филы, избирались народным собранием, с тем чтобы в течение года они исполняли должностные обязанности в качестве коллегии, отвечавшей за дела, связанные с сухопутным войском и военно-морским флотом; кроме того, один или несколько из их числа выбирались народным собранием в качестве командующего любой боевой операцией, решение о проведении которой примет данное собрание. Более того, не существовало никаких препятствий для переизбрания из года в год на эту должность одного и того же лица. В современных демократиях передача самых престижных и влиятельных государственных функций, от премьер-министра к наиболее популярному генералу, может быть интерпретирована как шаг на пути к военной диктатуре. Однако афинская демократия имела свое предохранительное средство: полководец был здесь не профессиональным солдатом, а гражданским лицом; под его командой не было никаких граждан до того момента, пока его не назначат для проведения конкретной операции (и даже после этого он мог иметь рядом с собой до девяти коллег, как Мильтиад при Марафоне); стратег был всего лишь одним в коллегии десяти, занимавшихся всеми делами, связанными с гражданской обороной и внутренним порядком; и любая ошибка или дурное исполнение своих обязанностей могли немедленно вызвать подозрения и предъявление иска перед народным собранием, что в 489 г. до н. э. всему греческому миру продемонстрировал случай с Мильтиад ом. Но и при таких обстоятельствах передача полководцам важнейших функций по управлению государством таила в себе опасности. Однако в период чрезвычайного положения национального масштаба, когда нападение со стороны гораздо более сильного государства являлось неизбежным, они считались приемлемыми.

В 486 г. до н. э. случилась отсрочка. Восстал Египет, так что Дарий переключил внимание на юг. В конце этого года он умер; ему наследовал Ксеркс, сын Дария и Атоссы, дочери Кира Великого. В 485 г. до н. э. Ксеркс усмирил восстание в Египте, а в 484-м ввел здесь суровый режим управления и оскорбил религиозные чувства египтян нечестивыми действиями. Так что не было никакого очевидного указания на то, что над Элладой нависла угроза вторжения, и так продолжалось вплоть до 483 г. до н. э., пока инженеры Ксеркса не начали рыть канал через перешеек на Афонском полуострове.

Возможно, в эту трехлетнюю передышку 486—484 гг. до н. э. случались какие-то вооруженные конфликты в незавершенной войне между Афинами и Эгиной (см. выше, с. 413). В 490 г. до н. э. афиняне поместили уцелевших эгинских «демократов» в укреплении в районе Суния, и отсюда эти последние вели партизанскую войну против Эганы. Правители острова не предпринимали никаких действий во время кампании Да- тиса и Артаферна и во время морского наступления Мильтиада, который, несомненно, побеспокоился о том, чтобы не дать возможности эгинским кораблям осуществить какую-нибудь провокацию. Но после его смерти и до 483 г. до н. э. на море, несомненно, происходили столкновения, в которых эгинский военно-морской флот вновь доказал свое превосходство над флотом афинским (этот вывод мы можем сделать из сообщений Геродота, VII. 144.1—2, и Фукидида, I.14.3[1208]), и ведение этой войны превратилось в важную проблему афинской политики. Ясно, что без усиления собственного флота путем значительного увеличения государственных расходов Афины не могли надеяться на победу над Эгиной.

Такое усиление было крайне необходимо и в том случае, если Персия планировала осуществить повторное морское вторжение в Аттику. Впрочем, в 486—484 гг. до н. э. из факта задержки персидских действий можно было сделать вероятный вывод о том, что в перспективе следует ожидать вторжения не по морю, а по суше. Это стало почти очевидным, когда в 483 г. до н. э. начались работы по строительству канала на перешейке Афонского полуострова. Если персы собирались вторгнуться по суше, значит, решающее сражение следовало ожидать тоже на земле. И в этом случае Афинам, возможно, надлежало бы в большей степени заняться своим сухопутным войском, нежели военно-морским флотом.

В 485/484 г. до н. э. Ксантипп, обвинитель Мильтиада, был подвергнут остракизму, а в 483/482-м та же участь постигла, вероятно, и Аристида (Плутарх. Аристид. 8.1), являвшегося архонтом-эпонимом 489/488 г. до н. э., когда эта должность еще замещалась путем избрания народом; в день Марафонского сражения Милыиад доверил ему охрану персидского лагеря и захваченной добычи. Аристотель обращает внимание на то, что Ксантипп и Аристид (а также, возможно, и другие) не были связаны с первой группой лиц, ставших жертвами остракизма, то есть с группой, подвергнувшейся изгнанию в период с 488 по 485 г. до н. э. Государственным мужем, изолировавшим своих политических противников с помощью этой серии изгнаний и в результате ставшим в 483/482 г. до н. э. афинским лидером, был Фемистокл (архонт-эпоним 493/492 г. до н. э.), который после этого смог провести в жизнь морскую программу. Различие между Ксантиппом и Аристидом, с одной стороны, и Фемистоклом — с другой, проходило не по вопросу об умиротворении или о сопротивлении; расхождение касалось выбора наилучшего способа подготовки к сопротивлению. В 481/480 г. до н. э., когда был сделан решительный шаг в деле наращивания флота, а вторжение было уже неминуемым, все лица, подвергшиеся остракизму, были возвращены на родину (Аристотель. Афинская полития. 22.8).

Новый свет на проблему остракизмов 488—482 гг. до н. э. был пролит благодаря американским раскопкам на Агоре и немецким — в районе Керамик в Афинах (см. выше, с. 406). Много сотен остраконов, то есть черепков от битой глиняной посуды с надписанными на них именами кандидатов на остракизм, было найдено для данного периода, и эти находки привели к определенным выводам, которые нужно рассматривать лишь как предварительные, поскольку полученные данные являются не статистическим «поперечным срезом» остраконов, участвовавших в процедурах голосования по остракизму [— остракофориях] в 488—482 гг. до н. э., а представляют собой случайную выборку. Остраконы с именем Фемисток- ла встречаются гораздо чаще черепков с именем любого другого кандидата; это должно означать, что при проведении всех остракофорий этих лет какая-то часть афинского общества неизменно рассматривала Феми- стокла как человека, которого следует подвергнуть изгнанию. Следующие по массовости результаты принадлежат двум Алкмеонидам (Кал- ликсену, сыну Аристонима, и Гиппократу, сыну Алкмеонида). Один из них мог стать жертвой остракизма в 486/485 г. до н. э.; но, согласно другому предположению, в этом году был изгнан Каллий, сын Кратия. Многочисленные остраконы содержат имя Аристида; они, вероятно, относятся к разным годам, а не только к тому, в который он стал жертвой. Если говорить в целом, то на остраконах, вброшенных, вероятно, при проведении шести остракофорий в эти годы, сохранились имена приблизительно тридцати лиц. Эти данные подкрепляют мнение, согласно которому политическая борьба в то время не была организована в форме узкой партийной системы.

Случалось, рядовые участники голосования подкрепляли надписи на черепках эмоциональными комментариями: «Калликсен — предатель», «Аристид, сын Лисимаха, — пинающий просителей» или «Среди нечестивых пританов Ксантипп, сын Арифрона, [как] настаивает сей черепок, самый преступный»[1209]. Уникальная находка компактной группы остраконов, похоже, указывает на то, что четырнадцать человек вписали для неграмотных граждан в 191 черепок имя Фемистокла. Это делает не столь невероятной хорошо известную историю о том, как один не обученный письму афинянин попросил не узнанного им Аристида написать его, Аристида, имя на своем черепке. «Какую обиду нанес тебе Аристид?» — спросил тот. «Да никакой, но мне надоело слышать, как все вокруг только и называют его Аристидом Справедливым». Аристид взял черепок и, ничего не сказав, написал свое имя (Плутарх. Аристид. 7.5—6). Данный случай заставляет вспомнить (см. выше, с. 404), что и принятие решения о проведении остракофорий (что, возможно, происходило раз в год), и само голосование черепками имело место на народном собрании без каких-либо публичных дебатов. Таким образом, не существовало никакой возможности для очернительства оппонентов на публике, а это делало процедуру остракизма не столь дискредитирующей для жертвы и не столь злоязычной для всех заинтересованных лиц.

Результат этой серии остракизмов был очевиден. Афиняне выбрали себе своего «Черчилля» не после, а до того, как начались военные действия, поэтому им и удалось вовремя вооружиться. Фемистокл, сын Не- окла и, возможно, женщины неафинского происхождения, принадлежал к хорошей, хотя и ничем не примечательной афинской семье, проживавшей в сельском деме Фреаррах; уже к 493/492 г. до н. э., когда он был избран на должность архонта-эпонима и взялся за проведение своего курса на развитие и укрепление военно-морской базы в Пирее, он обладал солидным богатством (Фукидид. 1.93.3). Фемистокл взрослел вместе со свободной демократией и был противником сторонников тирании. В 483/482 г. до н. э. он продемонстрировал силу своего убеждения. Афиняне имели обыкновение распределять между гражданами любые доходы, получаемые от принадлежавших государству серебряных рудников в Лаврио- не, а в этом году неожиданно открытое месторождение в Маронее, в районе Лавриона, принесло огромную сумму (сообщение Геродота (УП. 144.1, в сочетании с V.97.2) о пятидесяти талантах предпочтительней, чем атти- дографическая традиция о ста талантах, сохраненная у Аристотеля [Афинская политик. 22.7) и у Полнена (1.30.6)). Фемистокл смог убедить народное собрание проголосовать за направление этой суммы, а по всей видимости, и других денежных средств (Геродот сообщает, что в казне имелись крупные накопления), на строительство боевых кораблей числом в две согни. Геродот, вероятно, точен относительно количества судов, поскольку даже после большого урона, нанесенного афинскому флагу при Арте- мисии, Афины и их колонисты из Халкиды имели 200 кораблей в битве при С ал амине, состоявшейся десятью днями позже. Данные Геродота заслуживают больше доверия, нежели аттидографическая традиция, которая сообщает о ста новых кораблях подобно тому, как она сообщает о ста талантах. В этом деле участие принимали в какой-то форме и богатые афиняне, возможно, внося деньги на постройку корабельных корпусов: Геродот упоминает, что Клиний, богатый афинянин, предоставил средства на такое строительство и затем командовал «своим собственным кораблем» (УШ.17; ловкий прием с выдачей денег взаймы, который Фемистокл, согласно Аристотелю [Афинская политик. 22.7), применил в отношении богатых граждан, выглядит анахронистически).

Источники единодушны в том, что Фемистокл убедил народное собрание построить корабли для войны с Эгиной (см., например: Фукидид. 1.14.3). В тот момент, когда он вносил свое предложение, эта война была «в самом разгаре» (Плутарх. Фелшстокл. 4.1) и завершилась только с образованием Эллинского союза в конце 481 г. до н. э.; в эти годы Эгана являлась «вождем островитян» (Там же) и в таковом качестве фигурировала у Евсевия в так называемом «Списке талассократий [морских держав]». Особенно выразительны слова нашего лучшего источника — Геро

дота: «Эта самая война с Эгиной заставила афинян превратиться в мореходов» (VII. 144.2). Имеется в виду, что они не только построили две сотни кораблей, но и овладели морскими навыками, благодаря чему превратились в «мореходов» до окончания Эгинской войны, то есть до образования Эллинского союза. Оказалось, что Фемистокл, построив огромный флот, который, вероятно, втрое превысил эгинский, решил задачу Мильтиада мирными средствами.

Обнаружение серебра упомянуто в «Персах», поставленных Эсхилом в 472 г. до н. э. Когда Атосса, мать Ксеркса, спрашивает, обладают ли Афины средствами для ведения войны, следует ответ: «Есть серебряная жила в тайниках глубоких недр» (238; пер. Вяч. Иванова). Но одного серебра было недостаточно. Афины нуждались в качественном корабельном лесе, получить который можно было лишь из отдаленных ретонов — либо из Македонии, подвластной Персии, либо из северо-западных областей, доступ к которым имели Коринф и Керкира. От Геродота мы знаем, что Александр, царь Македонии, незадолго до 480 г. до н. э. был почтен афинянами как «гостеприимен и благодетель города» (УШ. 136.1). Поскольку эта честь обычно предоставлялась за оказанные услуга, вполне правдоподобным кажется допущение, что Александр поставлял лес из Пиерии в южной Македонии именно для целей войны с Эгиной. В то же время он поддерживал самые лучшие отношения со своим персидским господином. Сестра Александра, Гигея, родила высокопоставленному персидскому военачальнику Бубару сына Аминту, а этот Бубар являлся одним из двух командиров, которым было поручено провести канал через перешеек на Афонском полуострове и навести мост через Стримон. Александр показал, как можно поддерживать хорошие отношения с обеими сторонами, что позднее предстояло продемонстрировать самому Фемистоклу. 

<< | >>
Источник: Под ред. ДЖ. БОРДМЭНА, Н.-ДЖ.-Л. ХЭММОНДА, Д-М. ЛЬЮИСА,М. ОСТВАЛЬДА. КЕМБРИДЖСКАЯИСТОРИЯ ДРЕВНЕГО МИРА ТОМ IV ПЕРСИЯ, ГРЕЦИЯ И ЗАПАДНОЕ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕОК. 525-479 ГГ. ДО И. Э.. 2011

Еще по теме I. Афины МЕЖДУ ДВУМЯ ПЕРСИДСКИМИ ВТОРЖЕНИЯМИ:

  1. I. Афины МЕЖДУ ДВУМЯ ПЕРСИДСКИМИ ВТОРЖЕНИЯМИ
  2. Держава Гелона и битва при Гимере