<<

Битва при Акции

„Сражение, долго сомнительное,— пишет Дион Кассий (L, 33),— окончилось таким образом: Клеопатра, корабль которой стоял на якоре позади сражающихся и был бросаем волнами, не могла выдержать наступления решительного момента, который замедлил.
Пожираемая женским нетерпением, достойным египтянки, как вследствие беспокойства, так долго державшего ее в напряженном состоянии, так и вследствие неопределенности исхода дела, Клеопатра решилась бежать и дала сигнал к бегству своим подданным. Повинуясь этому приказанию, египтяне немедленно распустили свои паруса и пустились в открытое море, подгоняемые попутно дувшим ветром Антоний, убежденный, что не приказ Клеопатры, а страх, результат поражения, заставил их бежать, последовал за ними. Уныние и смятение овладело остальными солдатами...” Плутарх (Ant., LXXIID в свою очередь рассказывает: „Битва была еще нерешенной, и победа сомнительной, как вдруг шестьдесят кораблей Клеопатры распустили паруса для бегства и начали уходить, прорвавшись через сражавшиеся суда; так как они занимали позицию позади больших судов Антония, то, проходя через боевые линии, они произвели беспорядок. Смотревшие на них обе враждебные стороны увидали с величайшим изумлением, что суда, подгоняемые попутным ветром, повернули к Пелопоннесу. Тогда Антоний, несомненно доказав, что не обладал умом ни полководца, ни храброго человека, ни даже здравым смыслом, оправдал чьи-то слова, сказанные в шутку, что душа влюбленного живет в чужом теле. Увлекаемый женщиной, составлявший с ней как бы одно существо и вынужденный следовать всем ее маневрам, Антоний, как только увидал, что корабль Клеопатры распускает свои паруса, забыл все, предал тех, кто сражался и умирал за него, пересел на пентеру вместе с Александром сирийским и Сцеллием и погнался за женщиной, которая губила его и должна была скоро погибнуть и сама”. Таков в изложении двух античных историков рассказ о битве, являвшейся заключительным событием великих гражданских войн Рима; рассказ странный и романтичный, очаровавший поэтов и поставивший в затруднение историков.
Без сомнения, безумие и нелепость играют большую роль в эпохи социального распада; но имеем ли мы право по одному этому соображению допустить, что в напряженный момент истории конца республики генерал мог бросить свою армию в битве. которая обещала стать решающей в этой ожесточенной борьбе, чтобы последовать за своей любовницей? Странность кажется слишком большой даже для эпохи разложения. Недавно французский адмирал Jurien de la Gravfere 1180 и немецкий профессор Кромайер1181 доказали, опираясь на тексты Плутарха и Диона, что бегство было заранее намечено царицей и триумвиром. Поэтому в начале боя Антоний уже знал, что Клеопатра отплывет, и обещал последовать за ней. Факт очень важный, ибо он разрушает легенду о «женском нетерпении, достойном египтянки», которым будто бы была охвачена Клеопатра во время битвы. Остается объяснить, зачем Антоний и Клеопатра задумали и предприняли это бегство. Адмирал Jurien de la Gravfere, изучавший эту кампанию с военной точки зрения, видел в бегстве выполнение стратегического плана, вкушенного Антонию опасным положением его армии и флота. Клеопатра, по мнению адмирала, убедила Антония перенести войну в Азию; так называемое бегство было только отступлением с целью завлечь врага на более благоприятное поле битвы. Но имеются два возражения. Во-первых, не доказано, что положение армии и флота Антония было столь печально, как предполагает ученый адмирал. Кроме того, почему Антоний и Клеопатра бежали, не дожидаясь конца боя? Действительно ли Антоний намеревался, как хочет уверить адмирал, «прорваться через неприятельскую линию, если бы она преградила ему путь»? Антоний должен был тогда двинуть против флота Октавиана весь свой флот, а не только египетскую эскадру Клеопатры. Эти легкие и маленькие суда не способны были пробить плотные ряды врагов; они могли только проскользнуть между трирем и спастись благодаря своей быстроходности, что гораздо более походит на бегство, чем на атаку. Рассказы обоих историков содержат только легенду. С помощью любовного романа они думают упростить очень сложную историю, в которой действует одна из самых темных и ужасных сил социальной жизни.
Эта сила — противоречие, проявляющееся как политическая необходимость в те эпохи, когда социальные силы борются друг с другом, причем ни одной не удается окончательно одержать победу. Все политические комбинации должны тогда покоиться на частичном и временном примирении того, что по природе своей непримиримо, и это примирение становится законом политики, а вместе с тем и законом жизни и смерти. Вначале оно является условием успеха, в конце же становится причиной неизбежной гибели. Гордые создания смелых и изобретательных умов или вульгарные средства заурядных политиканов, все эти комбинации подобны треснувшим башням, первичной трещине в которых, несмотря на все людские усилия, суждено постепенно расширяться вплоть до того момента, когда рухнет вся башня. Битва при Акции была только заключительным крушением политики, начавшейся с противоречия. Между началом и катастрофой протекает наиболее интересная часть жизни Антония, и нужно кратко ее рассмотреть, чтобы понять его странную судьбу. * * * Храбрый, но не отличавшийся особым умом, хороший солдат, но средний генерал, заурядный государственный деятель, гуляка, предававшийся всяким излишествам,— таков вердикт истории об Антонии. Его великая вина состояла в том, что он был побежденным, и потомство было сурово к нему. Однако Цезарь держался о нем, по-видимому, иного мнения. Он отличает Антония еще в его молодые годы; он ободряет его, привлекает к своим последним галльским кампаниям и относится к нему как своему помощнику в трудных делах гражданских войн. Назначенный после Фарсалы magister equitum, или вице-диктатором Италии, Антоний не отличился блестящим управлением, ибо в 47 году сперва позволил разразиться в Риме революции, а потом подавил ее с излишней жестокостью. Можно, однако, сомневаться, чтобы и другим лицам, исключая Цезаря, удалось лучше управлять в столь сложной ситуации. Сам Цезарь, сперва рассердившийся на Антония, потом примирился с ним, назначил его консулом и осыпал милостями его фамилию. Снова допущенный в круг самых интимных друзей Цезаря, Антоний в течение последних месяцев жизни диктатора стал его доверенным лицом; будучи осведомлен о всех его проектах, он мог после убийства в ночь с 15 на 16 марта завладеть всеми его бумагами и, вероятно, один знал всю их важность.
В последовавших за смертью Цезаря политической борьбе и гражданских войнах Антоний, без сомнения, допустил много ошибок, но он вышел победителем из всех этих столкновений, дав множество доказательств своей замечательной энергии. Он вовсе не разделил с Октавианом победу в обеих битвах при Филиппах: он один разбил Кассия в первой и Брута во второй битвах. Сами столь строгие к нему, античные историки допускают, что до битвы при Филиппах он был серьезным человеком и что он начал изменяться к худшему только после знакомства в Тарсе с Клеопатрой зимой 41—40 годов. Эта роковая встреча, в которой Плутарх (Ant., 37) усматривает пролог знаменитого любовного романа, так описана греческим историком: «Клеопатра спокойно плыла по реке Кидн на корабле с вызолоченной кормой, с пурпурными парусами, с серебряными веслами; движение весел управлялось звуками флейт, к которым примешивались звуки кифар и дудок. Она лежала под крытым золотом балдахином, одетая так, как рисуют на картинах Афродиту; по сторонам ее стояли одетые, подобно эротам, мальчики с опахалами, чтобы освежать ее; самые красивые из ее рабынь в костюмах нереид или харит стояли у руля, другие — возле снастей. Берега реки были полны чудесным ароматом от возжигающихся на корабле курений и покрыты огромной толпой, сопровождавшей Клеопатру и выходившей из каждого города, чтобы насладиться необычайным зрелищем. Народ, бывший на площади, бросился ей навстречу, и Антоний один остался на трибунале, зде он давал аудиенции; распространился слух, что Афродита идет к Дионису для блага Азии. Антоний тотчас же послал ей приглашение на обед, но она просила его прийти к ней. Антоний, чтобы показать ей свою любезность и вежливость, отправился к ней. Он нашел у нее неслыханно пышные приготовления, но больше всего его поразило огромное количество светильников, которые были зажжены со всех сторон и, подвешенные к потолку или стенам, образовывали удивительно симметричные квадратные и круглые фигуры»... Триумвир влюбляется в прекрасную царицу Египта, следует за ней в Александрию, весело проводит с ней там зиму 40 года и под влиянием своей безумной страсти начинает совершать всякого рода безумства.
Однако нетрудно доказать, что эффект внезапного появления Клеопатры существовал только в воображении древних историков. Антоний не был человеком, способным отказаться от подарков, которые хотела сделать ему Клеопатра, но в 40 году он пробыл в Александрии всего несколько месяцев. В начале 40 года, при первом известии о движении парфянской армии на Сирию, он оставил царицу и Египет и в течение трех следующих лет не только не виделся с Клеопатрой, но с удивительной энергией, вовсе не думая о ее любви, занимался своим великим проектом завоевания Парфии. Тысячи раз повторяли и еще повторяют, что Август был наследником Цезаря в истории мира, что он окончил или выполнил то, что его приемный отец начал или задумал. Это, по моему мнению, грубая ошибка, препятствующая истинному пониманию обоих соперников последней гражданской войны, Октавиана и Антония. Если истинным наследником политического деятеля является тот, кто стремится к выполнению его планов, то дух Цезаря продолжал действовать в Антонии, а не в Октавиане. В последние два года жизни Цезарь, занятый преодолением тяжелого политического и экономического положения, созданного гражданской войной, надеялся найти разрешение всех затруднений в завоевании Парфии. Эта великая война должна была дать его правительству моральную силу, которой ему недоставало по причине его революционного происхождения, а также доставить средства, необходимые для преодоления ужасного экономического кризиса, в котором билась империя. В начале 44 года Цезарь с большой энергией работал не над реорганизацией империи или основанием монархии, а над подготовкой к войне с парфянами, планы которой, составленные диктатором, Антоний вечером 15 марта унес к себе вместе с другими бумагами Цезаря. Таким образом, другие наследовали имя и богатство Цезаря, Антоний же овладел последней великой идеей покойного. Занятый на протяжении двух лет борьбой с заговорщиками, он не мог тотчас же воплотить ее, но когда положение, трудное уже при жизни Цезаря, еще более ухудшилось после его смерти, он убедился, что овладеть ситуацией он сможет только при помощи золота и престижа, приобрести которые возможно лишь завоеванием Парфии.
Силы распада, которые Цезарь, хотя и с большим трудом, мог еще сдерживать, овладели всей империей. Законы, традиции, учреждения потеряли почти весь свой прежний авторитет; сами боги старились в своих разрушающихся храмах, была только одна организованная сила: большие армии разбойников, набранные для ведения гражданской войны. Было очевидно, что если один человек, партия или какое-либо учреждение не приобретет авторитета в глазах масс, то полный хаос приведет к катастрофе. Антоний рассчитывал приобрести этот авторитет войной с Парфией; эта его надежда была блестящим доказательством его энергии. Неужели возможно видеть в человеке, который осмеливался взяться за такое грандиозное предприятие, только гуляку, до безумия влюбленного в египтянку? Вместо того, чтобы подобно Октавиану приобрести самое высокое положение путем мелких интриг и насилия, он предпочел завоевать его великим предприятием, полным опасностей. В течение двух лет Антоний собирает деньги, стягивает в Азию легионы, перекраивает политическую карту Востока, чтобы создать себе прочную поддержку среди царей и царьков Малой Азии. Он делает все необходимые распоряжения, чтобы вторгнуться в Парфию по указанной Цезарем дороге, через Армению. Он делает вещь еще более необычайную, по крайней мере для влюбленного в Клеопатру,— женится на Октавии, сестре Октавиана, чтобы не встретить во время своей кампании внутренних затруднений. С 40 по 37 год нельзя найти ни малейших следов влияния Клеопатры на Антония. Без сомнения, не надо думать, что все отношения между Антонием и египетским двором были прерваны. Плутарх (Ant., 34) говорит нам, например, что Антоний имел у себя египетского гадателя, который старался отдалить его от Октавиана и Октавии при помощи более или менее остроумных гороскопов. Следует ли видеть в этом гадателе агента Клеопатры? Это вполне возможно. Также вполне возможно, что этот агент был не один и что переписка между царицей и триумвиром продолжалась. Но Клеопатра еще не занимала первого места ни в жизни, ни в политике триумвира, думавшего тоща только о выполнении проектов Цезаря, и лишь к концу 37 года неожиданный случай послужил тому, что Клеопатра встала на его пути. Весной 37 года Антоний был вынужден интригами Октавиана прибыть со своим флотом к берегам Южной Италии; он потерял много месяцев в бесконечных переговорах со своим шурином. По окончании этих переговоров на исходе августа он мог вернуться в Сирию. Но из Корфы он отсылает в Италию Октавию, посылает Фонтея Капитона в Александрию и потом отправляется в Антиохию, где к нему скоро присоединяется Клеопатра. В начале 36 года в Антиохии произошло событие, которого не подозревал Шекспир, описывая столь яркими красками эту чету влюбленных. Любовники, «расточавшие царства во время поцелуев», женились подобно двум добродетельным буржуа. Летронну принадлежит заслуга освещения с помощью монет факта, оставшегося невыясненным у историков: в начале 36 года Антоний в результате брака с царицей стал египетским царем. Почему Антоний и Клеопатра решили вступить в брак? Каково значение этого необычайного акта? Какие переговоры ему предшествовали? Невероятно, чтобы этот брак был решен за один день; полное отсутствие сведений о подготовке доказывает только, что он был подготовлен в строгой тайне. Впрочем, в этом браке много и других странностей. Антоний не разводится с Октавией, так что после 36 года у него оказыватюся две жены. Он справляет свою свадьбу не в Александрии, столице своего будущего царства, а в Антиохии. Он проявляет явное стремление скрыть свой поступок, насколько может. Он не принимает титула египетского царя; он приказывает чеканить на египетских монетах свой портрет, но называет себя только абтократсор, т. е. греческим аналогом латинского imperator, и триумвиром. Наконец, сейчас же по заключении брака он покидает свою жену и отправляется в Парфию. Антоний, очевидно, имел достаточно серьезные мотивы, чтобы совершить столько странных поступков, но мотивы эти за недостатком документов приходится восстанавливать при помощи гипотезы. Мы знаем — об этом говорит нам Дион и это подтверждает вся история эпохи, что правление Клеопатры было непопулярно в Египте и что она страшно боялась одной из дворцовых революций, столь частых в истории последних Птолемеев. Вполне возможно, что она хотела с помощью легионов Антония обезопасить свою власть от дворцовых заговорщиков и пригласила его в 40 году в Александрию с целью предложить брак, состоявшийся в 36 году. Антоний видел тоща всю странность этого брака; испытав на себе все средства убеждения, использованные царицей, он остался не убежденным ее аргументами. Впрочем, он скоро был призван в Италию внутренними раздорами и всецело поглощен своим великим парфянским проектом. Но Клеопатра не сложила оружия; она внедрила своих шпионов и агентов в свиту триумвира, поддерживала с ним переписку, при удобных случаях вновь повторяла свое предложение и, наконец, добилась успеха благодаря Парфянской войне. Антонию, с жаром отдававшемуся приготовлениям к кампании, пришлось бороться с очень важным затруднением: экономическим кризисом, вызванным последними гражданскими войнами. Нечто подобное всеобщему банкротству заставило во всей империи исчезнуть драгоценные металлы, разрушило частный и общественный кредит, уничтожило ценность почти всех богатств. У Антония не было денег, что доказывают монеты, чеканенные в это время, почти все низкой пробы. Египет, напротив, был очень богат, и его царская фамилия обладала единственным большим запасом драгоценных металлов во всем средиземноморском мире, который еще не был разграблен Римом. Так как было бы очень опасно углубляться в Парфию всего с шестнадцатью легионами, не имея денег для регулярной уплаты им жалованья, то Антоний, вполне вероятно, думал, что сокровища Птолемеев стоят брака. Он принял предложение Клеопатры, чтобы взять у богатой египтянки средства для покрытия большей части расходов по своему предприятию. Но, что бы ни думали современные историки, республиканские традиции были слишком сильны в Италии. Антоний знал, что брак с царицей не был в числе политических средств, пользоваться которыми был уполномочен представитель Рима; в Италии все сочли бы его безумцем или преступником, если бы он заявил о претензии стать царем Египта. Поэтому он хотел скрыть истинное значение своего поступка, не давая развода Октавии, отпраздновав свою свадьбу в сирийском городе и не изображая на монетах титул египетского царя. Брак Антония представляется мне своеобразным союзом между Антонием и Египтом, и в то же время он является корнем противоречия в восточной политике триумвира. Антоний стал царем Египта, но скрывал это; он стремился воспользоваться этой необъявленной царской властью, чтобы, оставаясь римским магистратом, на египетские деньги вести войну, из которой он намеревался один получить всю славу и извлечь всю выгоду. * * * Парфянская кампания началась весной 36 года, и за ней с беспокойством следили в Италии Октавиан и его партия. Все лето Октавиан с своими сторонниками совершал публично торжественные жертвоприношения за успех войны, но втайне они желали, чтобы армия Антония погибла, подобно армии Красса. Ибо победивший Антоний стал бы господином положения, а тогда Октавиан мог бы играть лишь второстепенную роль. Эти патриотические обеты были услышаны только наполовину. Более счастливый, чем Красс, Антоний спасся от поражения, подготовленного ему парфянами, но ему не удалось завоевать Парфии. После долгой осады столицы Мидии он был вынужден отступить, не будучи в состоянии пробиться до собственно парфянской территории. Единственный ясный рассказ об этой войне, которым мы располагаем,— рассказ Плутарха — очень краток; он не позволяет нам решить, сам ли Цезарь заблуждался относительно парфянского могущества или же Антоний плохо выполнил его план. Современники, как всегда бывает, видели только неудачу и не замедлили пофилософствовать о ее причинах. Если Октавиан сделался Августом, то этим он был обязан больше парфянам, чем своему гению. Отступление из Парфии было для Антония тем же, чем было для Наполеона отступление из России, т. е. началом конца. Его престиж на Востоке упал до такой степени, что зимой 36—35 годов Секст Помпей, изгнанный из Сицилии, смог спровоцировать восстание в Малой Азии и завязал переговоры с царями Армении, Понта и Парфии. Антоний легко подавил это восстание, но он понимал, что восстановить свой престиж он может только каким-нибудь блестящим предприятием, уравновешивающим его первый неуспех. К сожалению, коренное противоречие его политики начинало тогда углубляться и колебать прочность его положения. Октавиан сначала, казалось, не стремился воспользоваться этим обстоятельством; он, напротив, проявлял себя одержимым лучшими намерениями и послал даже солдат для восполнения урона Антония. Но отвести эти войска вместо опытного генерала он поручил своей сестре Октавии, жене Антония. Этим искусно выбранным средством Октавиан пытался заставить Антония открыто объявить, кто была его настоящая жена, и либо признать свою царскую власть, высказавшись за Клеопатру, либо разорвать свой союз с Египтом, приняв Октавию как свою законную супругу на том Востоке, который рассматривал его как супруга египтянки. Положение усугублялось тем, что как раз в этот момент Клеопатра ужесточила свои требования. Плутарх (Ant., 56—57) говорит «Клеопатра, знавшая, что Октавия едет оспаривать у нее сердце Антония.., притворилась страстно в него влюбленной и старалась похудеть, употребляя мало пищи. Всякий раз при его приходе в ее глазах светилась радость; когда же он уходил, они казались полными страдания и грусти. Она часто старалась казаться плачущей, но скрывала свои слезы и тотчас утирала их, как бы не желая, чтобы Антоний их заметил. Особенно часто она стала прибегать к этим средствам, когда увидала, что он готов идти в Сирию на соединение с мидийским царем. Льстецы, желавшие перед ней выслужиться, очень рьяно упрекали Антония; они называли его бессердечным и бесчувственным человеком, говорили, что он уморит печалью женщину, которая живет только для него... ...Антоний, смягченный или, скорее, утомленный этими упреками, боясь, чтобы Клеопатра действительно не покончила с жизнью, вернулся в Александрию и отложил мидийскую экспедицию до весны, хотя знал, что среди парфян тогда были раздоры». Многие из этих подробностей правдоподобны. Женщины не играли бы раньше и теперь такой роли в политике, если бы их слезы и улыбки не давали им часто таинственного могущества подкреплять — а иногда изменять — расчетливые доводы государственных людей. Впрочем, Антоний считался человеком, легко подпадавшим под власть женщины; и неудивительно, что хитрая, умная и ловкая Клеопатра, настойчиво увеличивавшая свое над ним влияние, воспользовалась подобными средствами. Но среди этих романических деталей рассказ Плутарха показывает нам, что царица старалась также использовать к своей выгоде неудачу первой парфянской экспедиции. Отъезд в Мидию относился к проектам второй парфянской экспедиции, подготавливаемой Антонием; притворно противясь этому отъезду и новой войне, демонстрируя даже ревность к Октавии, Клеопатра побуждала Антония открыто объявить об их браке и разорвать с Римом. В 36 году Клеопатра довольствовалась почти тайным браком, потому что не могла тогда получить большего, но она была слишком умна, чтобы не предвидеть, что после завоевания Парфии Антоний разорвет этот союз и примирится с Октавианом за счет Египта, если он раньше не примет официально титул египетского царя и не разведется с Октавией. Момент был благоприятен для намерений Клеопатры, от их брака родилось много детей, после своей первой неудачи Антоний не мог далее сохранять абсолютную веру в успех планов Цезаря. Основание новой династии в Египте по своему значению могло вполне заменить завоевание Парфии. Дух Антония начал колебаться между этими двумя проектами: то он возвращался к великой цезарианской идее стать главой Римской республики путем завоевания Парфии, то мечтал основать вместе с новой династией новую Великую Египетскую империю. Невозможно допустить, чтобы царская власть, которой он располагал в Египте, и богатства и роскошь Птолемеев, которыми он наслаждался при дворе, не принизили в его глазах значение первого места в римской республике, за которое он так долго боролся. Что значило это первое место по сравнению с царством Птолемеев, увеличенным присоединением парфянской империи? Антоний все более запутывался в сетях своих итало-египетских противоречий. С одной стороны, требования Клеопатры ужесточались; с другой — сам Антоний начинал колебаться между двумя политиками. Вначале он намеревался быть одновременно египетским царем и римским магистратом, чтобы завоевать Парфию. Теперь противоречия превратили средство в цель: он собирался и основать египетскую империю, и завоевать Парфию. Он решил провести в 33 году новую кампанию против парфян, но ей должен был предшествовать осенью 34 года очень важный акт: «александрийские дарения», бывшие наибольшими уступками, какие только он мог сделать требованиям царицы и египетской политике. Плутарх так говорит об этом (Ant., 64): «Собрав громадное количество народа в Гимназии и приказав поставить на серебряном помосте два золотых трона, один для себя, другой для Клеопатры.., он провозгласил ее царицей Египта, Кипра, Африки и Келесирии, а вместе с ней провозгласил царем Цезариона, считавшегося ее сыном от первого Цезаря. Затем каждому из своих детей от царицы он даровал титул царя царей; Александру он обещал Армению, Мидию и Парфию, когда ее завоюет; Птолемею, второму сыну, дал Сирию и Киликию. Обоих их он представил народу: Александр был одет в мидийскую одежду, в тиару и остроконечную шапку, которая называется кидаром и которую носили мидийские и армянские цари; Птолемей же имел длинную хламиду, башмаки и шапку с диадемой, костюм царей, преемников Александра... С этого дня Клеопатра появлялась перед народом в костюме Изиды и давала аудиенции как новая Изида». Этот рассказ, за исключением некоторых неточностей в деталях, верен. Антоний за счет Римской империи образовал новую египетскую империю и разделил ее между Клеопатрой и ее детьми. Он не смел еще признать свой брак и открыто принять титул египетского царя, но согласился послать официальную копию «александрийских дарений» римскому сенату для того, чтобы новое государство было признано республикой. Возможно, что Антоний сперва рассматривал эти уступки как предварительную сделку, чтобы преодолеть противодействие Клеопатры второй парфянской войне, и надеялся после войны ограничить притязания царицы и заставить сенат на время утвердить эти дарения как акт проконсула. Проконсулы очень часто распределяли территории вассальным государствам, даже уменьшая таким путем размеры римских провинций. Но на этот раз Антоний ошибся. В течение 33 года, в то время как он торопился в Армении с подготовкой ко второй кампании, в Риме началась горячая агитация против «александрийских дарений». Италия не обманулась относительно их значения. Уже недоверчиво настроенное странными отношениями Антония и Клеопатры, распространявшимися слухами об его безумной страсти и недостойном отношении его к Октавии, общество негодовало на большие размеры уступок, и это недовольство проявилось с такой силой, что сенаторы, которым было поручено официально объявить в сенате акт Антония, не посмели этого сделать. Волнение еще более усилилось, когда Октавиан, чтобы увеличить свою популярность и остановить новую войну против Парфии, начал активную кампанию против восточной политики Антония, щадя последнего, но с ожесточением нападая на Клеопатру и Цезариона. Скоро царица Египта сделалась в Риме и Италии предметом самой горячей ненависти. Антоний, сперва индифферентный и не обращавший на это внимания, не мог не заметить, что эта агитация может поставить его в весьма опасное положение. Если акт, выполненный им в Александрии с такой торжественностью перед всем Востоком, акт, являвшийся основанием всей его восточной политики, не был еще опротестован Римом, то только потому, что его там еще слишком боялись. Но будет ли то же после неудачи его второй парфянской кампании? Новая египетская империя должна была служить ему убежищем на случай, если дела в Парфии примут дурной оборот; если Рим уже теперь отказывался признать эту империю, то нельзя было надеяться, что он признает ее после поражения в Парфии. Еще раз исходное противоречие политики Антония путало его расчеты. Во второй половине 33 года он убедился, что ему нужно прервать подготовку к парфянской войне, чтобы покончить сперва с интригами Октавиана и агитацией против своей египетской политики и заставить затем признать в Риме все сделанное им в Александрии. * * * Только такими соображениями можно, по моему мнению, объяснить, почему во второй половине 33 года Антоний вдруг приостановил подготовку к парфянской войне, быстро перевел свою армию к берегам Эгейского моря, созвал в Эфес царей и царьков Малой Азии и пригласил Клеопатру присоедкнитъс я к нему. Его целью было провести большую военную демонстрацию, чтобы оказать воздействие на сенат, партию Октавиана, всю Италию и прекратить дебаты по поводу «александрийских дарений». Но в этот решающий момент, опять-таки из-за внутренних противоречий своей политики, Антоний в своих переговорах с сенатом не осмелился признаться, что он жаждет утверждения «александрийских дарений»; он уверял, что хочет освободить республику от тирании Октавиана и восстановить республиканскую конституцию. Антоний отчасти достиг своей цели. Когда в начале 32 года разгорелась борьба и произошел разрыв, многие выдающиеся граждане встали на его сторону и толпой отправились в Эфес. Несмотря на свои многочисленные недостатки, Антоний, человек около пятидесяти лет, знатного происхождения, древней фамилии, замечательный генерал, выдающийся оратор, внушал больше доверия, чем молодой Октавиан, который был всем обязан имени Цезаря и до сих пор отличался только немилосердным и беззастенчивым честолюбием. Если общественное мнение порицало «александрийские дарения», то оно более негодовало на Клеопатру, чем на Антония, и достаточно было нескольких республиканских заявлений, чтобы привлечь к последнему симпатии высших классов. Никто не допускал, чтобы Антоний мог когда-нибудь пожертвовать интересами Рима ради интересов Египта. Без сомнения, каждый, кто бежал из Италии к Антонию и был свидетелем сильного негодования общественного мнения против его египетской политики, был вполне убежден, что Антоний совершил ошибку, что ему нужно порвать с этой политикой и с Клеопатрой. Египетскую царицу слишком ненавидели в Италии, и было необходимо успокоить общественное мнение гласным разрывом. Но все, доверяя благоразумию триумвира, верили, что он признает необходимость этого акта. Поэтому приехавшие из Рима должны были быть изумлены, когда нашли в Эфесе Клеопатру не в ряду других царей и царьков, а на первом месте, всегда рядом с Антонием, дающей ему советы, приказывающей всем, даже некоторым римским сенаторам, достаточно податливым, чтобы ей повиноваться. Клеопатра постоянно старалась приобрести себе друзей и сторонников среди римской свиты Антония, употребляя всемогущее средство — деньги. Мы знаем, что она назначила черного римского сенатора, некоего Гая Овиния, начальником царских ткацких мастерских, и можем предполагать, что это был не единичный случай. Эфес был полон римлянами, признававшими в Клеопатре свою верховную госпожу и даже унижавшимися до неслыханного для истинных квиритов позора титулования ее «царицей». Приехавшие думали сперва, что Антоний переносит это унижение только потому, что отдаленность Италии препятствовала ему правильно оценить опасность. В числе этих лиц был один выдающийся человек — JI. Домиций Агенобарб. Сплотив вокруг себя наиболее видных лиц из свиты Антония, противников его египетской политики, Домиций старался убедить его в необходимости отослать Клеопатру в Египет. Отослать Клеопатру значило отнять у противников единственное страшное оружие, которым они располагали,— пресечь их злословие и, успокоив общественное мнение, сделать непоколебимым положение Антония. Но, несмотря на личный авторитет, очевидную мудрость своих советов и рвение, Домиций натолкнулся на непреодолимое противодействие. Клеопатра предвидела, что, если она оставит Антония, последний подпадет под влияние партии, противодействовавшей египетской политике, что эта партия подготовит примирение с Октавианом за ее счет и что «александрийские дарения» будут отменены, чтобы лишить противников их главного довода. Она стремилась не только остаться на своем месте, но и добиться развода Антония с Октавией, чтобы исключить возможность какого-либо примирения. Борьба была ожесточенной. В какой-то момент Домиций, казалось, выиграл ее. Антоний уже послал Клеопатре приказ вернуться в свое царство. Но и на этот раз Клеопатра прибегла к чудодейственному могуществу денег. Она нашла в свите триумвира офицера — Канидия, пользовавшегося его полным доверием, привлекла его на свою сторону при помощи крупной суммы и одержала верх. Таким образом, свита триумвира разделилась на две партии: партию Клеопатры, руководимую Канидием, и римскую партию во главе с Домицием Агенобарбом. Это стало новым следствием исходного противоречия. Обе партии скоро вступили в ожесточенную борьбу по вопросу о разводе с Октавией. Партия Клеопатры стремилась к укреплению Римской империи путем закрепления уз царицы Египта и триумвира; поэтому она добивалась развода, который должен был вызвать окончательный разрыв между обоими триумвирами. Римская партия жаждала примирения Октавиана с Антонием и всеми силами противилась акту, неизбежно вызывавшему между ними войну, ибо Октавиан понимал теперь, что влияние Клеопатры одерживало верх, и, страшась войны как неизбежного следствия этого влияния, не преминул бы воспользоваться этим наиболее удобным для него случаем. Антоний долго колебался. Наконец, весной 32 года он созвал в Греции всех своих сторонников и предложил обсудить этот вопрос. Прения были очень оживленны. Но и на этот раз партия Клеопатры победила. Антоний отправил в Рим разводное письмо и так как боялся, что этот акт произведет слишком дурное впечатление на солдат, то тотчас же произнес перед ними речь, в которой обещал восстановление республиканской конституции через два месяца после победы. Развод вызвал войну. Партия Октавиана начала ожесточенно клеветать на Антония, его обвиняли в желании сделать Клеопатру царицей Рима, распространяли слух, что он сошел с ума, побуждали сенат объявить ему войну и во второй половине 32 года мобилизовали армию и флот. Антоний, со своей стороны, перевел в Грецию свой флот, армию из девятнадцати легионов, царей и царьков Азии с их войсками. Весной 31 года обе армии расположились лагерем друг против друга на берегах Акцийского залива; оба флота также стояли один в виду другого: флот Антония — в Акций с ком заливе, флот Октавиана — немного дальше, в заливе Комаро. Но страшное столкновение, которого боялся весь мир и которое должно было уничтожить одну из двух армий, заставило себя долго ждать. Оба противника провели всю весну и часть лета почти в полном бездействии, ограничиваясь столь незначительными стычками, что древние писатели не могли внести никакой конкретики в свои рассказы. Эта бездеятельность, казалось, была бблыией с той стороны, от которой, напротив, ожидали решительного наступления. Антоний располагал более значительными силами; в качестве генерала он пользовался большим авторитетом, к тому же он сам вызвал войну. Почему же он не подражал прекрасному примеру своего учителя, Цезаря, всегда старавшегося завершать гражданские войны возможно быстрее? При Филиппах Антоний сумел перейти в наступление с энергией, достойной Цезаря. Какая же таинственная сила парализовала теперь его волю и храбрость? Месяцы проходили; Октавиан безуспешно старался пости гнуть эту таинственную бездеятельность Антония и опасался какой-нибудь ловушки. Антоний не нападал на него. Однажды в конце августа в лагерь Октавиана явились два вождя партии Антония, Деллий и Домиций Агенобарб, и объявили, что они покинули своего прежнего начальника. Они принесли очень странное сообщение: Антоний готовился отступить в Египет со всей своей армией, не дав настоящей битвы; он намерен имитировать сражение на море, чтобы замаскировать свое отступление, так как в действительности решил вернуться в Египет с Клеопатрой. Об этом крайне важном факте сообщает нам Дион. В одном месте (L, 23) он утверждает, что Октавиан «был осведомлен о намерениях неприятеля Деллием и другими», а в другом (L, 31), что «он имел мысль дать свободно выйти неприятелю, чтобы напасть на него с тыла, когда тот побежит; он надеялся благодаря быстроте своих судов без труда догнать его и, показав всем, что Антоний пытался бежать, побудить таким образом перейти к нему без боя солдат своего соперника». Дион добавляет, что Октавиана удержал Агриппа, «боявшийся, что враги, распустив все паруса, уйдут вперед». Это рассуждение Агриппы и Октавиана не имело бы смысла, если бы Деяяий не уверил Октавиана, что Антоний не имеет никакого намерения атаковать его, что он думает только об отступлении, как, впрочем, уже доказали это адмирал Jurien de la Gravfere и проф. Кромайер. Но почему Антоний хотел отступить без боя, когда его флот и ррмия превосходили флот и армию его противника? Дион, совершенно не понявший историю битвы при Акции и смешавший в своем рассказе с самыми важными фактами самые незначительные подробности, дает нам понять, что идея отступления исходила от Клеопатры (L, 15): «Из различных мнений одержало верх мнение Клеопатры, согласно которому нужно было поставить гарнизоны в наиболее важных местах, а остальная армия должна была вернуться в Египет с ней и с Антонием». Так как в прошлом году Клеопатра энергично убеждала Антония вести войну, то это утверждение кажется на первый взгляд невероятным: нам было бы невозможно считать его истинным, если бы нельзя было объяснить удовлетворительным образом эту перемену в позиции египтянки. Вопрос, следовательно, в том, почему в течение 31 года Клеопатра стала противницей продолжения военных действий. * * * Клеопатра требовала развода с Октавией, намереваясь окончательно скомпрометировать Антония в египетском вопросе и сделать для него невозможным возврат «александрийских дарений». Но поскольку эта цель была достигнута, имела ли Клеопатра стимул продолжать войну? Не следует забывать, что ее политика, разновидность женского империализма, который она смогла создать в условиях тотального разложения античного мира, покоилась на столь странных комбинациях, что Клеопатра должна была опасаться даже призраков. Если так легко рушатся империи, основанные силой оружия, то Египетская империя, основанная ею благодаря могу шест ву ее прелестей и покоившаяся на личной связи с Антонием, должна была казаться ей очень непрочной. Эта война могла разрушить ее, каков бы ни был ее исход. Было очевидно, что Египетская империя рухнет вместе с могуществом Антония в случае его поражения. Но если бы Антонию удалось разбить Октавиана, он, став тогда властителем империи, не имел бы более надобности в египетском союзе и был бы вынужден вернуться в Италию и в Рим. Мог ли бы он сопротивляться настояниям своей римской свиты, гае Клеопатра имела так мало друзей, энтузиазму солдат, призыву Италии и сената? Поражение было гибелью Антония, а победа была торжеством римской партии: Клеопатра имела основание одинаково бояться и того, и другого. Напротив, если бы она смогла убедить Антония удалиться с армией в Египет, не вступая в бой, то Октавиан, без сомнения, не осмелился бы напасть на них в Египте, где они могли располагать тридцатью легионами; Антоний мог бы официально принять титул египетского царя и основать новую династию, оставив Италию и европейские провинции Октавиану, сенату, кому угодно. Ничто не доказывает столь убедительно крайнюю деградацию, в которую ввергли античный мир римские завоевания, как эта смелая женщина, надеявшаяся несколькими улыбками и ласками разделить Римскую империю, отняв у нее самые лучшие провинции и объединив их вокруг Египта под властью новой династии. Судьба империи, которую Рим создал двухсотлетней борьбой, казалось, была в этот момент в руках женщины. Одно препятствие, однако, мешало выполнению этого проекта. Римская партия крайне нуждалась в том, чтобы Антоний или примирился с Октавианом, или уничтожил его. Программа Клеопатры — ни война, ни мир — была гибелью для этой партии. Домиций и его друзья имели в Италии свои имения и свои фамилии; они хотели жить и играть видную роль в республике своих предков; если они и соглашались жить по нескольку лет в провинциях, то только для того, чтобы вернуться в Италию более богатыми и более влиятельными. Между тем, если Антоний оставит Италию Октавиану, в каком положении окажутся они, после того как ради него поссорились с Октавианом? Они будут вынуждены или умолять Октавиана о прощении, чтобы вернуться в Италию, или жить при Александрийском дворе в толпе евнухов и придворных, подобно Овинию, начальнику царских мастерских. Это затруднение объясняет нам наиболее неясные моменты кампании. Оно объясняет нам и причину ссор между Антонием и Клеопатрой, которые должны были быть временами очень острыми, если, по словам Плиния, Антоний инода боялся быть отравленным ею. Эта подробность плохо согласуется с любовной идиллией, придуманной античными писателями, но она очень хорошо согласуется с описываемой нами борьбой политических интересов. Удалиться в Египет для Антония значило изменить своим римским друзьям, навсегда оставить Италию и идти на Восток играть роль преемника Александра. Несмотря на более чем двадцатилетнюю жизнь среди революций, Антоний был еще слишком римлянин, чтобы не колебаться перед этой перспективой, как перед преступлением или безумием. Легионы состояли из италийцев под командой италийских офицеров; было ли возможно даже самыми заманчивыми обещаниями увести их в Египет, чтобы там сделать из них армию восточного монарха? Было бы очень интересно знать, какими средствами Клеопатре удалось преодолеть колебания Антония; борьба была долгой и трудной, и, вероятно, египетская царица не имела бы успеха, если бы Антоний не ослабел от возраста, трудов, борьбы и разврата. Ослабленный ужасной политикой своей эпохи, истощенный работой и удовольствиями, раздраженный встреченными затруднениями и основным противоречием своей политики, он кончил тем, что потерял ощущение действительности и позволил ловким софизмам Клеопатры увлечь себя в химерический мир, где самые тяжелые затруднения казались несуществующими. Даже коща Антоний решился отступить в Египет, он не осмелился, как было бы естественно, объявить о своих намерениях знатным римлянам, вождям легионов и своей свите; он побоялся бури протестов и возражений, которую вызвало бы его решение. Со своей стороны, Клеопатра также должна была бояться момента официального объявления об отступлении, ибо римская партия предприняла бы отчаянные усилия, чтобы отвратить Антония от его замысла, и ей пришлось бы выдержать последнюю и, вероятно, самую ужасную борьбу. Идея морского сражения, маскирующего отступление, родилась из этого опасения. Дион (L, 15) говорит нам, что „для того, чтобы не испугать своих союзников, Антоний и Клеопатра решились уйти ни тайно, ни открыто, как если бы обратились в бегство, но как люди, решившиеся сражаться и силой проложить себе дорогу, если бы воспротивились их выходу”. Этот важный текст очень ясен: чтобы не допустить споров и протестов, которые должен был вызвать их план отступления в Египет, Антоний и Клеопатра решили держать его втайне и открыть лишь тогда, когда они будут уже в открытом море, чтобы поставить армию и офицеров перед свершившимся фактом. Они надеялись таким образом преодолеть все колебания и увлечь за собой всю эту массу людей. Несмотря на стремление сохранить ее в тайне, странная идея инсценировать морской бой, а также некоторые распоряжения, отданные Антонием перед сражением, наряду с распространившимися слухами вызвали подозрение у некоторых наиболее проницательных римлян. Деллий и Домиций поняли, что Антоний готов изменить их делу и делу Рима, и покинули его. Их бегство было важным предзнаменованием для Антония, но он не понял его. Руководимый Клеопатрой, он открылся, по-видимому, только одному Канидию, поручил ему сообщить армии о его решении и отвести ее в Египет. 2 сентября 31 года он бежал в разгар боя: Клеопатра увозила триумвира в Египет со своим маленьким флотом с пурпурными парусами, чтобы сделать его там царем и преемником Птолемеев. * * * Итак, нужно вычеркнуть Акций из числа великих морских сражений. Это подобие сражения, разыгранное для маскировки одной из самых курьезных политических интриг, ничего не решило. Плутарх говорит нам, что корабли Антония вечером вернулись в залив в хорошем состоянии и что в течение семи дней Октавиан тщетно пытался убедить армию и флот сдаться, говоря им, что Антоний сбежал в Египет. Солдаты не верили этому; они были убеждены, что Антоний отсутствует по какой-нибудь серьезной причине и скоро вернется; они проявляли такое наивное доверие к своему генералу, являли собой все еще столь крепкую и преданную армию, что Канидий не осмелился открыть им истину. Столь глубокая привязанность солдат лишь постепенно растаяла в их массе, когда неделю спустя даже самые недоверчивые вынуждены были уступить очевидности. Антоний и Клеопатра не предвидели страшного взрыва национального чувства, и эта ошибка была истинной причиной их гибели. В глазах этих грубых, невежественных, но привязанных к великим традициям своей родины италийцев бегство с царицей превратило славного генерала в изменника. Непреодолимое негодование и возмущение заставили легионы сдаться Октавиану. Еще более сильным было возмущение общественного мнения в Италии. Антония и Клеопатру смешали в одинаковой ненависти, все требовали наказания обоих любовников, их смерти и завоевания Египта; оппозиция восхищалась Октавианом и превозносила его как провиденциального вождя. Предусмотрительный Октавиан, который с беспокойством, сомнениями и удивлением, не смея верить своим глазам, в течение долгого времени наблюдал, как истощается и разваливается могущество Антония, покрывая своими обломками Восток, превратился с этого дня в славного спасителя Капитолия. Он имел время оглядеться, ибо непосредственно после Акция ни он сам. ни Агриппа, ни кто другой из его окружения не осознавали истинного значения событий. Но эта удивительная скромность проявлялась недолго. Октавиан лучше всех знал способ, наиболее часто употребляемый партиями и политическими деятелями для обмана масс и состоявший в преувеличении трудностей с целью повысить заслугу партии или людей, преодолевших их. Если Октавиан и его сторонники с таким трудом оценили события, в которых они играли роль, то естественно, что современники, простые зрители событий издалека, ничего в них не понимали. Победители воспользовались этим, чтобы постепенно, с помощью историков, всегда являющихся соавторами исторической лжи, создать героическую легенду о битве и трех ее действующих лицах: Клеопатре, мечтавшей завоевать Рим, затопить Италию волнами восточных людей и унизить гордых сенаторов до позорного положения евнухов; Антонии, опьяненном ее ласками, потерявшем ум от ее волшебных питий и отдавшем свою армию и свое влияние на службу этим преступным, честолюбивым замыслам; и Октавиане, гордом, смелом, героически поднявшемся против ужасной коалиции и спасшем Рим от восточного рабства. Но истинная роль Октавиана гораздо скромнее. Он лишь присутствовал как пассивный зритель при первой великой катастрофе, вызванной борьбой между ориентализмом и старыми италийскими традициями. С этой точки зрения важность войны являлась неизмеримой. Но как бы ни был велик гений Октавиана, он не мог понять этого. В тот момент, когда он возвращался в Италию обогащенный египетской добычей, он не думал, конечно, что эта борьба возродится в иных формах по всей империи и наполнит трагическими катастрофами его дом и его фамилию в те долгие годы, которые ему оставалось жить как принцепсу, президенту, первому гражданину великой умиротворенной республики. 1 Основания, которые побуждают меня реконструировать таким образом историю этих трех дней, изложены в приложении А. 1 Плутарх (Brut., 19—20) передает нам многочисленные и ценные указания об этом заседании, которое Ihne (Rom. Gesch., Leipzig, 1898, VII, 265) с вероятностью предполагает происходившим 19 марта и на котором были утверждены распоряжения Цезаря относительно провинций и магистратур, а также обсуждался вопрос о похоронах. Аппиан (В. С. II, 135, 136) намечает обсуждение вопроса о похоронах на заседании 17 марта, но очень неясно; дата, данная Плутархом, кажется мне более вероятной, потому что вопрос о похоронах должен был казаться второстепенным, пока не было достигнуто соглашение. дата 12 апреля. По Cic., А., XIV, 8, 1, Цицерон получил в Синуессе 15 апреля письмо Аттика, в котором последний извещает Цицерона о смерти Лже-Мария, но не упоминает об отъезде из Рима Брута и Кассия, о чем уведомляет Цицерона только в одном из последующих писем (см.: Cic., А., XIV, 10, 1). Брут и Кассий покинули Рим по крайней мере на следующий день, после казни Лже-Мария, так как Аттик имел время написать еще письмо между письмом, на которое Цицерон отвечает в своем' восьмом по счету, и тем, на которое он отвечает в десятом; ответ на него заключается в девятом письме Цицерона. С другой стороны, из иных источников видно, что Цицерон (А., XIV, 7, 1) утром 15 апреля знал, что Брута и Кассия уже видели в Ланувии, а это означает, что они выехали из Рима 12 или 13 числа. См.: Ruete, Die Correspondenz Cicero’s in den Jahren 44 und 43. Marburg, 1883, c. 18. Следовательно, Герофил был казнен 11 или 12 апреля. Дата 14 апреля, предложенная Ланге (Rom. Alt., Berlin, 1871, III, 483), слишком поздняя. 1 Арр., в с., ш, з. 1 Cicero, А., XIV, 11, 2; F., IX, 14, 1. были даны Октавию там же, а не в Риме, как утверждают указанные авторы. В Риме Октавий нашел свою мать. 1 Cicero, А., XIV, 22, 2. 2 Ibid., 14. 1 Cicero, А., XV, 4, 1; Phil., Ill, IX, 23 (однако недостоверно, что Каннуций и Кассий выступили против него в этот момент). 1 Ibid., XI, б, 13; Dio, XUII, 40; Orosius, VI, XVI, 9. 1 Cicero, А., XVI, 3, 1. 8 Ibid., 6, 1. 1 Sueton., Aug., 10; Dio, XLV, 6; App., В. С., Ill, 31. Дата, однако, является только предположительной. 5 Г. Ферреро 1 Ibid., б, 13. 8 Арр., В. С., III, 42. солдат. Арр.(В. С., III, 45) говорит только о заседании 28 ноября и о путешествии в Тибур после этого заседания, а не о путешествии, бывшем между 24 и 28 ноября. 1 Cicero, F., XI, 6, 2. 1 Dio, XLV, 15. 2 Ibid., V, 14. 7 Г. Ферреpo 5 Cicero, F., XII, 7, 1. у Liv. Per. (CXIX; Velleius, II, 62; Dio, XLVI, 39—40; Арр., В. С., Ill, 74). В этих рассказах авторы стараются оправдать бесчестное поведение Октавиана по отношению к консервативной партии, рассматривая его как следствие недоверия и оппозиции сенату. Мы увидим, что это справедливо лишь отчасти. Мы находим здесь также тенденцию к даче привилегий, предоставленных Д. Бруту после его освобождения, как оскорбление, нанесенное Октавиану. Но это нелепость, и напрасно древние историки утверждают, что Децим Брут ничего не сделал: он храбро сопротивлялся вместо того, чтобы капитулировать. Во всех войнах, где посылают армию на освобождение другой, осажденной, армии, первые почести достаются тем, кто был освобожден: хотят вознаградить их за их упорство и утешить за их страдания. Следовательно, воздавая почести Дециму Бруту, не было намерения оскорбить Октавиана. 1 Cicero, F-, XI, 14, I; ad Brut., I, 10, I. 6 Ibid., 34, 2. 10 Dio, XLVI, 51; ср. Арр., В. С., IV, 84.—Правда, Дион (XLVI, 40) говорит, что подобный декрет в пользу Помпея был вотирован после битвы при Мутине, одновременно с декретом, дающим командование войной против Долабеллы Кассию, а Македонию — Бруту. Но Дион, спутав уже по поводу Брута решение, принятое в феврале, с предоставленной ему тогда возможностью принять участие в войне против Долабеллы, ошибается и по поводу Секста. Действительно, письмо Цицерона ad Brut. (I, 5, I—2) показывает, что на заседании 27 апреля не ставился вопрос о Помпее. Цицерон не преминул бы рассказать об этом Бруту, ибо ему было важно дать ему знать, что они могли рассчитывать ка флот. Официальный титул должности, доверенной Помпею, сохранился для нас на монетах (см.: Cohen, М. R., I, с. 19, 20). По поводу африканских легионов см.: Арр., В. С., III, 85. ** Арр., В. С., III, 85; Dio, XLVI, 42 и 51, подтверждаемые Cicero, F., X. XXIV, 4. 5 Dio, XLVI, 56. 5 Plut., Ant., 21. 1 Мне кажется, таким образом можно примирить слова Аппиана (В. С., IV, 34) о том, что был сделан принудительный заем пятидесятой части и наложена контрибуция в размере годового дохода, с рассказом Диона (XLVII, 16), что взяли со всех, даже с вольноотпущенников, десятую часть имущества. Эта десятая часть и была, может быть, предполагаемым ежегодным доходом. Кроме того, мне кажется вероятным, что налог на дома, о котором говорит Дион (XLVII, 14), был включен в это же распоряжение. говорят древние. 5 Арр., В. С., IV, 82; Polyen, Strat., VIII, XXIV, 7. 1 Ног. Epod. 13, (пер. А. П. Рудакова). 5 Это видно из Арр. (В- С., V, 12) и Dio (XLVIII, 11—12). См.: Ganter, Die Provinzialverwaltung der Triumviri, StraBbourg, 1892, c. 2. 5 Servius ad Verg. Вис., II, 1. 5 Арр., В. С., V, 9. 3 Арр., В. С., V, 27. 1 Арр., В. С., V, 30; Dio, XLVIII, 13. 1 См.: Jullian, С. P., I, с. 20—21; он справедливо замечает, что многие историки не оценили важности этой войны, но мне кажется также, что сопротивление Италии было менее велико, чем думает Юллиан; в действительности страна оставалась спокойной, во время осады Перузии было очень мало беспорядков. 1 См. прекрасную работу С. Barbagallo: Le Relazioni politiche di Roma con I’Egitto. Roma, 1901. 3 Dio, XLVIII, 26. По поводу Миласы см. письмо Октавиана, найденное в надписи (Lebas—Waddington, III, Asie Mineure, 441). 1 Арр., а с., V, 75. 11 Horae., Sat., I, Ш, 63 сл. 1 Арр., В. С., V, 93. Даты упоминаемых событий этого года мы можем определить только приблизительно. Дата приезда Антония (май 37 года) предложена Кромайером (Die Rechtliche Begriindung des Prinzipats, Marburg, 1888, c. 56—57) и обосновывается серьезными соображениями. Я не могу, однако, обьяснить, почему Антоний прибыл в Тарент, а не в Брундизий. Плутарх (Ant., 35), правда, говорит, что жители Брундизия не позволили ему войти, но не обьясняет причин этого. Брундизийцы могли действовать так только по приказу Октавиана, но если Октавиан не хотел допустить Антония в крупный порт, то почему он не отдал такого же приказа тарентинцам? 1 Ibid., I, II, 3. 1 Sueton., Caes., 44: Parthis inferre bellum per Armeniam minorem. Повествуя о войне Антония, я почти везде следую реконструкции Кромайера (Hermes, Bd XXXI, с. 70 сл.), который, по моему мнению, извлек из древних текстов все, что кажется истинным, и все, о чем они позволяют делать предположения. 5 Арр., В. С., V, 99; ср.: Арр., В. С., V, 112. законности. Антоний должен был твердить себе, что на это Октавиан не решится, и весь его план покоился на этом предположении. Так как замысел не удался, то мы не знаем, какие планы строил Антоний, чтобы добиться продолжения своей власти после ликвидации триумвирата. Кажется, смутный намек на все это находится в указании Диона: об% fru ^ Jipa^eiv a6rc5v йХк' блох; таТ? лор1 айтои ЙХлил tov Кагаара fltoi bvayxaomow, "те %а\ лароута xffiv ЬлХозу npoanooxfjvai, %а\ focsidrjiavra щстг^сскп. 5 Dio (XUX, 43); важность Римских игр заставляет нас предположить, что эти празднества происходили именно в это время. 5 Dio, L, 2. * Ibid. То, что выражение х®* tivcov tfXXcov обозначает этих четыре лица,— мое предположение; и действительно, недовольные Клеопатрой, они все покинули Антония. 2 Ibid. 3 Часть римских сенаторов в Афинах действительно была сторонниками войны Dio (L, 3): PouXi^v те Tiva tx twv napovrcov фрогсте xр. 312 и 334. 1 Ног., Od., П1, VI, 46 сл. Перевод А. П. Рудакова.
<< |
Источник: Г. ФЕРРЕРО. Величие и падение Рима. Том 3. От Цезаря до Августа. 1998

Еще по теме Битва при Акции:

  1. Глава 9. «Но пасаран!» Битва за Мадрид. Октябрь – декабрь 1936 года
  2. НАСТУПЛЕНИЕ РЕАКЦИИ И КРИЗИС ЧЕТВЕРТОЙ РЕСПУБЛИКИ
  3. К проблеме «Пушкин и христианство»
  4. В.А.Кучкин Новооткрытая битва Тохтамыша Ивановича Донского (он же Дмитрий Туйходжаевич* Московский) с Мамаем (Маминым сыном) на московских Кулижках
  5. Новые условия, формы и тактика революционной борьбы. Крах системы «полицейского социализма»
  6. Конфигурация американского общественного мнения в отношении иранской проблемы в 2000-е годы
  7. КОММЕНТАРИЙ
  8. Завоевание Германии
  9. „Наес est Italia diis sacra“
  10. УКАЗАТЕЛЬ
  11. Акций
  12. Падение Египта
  13. Восстановление республики
  14. Битва при Акции
  15. Комментарии
  16. ГЛАВА 6 Новгород
  17. 6.2.2. КУРСКАЯ БИТВА
  18. БИТВА ПРИ КАДЕШЕ НА ОРОНТЕ