>>

Египет Запада

Восстание в Альпах.— План кампании против ретон и винделиков.— Тиберий.— Друз.— Тиберий и Друз — легаты Августа.— Переговоры между Ликином и галльскими вождями. — Египет Запада. — Война с ретами и винделиками.
— Популярность Друза и Тиберия в Риме. — Гораций восхваляет победителей. — Друз и Тиберий — представители аристократического возрождения. — Прославление Клавдиев. Если мятеж быстро был подавлен на равнинах Галлии, то в Восстание Альпах он, напротив, разгорался и становился серьезным. Освободив в Альпах Истрию от паннонцев и жителей Норика, Публий Сир спустился в долину По и двинулся против веннонетов и каммунов в Валтелину и Валь Камонику (Val Camonica).' Но появление его армии не испугало мятежников. Пример веннонетов, считавшихся одним из воинственнейших альпийских народов,2 увлек другие племена. Трум- пилины, жившие в современной Валь Тромпиа, и многочисленное племя лепонтиев,3 жившее в лепонтинских Альпах, т. е. все итальянские и швейцарские долины возле Лаго Маджоре и Лаго Орта, восстали вместе с ретами и винделиками, воинственные племена которых занимали обширную область Гризона и Тироля и через баварскую равнину доходили до Дуная/ Центр Альп был весь в огне; и хотя на западе пожар остановился на краю обширной пустыни, сделанной римским мечом в долинах салассов, тем не менее с середины большой горной цепи он распространился вплоть до кот- тийских Альп, где в это смутное время умер Донн, верный друг Рима, оставив страну своему сыну Коттию, на которого всего менее можно было полагаться. В мятеж были вовлечены также грубые и неукротимые лигурийские племена приморских Альп.3 В альпийских ?Ч 1 Dio, UV, 20. 2 Strabo, IV, VI, 8. 3 Одновременно ли с веннонетами и каммунами восстали трумпилины и лепонтии, Дион не говорит нам, но Оберцинер, по моему мнению, прав, предполагая это, ибо в надписи из La Turbie (С. I. L., X, 78, 17) они фигурируют в списке альпийских народов, побежденных в эту эпоху Августом.
См.: Oberziner. Le guerre di Augusto contro i popoli alpini. Roma, 1900, 59 сл. 4 Ibid., LIV, 22. 5 Оберцинер справедливо указывает на важное место Аммиана Марцеллина: XV, X, 2. Из этого места следует, что Донн умер в данное время, что ему наследовал Коттий и что Коттий с частью своего народа принял участие в восстании приморских Альп, разразившемся, как можно видеть из Диона (LIV, 24), в 14 г. до P. X. Эти более поздние мятежи были вызваны примером предшествующих и являлись их следствием. долинах укрылись последние остатки племен, некогда живших на равнине: лигуры, иберы, кельты, этруски, евганеи. Там эти различные народы сталкивались и сражались друг с другом, соединяясь для защиты против приходивших с равнины завоевателей и против Рима, который до этих пор только изредка и по временам появлялся в большинстве долин. Так они жили до сих пор, почти свободные, в ущельях своих гор, образуя племена под управлением богатых землевладельцев, обрабатывая земли, пася стада, эксплуатируя понемногу рудники и великолепные леса, грабя путешественников и время от времени спускаясь для грабежа в равнину. Многие из этих племен нашли гораздо более золота в анархии тридцати последних лет и периодических грабежах равнины, чем в песках своих рек. Мир для них был поэтому менее приятен, чем для других жителей западных провинций, и мятеж разгорался повсюду. План Рим оказался неожиданно вовлечен в самом сердце своих еврокамлании пейских провинций в весьма тяжелую войну, потребовавшую гения: нового Цезаря. Стратегический план, который был бы выработан завоевателем галлов против этих горных и равнинных разбойников, состоял в следующем: перейти форсированным маршем через Альпы, изгнать быстрыми экспедициями и неожиданными нападениями из Истрии паннонцев и иллирийцев, а из Галлии вторгнувшихся туда германцев — и восстановить темн же средствами порядок во Фракии, где он был так глубоко нарушен. Но время и люди изменились. Август, не имея возможности мобилизовать сирийские, египетские и африканские войска, располагал для этих кампаний всего тринадцатью легионами, из которых пять были расположены в Галлии, а восемь — в Иллирии и Македонии, в каких местностях, точно нам неизвестно.1 Наконец, эти тринадцать легионов, несмотря на постоянные упражнения, не обладали былой силой и энергией, чтобы служить непобедимым орудием быстрого гения нового Цезаря.
Да и сам Август не был новым Цезарем. Он не хотел стоять более во главе армии, предпочитая через своих легатов издали руководить войной. Поэтому он решил разделить необходимую работу на отдельные части и выполнять ее постепенно с благоразумной медленностью. На время он оставил в покое Паннонию, Норик и Фракию и устремил на Альпы все силы, которыми только располагал. Он поручил Публию Силию, после того как тот победил веннонетов и каммунов, по возможности, в тот же год или на следующий,2 двинуться против трумпилинов и лепонтиев; затем он предполагал разбить наиболее опасную коалицию ретов и винделиков. Одна армия должна была двинуться из долины По, вступить через Верону в долину Эча и через Тридент (совр. Trento) пройти в долину Эйзаха, гоня врага перед собой, оттесняя его и преследуя направо и налево в боковые долины, захватывая в плен и убивая всех ретов, которых она только могла захватить. Эта армия должна была направиться к Бреннерско- му перевалу, чтобы, подобно опустошительному потоку, спуститься оттуда к Инну и долинам винделиков. Одновременно с ней другая армия должна была выступить из Галлии, вероятно, из Безансона, и, следуя течению Рейна, пройти через область лепонтиев, где уже должен был пройти Силий. Эта армия должна была достигнуть Констанцского озера, которым владели тогда винделики, овладеть им и, соединившись с италийской армией, дойти до Дуная, покорив всю Винделикию.3 Но для всех этих экспедиций в Альпах, Паннонии, Норике и Тиберий Фракии нужны были молодые, смелые и опытные генералы, обладавшие здоровьем, упорством и энергией, необходимыми для горных войн с варварами, где не столько нужно было вести большие сражения, сколько преследовать в бесконечной серии мелких стычек до. крайности подвижного врага. Август поэтому был прав, желая омолодить республику путем призыва на важнейшие должности лиц от тридцати до сорока лет. К несчастью, здесь он был принужден считаться с предрассудками, честолюбием, интересами и завистью старой знати; против него были также обстоятельства и дух его времени, ослаблявший старую знать, вместо того чтобы дать ей новую энергию.
Таким образом, несмотря на все усилия Августа, выдающиеся умы и способности были немногочисленны среди членов старой помпеянской аристократии, занимавшей должности преторов и консулов. Во всяком случае, Август сделал все, что было в его силах. Без сомнения, по его совету в этот год, несмотря на свою молодость (ему было только 32 года), выступил кандидатом на консульство 15 г. JL Кальпурний Пизон, сын консула 58 г. и, следовательно, брат последней жены Цезаря, Кальпурнии, и дядя Августа.4 Август хотел сделать его своим легатом во Фракии. Начальником армии, которая из Галлии должна была вторгнуться в Винделикию, он назначил Тиберия. Тиберию было тогда двадцать шесть лет; он принадлежал к одной из древнейших и известнейших аристократических фамилий и дал уже многочисленные доказательства своего ума и энергии. Ему удивлялись как живому образцу того, чем была знать в счастливые времена республики. В тот год он был претором.5 Август поэтому мог сделать его своим легатом и доверить ему армию, не оскорбляя ни законов, ни обычаев, не совершая неблагоразумного поступка и не будучи обвинен в том, что из дружбы покровительствует недостойному; напротив, этим он доказывал, что доверяет молодым людям не только в своих речах и в незначительных должностях, но искренне и в важных поручениях, друз Нельзя того же было сказать о сделанном в то же самое время другом назначении, которое не оправдывалось ни конституционно, ранее уже занимавшимися должностями, ни лично, уже оказанными услугами, и которое казалось первым, правда, легким, но тем не менее опасным покушением на строгий конституционализм, восстановления которого желал Август. Легатом для начальствования над армией, которая из Италии должна была напасть на ретов в их долинах, он выбрал младшего брата Тиберия, Друза, второго сына Ливии. Друз, которому было двадцать два года, подобно Тиберию, был уполномочен сенатом занимать государств венные должности за пять лет до назначенного законом срока; благодаря этой привилегии он был избран квестором на 15 г.
до P. X.1 В Риме, правда, видали армии под командой квесторов, но лишь в особо тяжелых обстоятельствах, в том случае, когда не было магистрата высшего ранга. Однако теперь обстановка была другая. Если Август, имевший в своем распоряжении столько бывших преторов и консулов, доверил армию молодому квестору, не представившему еще никакого доказательства своих способностей, то это могло случиться только по его личному расположению, несогласному с формой и сущностью республиканской конституции. Но Друз был любимцем богов, которому, казалось, были предоставлены все привилегии. Подобно Тиберию, он имел благородную аристократическую красоту Клавдиев,2 но не был, как он и его предки, суровым, высокомерным, жестоким и мрачным;3 напротив, он был любезен и весел и умел даже скептическим и порочным людям внушить любовь к тем древним римским доблестям, которые в его брате казались такими нестерпимыми даже людям доброде- «тибериевской загадкой», Тиберия не понимали потому, что не изучали в подробностях его жизнь до получения верховной власти, что является очень важным. Ключ к его истории находится всецело в тех годах, когда Тиберий был только пасынком Августа и одним из римских вельмож. 1 Дион Кассий не даст нам никакого указания на cursus honorum Друза, но мы можем извлечь даты его претуры и квестуры из Светония (Claud., 1): Drusus in quaesturae praeturaeque honore dux Rhaetici, deinde Germanici belli. 2 Светоний (Tib., 68) говорит нам, что Тиберий был facie honesta, и действительно таким рисуют нам его бюсты. Веллей Патеркул (II, XCVII, 3) говорит нам о Друзе: pulchritudo corporis proxima fratemae fuit. 3 Многие писатели отмечают эти суровые манеры Тиберия, являющиеся чертой аристократического характера в еще мало утонченные эпохи и которые, следовательно, можно рассматривать в Тиберии как традицию великой аристократической эпохи, как доказательство, что даже в своем темпераменте он является полным выразителем старой традиции римской знати. Двумя столетиями раньше все привыкли видеть и уважать в вельможах эту суровость; но в эпоху Августа она казалась уже устаревшей и производила неприятное впечатление.
Plin. N. Н., XXVIII, II, 32: tristissimura... hominem; Ibid., XXXV, IV, 28: minime comis; Sueton. Tib., 68: incidebat cervice rigida et obstipa; adducto fere vultu, plerumque tacitus; nullo aut rarissimo etiam cum proximls sermone, eoque tardissimo... Quae omnia ingrata, atque arrogantiae plena et animadvertit Augustus in eo et excusare tentavit... professus naturae vitla esse, non animi. тельным. В нем же старые доблести римской аристократии впервые сделались гуманными и приятными.' К тому же у Друза не было, как у его брата, рядом со столькими добродетелями порока пристрастия к вину. Поэтому, коща Август в этом году выбрал ему в жены Антонию, младшую дочь Антония и Октавии, Рим тотчас же проникся симпатией и уважением к этой чете, блиставшей божественным сиянием молодости, красоты и добродетели. Целомудренная, верная, простая, преданная, хорошая хозяйка, Антония обладала серьезными достоинствами древних женщин; но вместе с тем у нее были и хорошие качества ее современниц: красота, развитие и образованность, неведомые прежним поколениям. Красивый, молодой, любезный, горячий республиканец и энтузиастический поклонник великой римской традиции,6 Друз имел благородное честолюбие, свойственное человеку знатной фамилии, и нравы до такой степени целомудренные, что, по общему утверждению, женился вполне целомудренным и всегда оставался верен своей супруге.7 Любимая как высшими классами, так и народом, эта прекрасная чета, казалось, воплощала в себе то соединение римской силы и добродетели с эллинским умом и изяществом, которого тщетно пытались достичь в литературе, в управлении, в религии, в нравах и в философии. Нельзя сказать, почему Август решил назначить Друза своим Тиберий легатом. Этим актом он, несомненно, вносил глубокое измене- и друз ние в самое существо древней республиканской конституции. Ав- как легаты густ нежно любил Друза, и его любовь могла играть значительную роль в этом решении. Возможно также, что он уступил советам Ливии. Наконец, ум и доблесть молодого человека могли победить его последние колебания. Так как Друз обещал сделаться великим полководцем и так как для руководства войной нуждались в молодых людях, то было благоразумным воспользоваться немедленно же его редкими качествами. Достоверно, однако, что Август не назначил бы Друза своим легатом, если бы не был уверен, что все одобрят его выбор. Публика была капризной: она то требовала самого педантического уважения к конституции, то, когда дело шло о ее любимцах, одобряла или даже требовала самых чрезвычайных привилегий. А среди ее фаворитов наиболее выдающимся был целомудренный супруг прекрасной и добродетельной Антонии. Во всяком случае назначение Друза было важным примером, ибо оно вводило династический принцип в республиканскую конституцию. Раздор Пока Тиберий и Друз приготовляли свои армии, Август провел между зиму в Галлии, занятый там очень важным вопросом. Отовсюду Ликином и вожди и вельможи civitatum, или галльских племен, являлись с до- галльскими носами на злоупотребления и насилия Ликина; доходили до об- вождями винения его в установлении четырнадцатимесячного года с целью собирать подать два лишних раза ежегодно. Независимо от того, справедливы ли или ложны были эти обвинения, в жадном прокураторе видели цель, чтобы поразить в его лице новую фискальную политику, которой он был только орудием и которая в действительности исходила от Августа и сената; требовали отозвания этого агента, чтобы заставить приостановить ненавистный ценз.1 Эти протесты, к которым присоединились новые угрозы со стороны Германии, до такой степени взволновали Августа, что, попытавшись уменьшить вину своего вольноотпущенника, он решился произвести анкету. Но Ликин умел оправдываться. Он старался доказать Августу, что жалобы галлов были притворством и их бедствия мнимыми, ибо они скоро сделаются богаче римлян; он старался спрятаться за политический интерес, утверждая, что прекрасная галльская страна может дать Италии столько же, сколько и Египет,2 и что Риму не следует упускать этой неожиданной выгоды. * Dio, LIV, 21. — Эта глава, хотя неполная и плохо составленная, очень важна, ибо отмечает момент, когда Август и его друзья начали замечать богатство Галлии. Дион, по-видимому, рассказывает нам странную историю, но легко открыть ее серьезное основание. Мы видим, с одной стороны, галльских вождей, жалующихся на увеличение налогов, память о чем сохранил нам бл. Иероним (см. т. IV), а с другой — Ликина, старающегося доказать Августу, что Галлия очень богата. Та комната, наполненная золотом и серебром, которую вольноотпущенник показал своему патрону, может быть только доказательством богатства провинции, и его предупреждение, что галлы, располагавшие такими крупными богатствами, наконец возмутятся, указывает на усилие убедить еще сомневающегося Августа, что в Галлии действительно есть сокровища. Эта глава показывает нам, что Ликин первый заметил быстрый рост галльского богатства и старался внушить свою точку зрения Августу, чтобы защититься от обвинений, выставленных против него галльскими вождями. 1 Velleius Pater., II, XXXIX, 2: Divus Augustus praeter Hispanias aliasgue gentes, quarum titulis forum eius praenitet, paene idem facta Aegypto stipendiaria, quantum pater eius Galliis in aerarium reditus contulit. Это также очень важное указание для истории политики Августа, если его понимать правильно. Вместо того чтобы исправлять его для согласования со словами Светония (Caes., 25) о галльской подати, лучше сблизить его с рассказом бл. Иеронима и многочисленными фактами, которые мы скоро приведем по поводу быстрого обогащения Галлии. Маловероятно, чтобы Галлия в момент аннексии приносила столько же, сколько и Египет. Сохраняя в неприкосновенности текст Светония (Caes., 25), мы должны допустить, что Рим извлекал из Египта только сорок миллионов сестерциев, что невероятно, так как эта сумма слишком мала для богатейшей провинции империи. Мы не знаем, какова была подать с Египта, и Фридлендер тщетно пытался определить ее (DarsteUungen aus der Sit- tengeschichte Roms. Leipzig, 1890, Bd III, 158), сближая два места Иосифа Флавия: В. I., XVII, 1 и A. I., XVII, XI, 4. Первое место говорит нам, что египетская подать была в двенадцать раз более палестинской; а второе, вместо того чтобы сообщать нам сведения о подати, которую Палестина платила Риму, дает нам сумму налогов, которые иудеи платили своему правительству, что совершенно иное дело. Мы можем, во всяком случае, сделать сравнение с Сирией и Понтом, которые в момент аннексии платили в качестве подати тридцать пять миллионов драхм (Plut. Pomp., 45). Населенный, промышленный и плодородный Египет не мог платить менее, поэтому пытались исправить текст Светония, увеличивая подать, наложенную Цезарем на Галлию; но тогда возникает другое затруднение. Возможно ли, что Цезарь наложил на Галлию, еще варварскую, бедную и малообразованную, ту же подать, как та, которую могла платить страна, столь богатая своим земледелием, торговлей и промышленностью, как Египет? Все эти затруднения исчезнут, если допустить, то Веллей Умный вольноотпущенник, конечно, мог показать своему госпо- Египет дину на второй Египет, расположенный между Альпами и Рейном, Запада который медленно выплывал из океана войн, бушевавших столько столетий в центре Европы; он мог указать ему на Галлию, которая не казалась более галльской, на Галлию умиротворенную, которая если и не склонилась еще послушно под иноземное ярмо, то все же не думала более о войнах и завоеваниях; на Галлию, которая, занимаясь искусствами, земледелием и торговлей, по-видимому, во многом желала подражать другой оконечности империи, царству Птолемеев. Civitates, или галльские племена, сохраняли еще свою старую организацию, едва затронутую Цезарем; но их деятельность, их настроение, их внутренняя жизнь быстро изменялись. Беспрестанные междоусобные войны прекратились, и хотя племена, имевшие некогда господствующее значение, сохраняли его, и они, и подчиненные им племена забывали о своих старых спорах в общем усилии к экономическому развитию. Реки перестали быть объектами вооруженных столкновений, и их более не преграждали таможенными заставами; галлы старались теперь утилизовать в качестве путей сообщения многочисленные и широкие реки, настолько близкие одна к другой, что, исключая некоторые пункты, товары могли водой ввозиться и вывозиться из всех мест Галлии, а также перевозиться из Средиземного моря в Атлантический океан. Это была неоценимая выгода для обширной континентальной страны в эпоху, когда сухопутный транспорт стоил так дорого.1 Население возрастало, так как женщины рождали много детей, а война не опустошала более страну. Галлия, подобно Египту, становилась страной относительно очень населенной, в которой было и другое условие, благоприятное для быстрого экономического развития и бывшее тоща столь редким; древние называли его noXuctvfyxoTua, или изобилие рабочих рук.2 Под влиянием этих благоприятных условий, изменения политического режима и духа эпохи новое поколение энергично принялось за новые отрасли земледелия и промышленности. Снова начали извлекать золото и серебро из рек и старых и новых рудников; Галлия, подобно Египту, становилась страной, богатой драгоценными металлами.3 Две отрасли земледелия, которыми Египет превосходил все страны Европы и Патеркул со своей обычной неточностью хотел сказать, что в его эпоху (т. е. при Тиберии) Египет и Галлия платили почти одинаковую подать. Рассказ бл. Иронима по поводу увеличения налогов в Галлии и рассказ Диона (LIV, 21) по поводу жалоб, выставленных галлами против Ликина, приводят в согласие текст Светония (Caes., 25) с текстом Веллея Патеркула (II, 39). Оба текста говорят о галльской подати в две различные эпохи. В пятьдесят лет, последовавших за гражданскими войнами, сорок миллионов сестерциев, наложенных Цезарем на Галлию, возросли так, что галльская подать почти сравнялась с египетской. И это увеличение объяснимо, если допустить, что около этой эпохи Рим обратил внимание на обогащение Галлии по причинам, которые мы скоро изложим. С другой стороны, если допустить, что Август понял, что из Галлии можно сделать Египет Запада, то, как увидим, вся его галло-германская политика объясняется очень легко. Arnold (Studies of Roman Imperialism. Manchester, 1906, 92) толкует указание Веллея Патеркула, по-видимому, одинаково со мной: Her share of taxes (Галлия) wasequai to that contributed by Egypt Itself. ^ Strabo, IV, 1, 2. 2 Ibid.: noXvavflpua ... Kai yap токабес, ai yuvauce^ ка1 Tpetpeiv, hyabai . 3 Рассказ Диона (LIV, 21) уже доказывает, что драгоценные металлы были чрезвычайно изобильны в Галлии в эту эпоху, так как Ликин показывает Августу комнату, наполненную золотом и серебром. Другое, еще более важное доказательство Азии, — культура хлеба и культура льна — начинали успешно распространяться по всей Галлии, покровительствуемые ее климатом, изобилием капиталов, населения и почвой. Со своими хорошо орошенными долинами, своим умеренным климатом, Галлия была тогда, как и теперь, прекрасной страной для злаковых растений; с увеличением населения и количества драгоценных металлов цена хлеба должна была возрастать и его культура делаться более выгодной.1 С другой стороны, развитие мореплавания по всему Средиземному морю способствовало распространению в Галлии культуры льна, который разыскивали во всех портах для изготовления парусов, так как паруса, несмотря на свою дороговизну, стоили все же дешевле гребцов-рабов.2 И действительно, в этот момент, по крайней мере, уже кадурки начали сеять и вывозить это ценное растение.3 кампания Чем более жаловались галлы Августу, тем, вероятно, упорнее против Ликин старался убедить его, что из этой столь плодородной и на-* ретов и селенной провинции, где уже было в обращении столько драгоценных* винделиков металлов, можно извлечь, как из Египта, много золота и серебра и что со временем Галлия может сделаться второй житницей Рима. При недостатке капитала, которым страдала тогда Италия, и посреди затруднений, которые приходилось тоща преодолевать, чтобы спасти Рим от хронического голода, эти соображения не могли не иметь важного значения; но они уравновешивались жалобами галльских вождей, глухими угрозами народного недовольства и германской опасностью. Август поэтому, по своему обыкновению, колебался. Если верить одному древнему историку, Ликин, наконец, привел главу республики в большую комнату, наполненную собранным в Галлии золотом и серебром, и при этом зрелище Август окончательно присоединился к его мнению. Достоверно, во всяком случае, то, что Ликин остался в Галлии на своем посту и что галльские вожди должны были удовольствоваться общими обещаниями, что наиболее важные злоупотребления впредь не будут иметь места.4 Потом, весной 15 г., вновь началсь война. В то время как Силий, по-видимому, покорил лепонтиев и овладел большой частью современной Швейцарии, Друз и Тиберий выполнили задуманное в предыдущем году двойное нападение на ретов и винделиков. Друз вступил в долину Эча; он встретил врага у Тридента и одержал состоит в том, что скоро в Лионе возник монетный двор (о нем упоминает Страбон, IV, III, 2), что было бы невозможно и необъяснимо, если бы в Галлии не было в изобилии драгоценных металлов. 1 Strabo, IV, 1, 2: oitov tpepei jtoXuv. 2 Плиний (N. H., XIX, Proem., I, 7—9) доказывает нам, что развитие льноводства и приносимые им большие выгоды зависели в его эпоху и в эпоху предшествующую особенно от развития мореплавания, имевшего нужду в парусах. Мне кажется вероятным, что возделывание льна, вместе с культурой хлеба, началось в Галлии очень рано, хотя Страбон не говорит об этом. Мы имеем достаточно серьезные основания думать, что галльское земледелие и мануфактуры, о которых говорит Плиний, начались рано; это доказывает история керамики. Как мы увидим далее, Ж. Дешелетт в своей большой работе доказал, что керамическая индустрия сделала в Галлии крупные успехи во второй половине I столетия н. э. Но Плиний не говорит о ней, конечно, потому, что он еще не знал ее. Поэтому упоминаемые им отрасли промышленности должны были быть более древними. 3 Страбон (IV, И, 2), действительно, говорит уже об этой промышленности у кадурков. 4 Dio, LIX, 21. над ним первую победу; потом он поднялся по долине Эйзака до Бреннерского прохода, по одним известиям — постоянно сражаясь, а по другим — без всяких затруднений, а затем спустился к Инну, В это время Тиберий с армией прибыл на берега Констанцского озера и дал на этом озере морскую битву винделикам, укрывшимся на островах. Мы не знаем точно, вде и когда встретились оба брата; знаем только, что они вместе прошли через Винделикию, направляясь к Дунаю, что 1 августа они разбили винделиков в битве, в которой командовал Тиберий, и завоевали таким образом южную Баварию, раздвинув границу империи до Дуная,’ и что затем они со своей армией вступили в Норик, не встретив там сопротивления.8 В Риме, ще Друз уже пользовался большой популярностью, Попу- известие о победоносном сражении, выигранном у Тридента, воз- лярностъ будило такой энтузиазм, что сенат тотчас декретировал ему пре- Друза торское достоинство, хотя он не был еще избран на эту должность, и Тиберия и поставил, таким образом, молодого генерала вне конституционных законов.9 Но энтузиазм к обоим молодым людям еще более возрос, когда узнали о покорении Винделикии и полном успехе экспедиции. Проснулись все надежды, все честолюбивые планы, все сожаления, возбужденные в общественном настроении культом великих умирающих традиций. Вот наконец, в мертвом, выкорчеванном, пораженном молнией лесу, лишенном своей листвы, старый ствол вновь покрывается листьями и цветами и снова приносит плоды! При всеобщем упадке знати одна из наиболее древних аристократических римских фамилий, фамилия Клавдиев, дает республике двух людей, достойных былой славы, которые, не достигнув еще тридцати лет, дали доказательства энергии, ума, чистоты нравов, которых тщетно искали в прекрасных дворцах и среди громких имен Рима. Общество не замедлило увидать в Друзе и Тиберии то возрож- прославление исторической знати, которого так горячо желали для благо ление состояния республики; радость, изумление, энтузиазм были столь Горацием велики, что Август просил Горация прославить в своих стихах это побед и- счастливое событие. И Гораций, отказывавшийся прославлять под- тел ей виги Августа и Агриппы, на этот раз согласился. Польстило ли ему это приглашение Августа, который, избирая его, признавал его, таким образом, национальным поэтом после смерти Вергилия и рекомендовал, так сказать, вниманию публики, столь сдержанной до сих пор по отношению к этому полугреческому поэту из Ве- нузии? Или он увлекся надеждой, всеща теплящейся в сердце всякого поэта, невольного врага толпы, сделаться популярным, подобно Вергилию, обратившись к национальному сюжету? Остается, во всяком случае, фактом, что он написал две оды в сто двадцать восемь стихов: одну в честь Друза, другую в честь Тиберия. В первой он рисует Друза, нападающего на ретов и винделиков:10 Как окрыленного блюстителя громов, Царя над птицами, которого к победам Издревле приучил Зевес, отец богов, Изведав верного над русым Ганимедом, Неискусившего еще врожденных сил Из отчего гнезда отвага подымает; Едва исход весны дожди остановил, А ветер уж его шириться научает. Он нерешителен, но скоро, став смелей, Среди овечьих стад стремится за ловитвой, Потом кидается на раздраженных змей, (- Прельщен кровавою добычею и битвой... '?> Тот, кто утверждает, что Гораций был придворным поэтом новой монархии, не увидит в похвале обоим братьям ничего, чтЬ увеличивало бы недавний престиж династии; напротив, в них виден цвет доблести, возродившийся на старом стволе аристократической традиции, пораженном столькими революциями; там видно олицетворенное в Августе живое доказательство аристократической доктрины, древняя римская семья, в которой добродетели переходили от отца к сыну путем наследственности и воспитания: ...те, которые так долго побеждали, Отвагой юноши смиренные опять, В паденьи собственном по опыту узнали, К чему способен дух того, кто с юных дней В семействе приучен к почтению законов, Что Август, как отец, наставник сыновей, Мог в души заронить у юношей Неронов. Родятся храбрые от добрых храбрецов, В коровах и конях отцовский пыл хранится, И от воинственных и доблестных орлов Нельзя же голубю трусливому родиться.11 Гораций, подобно многим современным писателям, оправдывает аристократию биологическими аргументами о потомстве и наследственности, хотя они грубее тех, которыми пользуются теперь ученики Дарвина. Но одной наследственности недостаточно даже для Горация: если аристократия — закон природы, то отчасти она и результат воспитания и традиции, органом которых являете семья: Но воспитанье рост прямой дает умам, И украшают дух благие поученья, А где на нравственность никто не смотрит, там Врожденное добро унизят преступленья. Чем, Рим, Неронам ты обязан, так тому Свидетелем Метавр и гибель Газдрубала, И тот прекрасный день, когда, рассеяв тьму, Италии заря отрадно воссияла, И улыбнулась нам победа в первый раз, С тех пор, как Афр владел землею италийской. Как пламя по лесу, ходил он между нас И мчался, словно Евр, вдоль влаги сикулийской. Но с той поры уже счастливые труды Для римских юношей залогом силы были, Пунийцев стерли мы кровавые следы И в храмах свергнутых богов восстановили. Сказал же, наконец, коварный Ганнибал: «Как лани, став волкам добычею кровавой, «Мы их преследуем, а я бы почитал «Их только обмануть или избегнуть — славой, «Народ воинственный, который из огней «Троянских, по волнам, средь гибели всечасной, «Святыни древние, и старцев, и детей, «На берег перенес Авзонии прекрасной, «Как дуб на Альгиде, который топором «Один лишен ветвей средь сумрака лесного, «Он в поражениях, в несчастъи и в самом «Мече губительном находит силы снова. «У гидры, бывшей в труд Гераклу самому, «Так члены сбитые опять не нарастали, «Колхидцы равного чудовища ему «И эхионских Фив дружины не видали. «Топи его, еще всплывает краше он, «Сражайся с ним, он сам нежданно поражает «Того, кем прежде был так часто побежден, «И женам памятной победою блистает. «Я в Карфаген уже надменного гонца «Не буду посылать, как прежде. Пала, пала «Надежда гордая, погибло до конца «Величье имени со смертью Газдрубала. «Всё руки Клавдия успеют совершить, «Юпитер их хранит своею благодатью, «И будет тонкий ум везде руководить «Его в опасностях пред вражескою ратью».12 Таким образом, уступая желанию Августа, самый знаменитый поэт той эпохи прославлял подвиги, совершенные в Винделикии, | и новую славу одной из наиболее древних фамилий римской аристократии, которой были не Юлии, а Клавдии. Ода в честь Тиберия менее философична и более описательна. Ода Гораций объединяет в ней заслуги Тиберия и славу Августа; к по- в честь следнему он и обращается прежде всего: Тиберия Какие заботы отцов иль Квирит, О, Август! тебя возвеличат дарами? Про доблесть твою кто векам возвестит, Резцом в изваяниях иль письменами? 13 Напомнив потом вкратце войны Друза, он пространно, несколько риторично, но в то же время красочно описывает Тиберия, сражающегося подобно гомеровскому воину: Какой у него повелительный вид, Коща, упоенных предсмертной отвагой В бою за свободу, врагов он разит! Как Австер, владеющий шумною влагой. При тучах рассеянных хором Плеяд, Так он, во враждебные строи влетая. Их мучит стремительным натиском рад, Коня боевого в огонь посылая.14 Затем он сравнивает его с Авфидом, увеличенным дождями, и напоминает, что 1 августа, день победы Тиберия над винделиками, был также годовщиной того дня, коща Август вступил во дворец, покинутый Клеопатрой. В конце он опять возвращается к отчиму молодого героя и прославляет в Августе величие и могущество Рима: Кантабр непокорный тобой удивлен И Мид, и Индиец, и Скиф отдаленный... Народ италийский всегда огражден Тобою и Рим, повелитель вселенной. Тобою потоки скрывающий Нил И Истр завоеван, и Тигр многоводный — Ты даже седой океан усмирил, Что рвется к Британцам волною холодной, И Галлы, которым и смерть не страшна. Тебе и Иберцы со страхом внимают, И диких Сикамбров уже племена Доспехи бросать пред тобой замышляют.15
| >>
Источник: Ферреро Г. Величие и падение Рима. Том 5. Август и великая империя. 1998

Еще по теме Египет Запада:

  1. 1. Запад и Восток как понятия культурологии
  2. ОСНОВНЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ КУЛЬТУРЫ ДРЕВНЕГО ВОСТОКА (ДВУРЕЧЬЕ, ЕГИПЕТ, ИНДИЯ, КИТАЙ)
  3. Глава II Дипломатическая служба на Востоке. Экзотика Востока и буржуазность Запада. Повести «Из жизни христиан в Турции», «Египетский голубь». Греко-болгарский вопрос. Религиозный переворот. Афон. Возвращение в Россию
  4. 2. МИТАННИ И ФАРАОНСКИЙ ЕГИПЕТ
  5. 4. ЕГИПЕТ ПРИ XIX ДИНАСТИИ
  6. Поздний Египет.
  7. СВЕДЕНИЯ О «НАРОДАХ МОРЯ» И СЕВЕРНЫХ СТРАН В ЕГИПЕТСКИХ ИСТОЧНИКАХ
  8. Египет Запада
  9. Завоевание Германии
  10. Август и великая империя
  11. УКАЗАТЕЛЬ
  12. Рим и Египет
  13. Новая Египетская империя
  14. Глава 3g Дж.-Д. Рэй ЕГИПЕТ В ПЕРИОД С 525 ПО 404 Г. ДО Н. Э.
  15. ГЛАВА 3.3. АРАБЫ И ЗАПАД
  16. Ближний Запад Ислам (Капитал как кредит)
  17. Дальний Запад Христианство (Торговля, займы и войны)
  18. ГЛАВА 48 ПРИХОД К ВЛАСТИ ХРУЩЕВА: СОВЕТСКИЙ СОЮЗ И ЗАПАД
  19. НИЖНИЙ ЕГИПЕТ