<<
>>

Н. А. Ганина ВАЛЬКИРИЯ: К ГЕНЕЗИСУ МИФА И СПЕЦИФИКЕ ДРЕВНЕГЕРМАНСКИХ АРЕАЛЬНЫХ ТРАДИЦИЙ

ркая внутренняя форма ди. valkyrja, да w?lkyrge (ср. гот., бург, wal-

как первый компонент двучленных имен собственных, ди. val, да.

w?l, двн. wal ‘павшие’, ‘поле брани’, гот.

kiusan, ди. kj?sa, да. сёо- san, двн. kiusan ‘выбирать, испытывать’), равно как и обилие надежных и показательных параллелей о/г *wal- в индоевропейских языках (ср. хетт. uellu ‘луг’, ‘пастбище мертвых’, тох. A w?l- ‘умирать’, walu ‘мертвый’, wlalune ‘смерть’, лув. u(ua)lant ‘мертвый’, греч. ’HMjoio? Xei^?v, гомер. ’HX?oiov tce??ov ‘Елисейские поля’, ‘поля мертвых’ [Puhvel 1969], валл. gweli, корн, goly ‘рана’, лит. v?le ‘душа умершего’, v?les ‘души умерших’, Veliuon? ‘бог мертвых’, лтш. velu laiks ‘дни и обряд поминовения мертвых’, ‘пора велей’, др.-рус. Велесъ ‘скотий бог’, ‘бог нижнего мира’ [Рокоту 1959; Иванов, Топоров 1974; Гамкрелидзе, Иванов 1984, 824]) создают иллюзию избыточности вопроса о генезисе этого мифологического персонажа. Тем не менее в концептуальном плане определение круга этимологических соответствий представляет собою скорее постановку, нежели решение проблемы. Следующий необходимый этап анализа — поиск образных корреляций внутри этого круга. И здесь обращение к индоевропейской ретроспективе важно как само по себе, так и в качестве одного из критериев интерпретации известных нам древнегерманских данных. Такие проблемы, как прослеживание внегерманских параллелей, архаических и «новейших» коннотаций образа валькирии, вопрос о первичности collectivum или unicum и соотнесении с другими древнегерманскими мифологическими персонажами по принципу подчинения или равноправности, могут быть разрешены лишь при учете мифопоэтического контекста архаических индоевропейских традиций.

Как отмечает В.Н.Топоров, к и.-е. основе *wal-, кодирующей понятия «нижний мир», «царство мертвых», «подземный луг-пастбище», восходят обозначения мифологических персонажей, интерпретируемых в контексте «основного» мифа как «противник Громовержца»: ср.

др.-инд. Varuna, Vrtra, Vala, лит. Vels, Vielona, velnias, лтш. veins, слав. Velesb/Volosb, др.-исл. V?lundr, свн. Wieland, Wielant [Топоров 1986, 49]. Исследователь подчеркивает, что в рамках латышской (и шире — балтийской) традиции засвидетельствовано «расщепление единого исходного имени с корнем *Vel- на два имени специализированных мифологических персонажей, противопоставленных по роду», причем с каждым из имен соотносился свой фрагмент «основного» мифа: *Veln-, м. р. — ссора и поединок с Громовержцем, *Vel-, ж.р.— место наказания противника Громовержца, ставшее соответственно царством мертвых. Весьма примечательно, что в латышской мифопоэтической традиции (дайны) персонаж, обозначаемый посредством основы *Val-, выступает как женщина — Velu mate ‘мать велей’, ‘мертвых мать’. По мнению Топорова, этот образ реализует известную тенденцию к параллельному удвоению персонажей «основного» мифа: ср. лит. Perk?nas, лтш. P?rkons, др.-рус. Перунъ, др.-инд. parjanya- и др.-лит. perk?nija ‘молния’ (*Perkunija как персонифици рованная гроза), др.-рус. Перынь (название «Перунова» урочища в Новгороде), ди. Fj?rgyn и др., а для «противника Громовержца»— др.-инд. Varuna, др.-рус. Волосъ — др.-инд. Varun?ni ‘жена Варуны’, др.-рус. Волосыни ‘созвездие Плеяд’; ср. также макед. Вела как засвидетельствованное в песенном фольклоре имя мифологического персонажа (само)вилы [Топоров 1986, 51;

о Velu mate см. также [Пумпур 1985, 94-95, 252].

Значение образа Velu mate для уяснения генезиса образа валькирии и интерпретации германских данных исключительно велико. В латышской традиции отсутствует такое обозначение, как * Velu t?vs ‘отец велей’, ‘мертвых отец’; можно предполагать лишь пару *Velu mate (по реконструкции Топорова, < *Vela) & Veins ‘противник Громовержца’, ‘хозяин локуса смерти и мертвых’ > ‘черт’ (хотя veins в фольклоре зачастую не столь злобен и вредоносен, как другой злой дух— jods; см. [Пумпур 1985, 236]). Справедливо указание на широкое распространение классифицирующего элемента mate в латышской мифологии [Топоров 1986, 52], ср.

Zemes mate, Кйра mate, V?ju mate, Juras mate. Однако нельзя оставить без внимания тот факт, что в древнегерманской традиции засвидетельствовано заполняющее лакуну обозначение ‘отца мертвых’ — древнеисландское имя Одина Valf??r (H?v. 1, Grm 48) < о/г *Wala-fa?ar. Это лексема, структурно (а по первому компоненту и этимологически) соответствующая лтш. Velu mate.

Таким образом, есть основания постулировать индоевропейскую модель *wal- & *p3xterlmater, континуанты которой представлены в балтийском («матриархальный инвариант») и германском ареалах («патриархальный инвариант»). При наличии лтш. Velns/Velu mate нет оснований отрицать изначальную и естественную парность персонажей, однако следует отдавать себе отчет в том, что значение того или иного из этих персонажей в традиции определялось матриархальной или патриархальной ориентацией таковой, и в разных обстоятельствах на первый план могли выступать то «мать мертвых», то «отец мертвых» (ср. ниже о древнескандинавской традиции). Примечательно, что при всей широте как этимологических параллелей первого компонента композита, так и концептуальных соответствий образа, изоглосса реконструируется только для балто-германского ареала. Что касается кельтского, необходимо отметить, что др.-валл. --wal-a.tr, валл. (g)wal-adr, др.-брет. -wual-art ‘глава, правитель’ (‘chef, r?gulateur, ordonnateur’), привлекаемое Ж. Лотом и отмеченное у В. Лемана в качестве параллели ди. Valf??r [Loth 1894; Lehmann 1986, 101], представляют собою суффиксальные производные от и.-е. *wel- ‘власть’ (на орудийный суффикс *-tr-, определяя его как «le suffixe des noms d’agent», указывает сам Ж. Лот [Loth 1894, 224]) и не могут быть рассматриваемы как кельтские континуанты и.-е. *wal- & *pdlter.

Соотнося лтш. Velu m?te и ди. Valf??r, можно заключить, что предполагаемая В.Н.Топоровым «вторичность» обозначения Velu m?te ‘мать мертвых’ по сравнению с реконструируемым исходным *Vela ‘жена Громовержца; богиня смерти; ее локус и подданные’ сама оказывается соотнесенной с глубокой архаикой, и здесь было бы уместнее говорить не столько о «поздней переделке» исходного *Vela, сколько о статусе одного из вариантов наименования (исследователь предлагает обе характеристики соотношения *Vela — Velu mate— ср.

[Топоров 1986,52]). Можно предположить, что разные варианты обозначений повелителей мертвых связаны с разными аспектами мифоритуальной сферы и тем самым прагматики подразумеваемого ритуального текста. Персонаж, выступающий в космогоническом мифе как *Vela ж.р. (Vein- м.р.), в текстах погребального обряда, ориентированных на социум и соотнесенных с его структурой, мог именоваться как *Vel- & m?ter (paxter).

Реликты представлений о паре мифологических персонажей *Val-& m?ter I *Val- & рэ^ег могут быть прослежены в древнескандинавской традиции, в данном случае, несомненно, коррелирующей с общегерманской (о проблематике соотнесения традиций см. [Стеблин-Каменский 1970,199]). В «Старшей Эдде» содержится известное, но не получившее должного осмысления в индоевропейской ретроспективе свидетельство о парных персонажах типа «повелители умерших», а именно контекст «Речей Гримнира» (Grm 14): Folkvangr er inn mundi, enn par Freya r??r II sessa k?stom i sal; II halfan val hon kyss hverjan dag, II enn halfan O?inn ? «Фолькванг — девятый, I ! где Фрейя правит // сидений выбором в зале; // половину нави (павших) она избирает каждый день, // половиной Один владеет» (пер. Н.Г.). Обозначение *Valm??ir в эддических текстах не представлено. В приведенном контексте для характеристики повелительницы мертвых использованы производные от основ *wal- & *keus-/kuzср. sessa k?stom, val [hon] kyss. В таком

случае изначально о/г *wala-kuzj?n не что иное, как эпитет основного

женского мифологического персонажа, передающий представление об одной из его функций. Статус эпитета для производного от указанных основ подтверждается не только характерной описательно-эвфемистической семантикой композита, но и бытованием да. w?lceasig (Exod 164), выступающего в качестве эпитета ворона (ср. [de Vries 1937, 177]).

То, что в древнескандинавской традиции эпитет valkyrja изначально был закреплен именно за Фрейей, подтверждает древнеанглийская глосса gydene, w?lcyrge = Ueneris [Bosworth, Toller 1976, 740] (о связи ди.

Folkvangr и гот. waggs к греч. napd?sioo? ‘рай’ и понятийном комплексе, связанном с континуантами и.-е. *wel- и *wen-, см. [Ганина 2001]). В синхронии эддических текстов Фрейя — не жена Одина, однако есть основания рассматривать образы Фрейи и Фригг как концептуальные дублеты, ср. сообщение Снорри о том, что Фрейю почитают наравне с Фригг [МЭ 1970,53], одинаковые обвинения Фригг и Фрейи в распутстве (Ls 26, 30; ср. также упоминание о супружеской неверности Фригг у Саксона Грамматика [de Vries 1937, 188]), указание на то, что Фригг приветствует павших в своих палатах (ей Frigg um gr?t ? Fens?lum II v? Valhallar (Vsp 33), и наконец, даже тот факт, что ожерелье Брисингов считается собственностью Фрейи или Фригг. Я. де Фрис закономерно делает вывод об идентичности Фригг и Фрейи (разумеется, вне «ванических» коннотаций последней) [de Vries 1937, 326].

Итак, для древнескандинавской традиции актуально обозначение четы повелителей мертвых как Valf??r (= ??inri) & Valkyrja (= Freya/Frigg). В данном случае сама частичная парность композитов, объединенных лишь первым компонентом, может свидетельствовать о «перераспределении власти». Однако нельзя упускать из виду, что o/r *wala-kuzj?n (ж. р.) способно иметь лексему-коррелят *wala-kuzjan (м. р.) согласно модели образования существительных от глагольных основ с суффиксом nomina agentis -/?w- или -Jan- (о данных основообразующих суффиксах см. [Осипова 1980, 32, 63]), и наименование посредством производного о/г *wala-kuz- отнюдь не исключает парности персонажей. В связи с этим следует указать на весьма примечательный эддический композит — имя Одина Valp?gnir при Valp?gn (в синхронии — имя одной из валькирий). Основа p?gn возводится исследователями к о/г *pagino-, производному от слабого глагола *pagjan(ari) ‘поглощать, уничтожать’ — ср. да. ofpecgan. Производящей основой является о/г *peg(j)- — ср. ди. piggja (снгл.) ‘брать, принимать’, да. picgan ‘принимать’, др. thiggian ‘принимать’, ‘умолять’, двн. dicken, diggen ‘просить’, нисл.piggja, фарер.

tiggja, ннорв., ншв., ндат. tigge ‘побираться’. Данная основа сопоставляется с др.-ирл. ateoch (< *ad-tek?) ‘прошу’, techtaim ‘имею’, лит. tenk?, t?kti ‘простираться, достигать’ [de Vries 1962,610]. Парные наименования Valp?gnir/Valp?gn < *wa- la-pagin- ‘мертвых поглощающий/-ая, принимающий/-ая’ расширяют поле обозначений пары повелителей мертвых, уточняя сведения о модели их наименования: *wal+ (‘мать/отец’), *wal+ (‘выбирать, испытывать), *wal+ (‘принимать’). К тому же ряду обозначений должны быть отнесены такие наименования Фрейи и Фригг, какди. Valfreya, фар. Valvftygv(ср. [Grimm 1968,1, 348]).

Рассмотренные данные позволяют сделать вывод, что композит valkyija не является неким уникальным семантическим образованием, но представляет собой одну из единиц некогда обширной и способной к пополнению лексико-семантической группы — обозначений пары повелителей мертвых *.

Что касается внутренней формы наименования *wala-kuzj?n-, то семантика первого компонента композита подробно охарактеризована исследователями (по ареальным коннотациям ди. val-, да. w?l- см. [Гамкрелидзе, Иванов 1984, 824; Топоров 1986; Смирницкая 1994, 406]), тогда как семантический объем основы *keus-l*kuz- в применении к обозначению женского 1

Именно в свете представлений о чете повелителей мертвых получает надлежащее объяснение факт дублирования известного образа «дикой охоты» (W?tendes Heer/Wilde Jagd)— войска или вихря мертвых, в одном случае предводительствуемого «диким охотником»-Воданом, в другом — Хольдой (ср. о/г *holpon- ‘благосклонная’ — эпитете основного женского мифологического персонажа).

мифологического персонажа во многом остается невыясненным. Существенно подчеркнуть, что одной из основных линий развития семантики данной основы является значение ‘отбирать, испытывать’: ср. гот. kiusan* (снгл. 2) (Гал. 6, 4; 2 Кор. 8, 8), gakiusan (Рим. 12, 2) при греч. 5oKi(xd?siv ‘испытывать’, kausjan (слгл. 1) при ye?EoGai ‘испытывать’ (Лк. 14, 19), kustus* (м. р. -и) (2 Кор. 2, 9), gakusts* (ж. р. -г) при 8ок1цг| ‘испытание’. Дс., двн. coron, giko- гоп имеют значения ‘испытывать’, ‘пробовать’, а ди. kor и да. gecor— ‘выбор’, ‘решение, определение’ [Lehmann 1986, 219]. Как указывают исследователи, континуанты и.-е. *gews-/*gus- ‘пробовать’, ‘наслаждаться’ (ср. др.-инд. jus?te, j?sati ‘наслаждаться’, j?sas ‘удовольствие’, авест. zaos- ‘быть довольным’, греч. уейоцса, лат. gusto ‘пробовать’) развивают значения ‘испытывать’, ‘отбирать’ лишь в кельтских и германских языках: ср. др.-ирл. togu ‘выбирать’, dor?igu ‘избранный’, Oen-gus, Fer-gus (*вв. изображения женских фигур с рогом для питья — камень из Ченгвиде (Алскуг, Готланд), серебряная фигурка из Эланда) передает ритуальную схему этой посмертной инициации — встречи героя хозяйкой иного мира, в последовательно «одинической» системе координат подчиненной Valf??r—Одину.

Согласно общей тенденции, отмеченной Ж. Дюмезилем для древнегерманской языческой традиции («вторая функция—нужды и мораль войны— глубоко проникла в первую, верховную» [Дюмезиль 1986, 137]), германские континуанты и.-е. wel- ‘иной/нижний мир’ соотносятся с понятийной сферой войны. Обозначение эпитетом *wala-kuzjon- повелительницы, госпожи мертвых (ср. ди. Valfreya, фар. Valfrygv), эквивалентной лит. Velu mate, следствие того же концептуального перелома.

Эддические тексты, как правило, изображают валькирий как collectivum (Grm 36 и др.) — множество, членимое лишь посредством указания имен (ср. [Стеблин-Каменский 1978, 157]). Валькирия, являющаяся действующим лицом эпического предания (ср. HHI, HHv) выступает как член названного (HH I, 15-17) или подразумеваемого множества valkytjor, а не как уникальная Valkyrja (хотя, возможно, и мыслится как проекция таковой). Наличие таких славянских мифологических персонажей, как Волосыни и Вела/влашичи [Топоров 1986], снимает в данном случае вопрос о первичности unicum или collectivum: архаическое мышление допускает подобное равноправие уникальности и множественности (более того, славянские данные свидетельствуют и о возможности соответствующего множества мужских персонажей). Однако для отраженного в текстах «Эдды» этапа традиции и для слова valkyrja в его традиционном употреблении следует констатировать своего рода «вторичную уникализацию» мифологического персонажа. Хотя есть определенные основания считать *wala-kuzj?n богиню/жрицу (ср. ди. gy?ja ‘жрица’,

‘богиня’, особ, в контекстах Ynglingasaga IV, VII, а также приведенную выше древнеанглийскую глоссу «gydene, waelcyrge»), чьей функцией является посмертная инициация павших, общегерманским мифологическим персонажем, далеко не по всем ареалам имеются равно обширные и репрезентативные лексические и текстовые данные. Так, для восточногерманского можно лишь констатировать употребление основы *wal- в именах собственных: ср. остгот. Walamir, бург. Wallimeriz при двн. Walamar ‘павшими славный’, остгот. Wala- ris при двн. Walarad ‘павших совет’, остгот. Walaravans при ди. Valraffit, да. Waelhraefn, др. Vualrammus, двн. Walahramm ‘павших ворон’. Поэтому о/г *wala-kuzj?n как обозначение мифологического персонажа по данным текстов представляет собою скандинаво-западногерманскую (точнее — скандина- во-ингвеонскую) изоглоссу. В древневерхненемецкой традиции можно проследить реликты, а иногда и существенные черты «валькирического» мифа, однако лексема-соответствие ди. valkyrja в текстах отсутствует.

Нет сомнений в том, что в поэтическом и концептуальном поле эддиче- ской традиции внутренняя форма лексем valkyrjalvalkyrjor остается прозрачной или, по крайней мере, различимой; об этом свидетельствует и употребленное в «Gylfaginning» по отношению к валькириям выражение kj?sa feig? ‘избирать обреченных смерти’. И напротив, при разрыве традиции, вне соответствующего поэтического и образно-понятийного контекста внутренняя форма обозначения мифологического персонажа затемняется: ср. древнеанглийскую глоссу walcrigge = Hennis [sic] [Bosworth, Toller 1976, 1153]. Основные лексические константы характеристики валькирий в «Старшей» и «Младшей Эдде» — имена собственные — обозначения битвы и ее реалий (Vsp 30, Grm 36), соотнесение с лексикой предметной сферы войны (skj?ldr ‘щит’, geirr ‘копье’, hjalmr ‘шлем’— Vsp 30, HHI 15-17), эпитетами типа hvitr ‘белый, блестящий’, bjartr ‘яркий, блестящий’, глаголами ri?a ‘мчаться’, ‘скакать верхом’ (g?rvar at ri?a «готовые мчаться» — Vsp 30; rida lopt oc I?g «носиться по воздуху и морю» — HHv, проза; ср. также ri?a vit пи sculom... «помчимся мы теперь...» в «Hakonarm?l» в продолжение эддической традиции), r??a ‘решать, судить’ (r??a vigum «решать в битве», r??a sigri «судить победу»— «Gylfa-

ginning») и Ъега ‘подносить’ (bera hornl?l «подносить рог/пиво» — Grm 36) — сами по себе вполне наглядны; определенные трудности для интерпретации создает лишь проблема соотнесения валькирий и норн, могущая быть названной «проблемой Скульд» (по контексту Vsp 30 и комментарию Grm 36 в «Gylfaginning»)— ср. [de Vries 1937, 385]. Между тем образ валькирии в западногерманской традиции, затмеваемый для нас эддической, имеет, при фактически идентичных, но не объединенных в рамках одного текста лексических константах, вполне специфическую образно-понятийную характеристику, которая и должна быть раскрыта ниже.

Да. w?lcyri(g)e (uualcyrge и др.) засвидетельствовано прежде всего в глоссах, где эта лексема употребляется для передачи представлений о различных персонажах античной мифологии. Помимо приведенных выше глосс gydene, w?lcyrge = Ueneris и walcrigge - Herinis, следует указать на такие примеры, как uualcyrge = Tisifone, Eurynis [sic], w?lcyrge - Bellona, waelcyrige = Allecto, waelcyrie = Tisiphona, a также перевод лат. hae bestie oculos habent Gorgoneos «y тех зверей очи Горгоны» посредством да. p? d??r habba? w?lkyrian e?gan [Bosworth, Toller 1976, 1153]. Можно видеть, что семантический объем да. w?lcyri(g)e допускает сопоставление этого персонажа не только с воплощением войны — Беллоной или приравненной к Фрейе Венерой, но и с такими существами, как Эриния, фурии (Алекто, Тизифона) и даже ГоргонаМедуза. Разумеется, глоссатор был христианином, но в данном случае он, в отличие от Вульфстана, упоминающего w?lcyrie в ряду негативно оцениваемых персонажей [Wulfst. 298, 18; 165, 34], вряд ли видел свою задачу в «развенчании валькирий», так как глоссирование предполагает пояснение посредством очевидной аналогии. Закономерно возникает вопрос о том, насколько такое представление о w?lcyri(g)e соответствует западногерманской языческой традиции.

Упоминаемые в древнеанглийском заговоре «От внезапного колотья» mihtigan w?f «могучие жены» — без сомнения, валькирии, так как эвфемистически обозначенные персонажи заговора характеризуются посредством лексических констант «(мета)текста валькирий» (см. выше): hl?de w?ran hy, l?, hl?de, p? hy ofer porte hl?w r?dan, / w?ran anm?de, p? hy ofer land r?dan/<...> / St?d under linde, under l?ohtum scylde, / p?r py mihtigan w?f hyra m?gen ber?ddon / and hy gyllende g?ras s?ndon /<...>/ «громкими были они, ох, громкими, когда они скакали через холм, / были яростными, когда они по земле скакали/<...>/ Стоял под липовым щитом37, под светлым щитом, / где могучие жены испытывали свою силу/ и посылали звенящие копья» (Ms. Harley 585) [Топорова 1996, 149-150]. Эти «гневные жены», откровен-

но враждебные человеку, вполне могут быть сравнены с фуриями и т. п. Как отмечает Т. В.Топорова, в заговорах «нейтральному „человеку, мужчине“ противостоит отрицательно маркированная „женщина“— могучая, воинственная валькирия или колдунья» [Топорова 1996, 86].

Обращение к щавелю в «Заговоре девяти трав» также содержит упоминание неких «мчащихся жен»: ond pu, wegbr?de, wyrta m?dor, / ??stan openo, innan mihtigu, I ofer pe cr?tu curran, ofer pe cwene r?odan, / ofer pe bryde bryodedun, ofer pe fearras fh?rdon. / Eallum pu pon m?st?de and wi?stunedest «и ты, щавель, мать трав, / с востока открытый, внутренне могучий, / через тебя телеги громыхали, через тебя жены скакали, / над тобой девы причитали, / над тобой быки фыркали. / Всем ты [тогда. — НГ.] противостояла и всех поразила» (Ms. Harley 585) [Топорова 1996, 143-144]. Помимо значимого глагола reodan, следует отметить также представление о противостоянии-борьбе-ис- пытании (щавель переезжают, топчут, оплакивают), являющемся условием приобретения особых свойств, — т. е. фактически об инициации. Показательно и словосочетание ?astan орепо ‘на восток / к востоку / с востока открытый’ — ср. упоминание в «Речах Сигрдривы» рун исцеления, наносимых на восточную сторону березы или иного дерева (Sd 11). Сопоставление указанных контекстов позволяет восстановить связь «валькирии — магические действия (нанесение рун или проезд-переступание) — растение, обращенное на восток» и пронаблюдать разные воплощения одного образно-поня- тийного комплекса в метатексте древнегерманской традиции.

Магические действия безымянных дев — «idisi» Первого Мерзебургско- го заговора (ср. [Топорова 1996, 127-128] — налагание уз, оков, пут (figura etymologica «hapt heptidun» — ср. ди. h?pt ‘оковы’ как одно из обозначений сверхъестественных сил, «clubodun cuoniouuidi», «haptbandun» — ср. ди. b?nd ‘узы’ в употреблении, аналогичном h?pt) и тем самым ослабление (вражеского) войска, поворот его вспять («heri lezidun») сопоставимы с эддиче- ским именем валькирии HerfjQtur‘nym войска’; подробно тема Herfj?tur как мифологического имени и персонажа рассмотрена Р. Ониансом [Onians 1954, 353-362; Онианс 1999, 343-347]. Важно отметить еще одну характеристику «idisi»: магические действия (решение исхода сражения, судьбы войска) они совершают сидя (s?zun ‘сели’). Двн. sizzan, да. sittan употребляется в древнегерманских заговорах, во-первых, по отношению к существу, совершающему магические действия (ср. scet smi?, sl?h seax lytel..., syx smi?as scetan, w?lspera worhtan «сидел кузнец, ковал клинок [букв, ‘ножичек’.— НГ.]..., шесть кузнецов сидели, ковали боевые [гибельные. — Н.Г.] стрелы» в «Заговоре от внезапного колотья» [Топорова 1996, 149-150] и, во-вторых, по отношению к пчелам: ср. двн. sizi, sizi, b?na «сиди, сиди, пчела» («Лорш- ское заклинание пчел») и да. Sitte ge, sigew?f sigap to eorpan! / N?fre ge wilde to wuda fl?ogan «садитесь, жены победы, опускайтесь на землю! / Никогда вы, дикие, не летите в лес» [Топорова 1996, 134, 155]. «Sigew?f» в последнем примере не обозначает валькирий (интерпретация, справедливо отклоняемая Т.В. Топоровой [Топорова 1996, 156, сн. 90]), но тем не менее соединяет рой пчел и collectivum («рой») валькирий.

Примечательным образом западногерманский вариант «метатекста валькирий» сохранен в «Песни о Нибелунгах». Рассмотрим контексты, описывающие Брюнхильду. Первое упоминание ее в «Песни»: was... gesezzen ?ber s? «правила (букв, сидела) за морем» (326)38. Глагол sitzen в значении ‘править, иметь резиденцию’ (ср. др.-рус. сидети, сести о князьях) вполне оправдан по отношению к королеве (k?neginne), однако этот глагол не открывает повествования о бургундских королях (ср. ze Wormze b? dem R?ne si wonden mit ir kraft «в Вормсе на Рейне правили они» (букв, «жили со своей силой [дружиной]» — 6)) Зигмунде, Шильбунге и Нибелунге и даже Этцеле. Представляется, что глагол «sitzen» в применении к «могучей жене» (vil michel was ir kraft «весьма велика была ее сила» — 326), бросающей копье (si schoz mit snellen degenen... den schaft «она метала с отважными воинами... копье» — 326), приобретает коннотации, подобные отмеченным выше для заговоров («сидение» — ритуально/магически значимое положение). Разумеется, упоминание моря («заморья») характеризует Брюнхильду как существо иного мира (ср. [Гуревич 1978]), однако необходимо подчеркнуть, что в данном случае владычица, «сидящая» за/над морем, сопоставима даже не столько с валькириями, мчащимися lopt ос I?g «по воздуху и морю», сколько с архаической Velu m?te — владычицей иного мира, также связанной с «заморьем». Проведение аллитерации (gesezzen ?ber s?, schoz... den schaft)39 также свидетельствует об укоренности этой характеристики «могучей владычицы иного мира» в эпической традиции.

Брюнхильда одета в белую/блистающую одежду (in sn?w?zer w?te «в белоснежной одежде» (392)); ср. далее in sabenw?zem hemede «в белой сорочке тонкого полотна» (632), а перед состязанием с Гунтером облачается в броню червонного золота (ein pr?nie r?tes goldes) (428). Богатырская сила Брюнхильды постоянно подчеркивается посредством указания на огромные размеры ее щита (der schilt... von dr?er spannen dicke «щит... в три ладони толщиной» (437 и след.)), копья (swcere undegr?z... einen g?r vil scharpfen..., starc und ungef?ege, michel unde breit «тяжелое и большое... копье весьма острое..., крепкое и грубое40, огромное и широкое» (441 и след.)), камня для метания (einen swceren stein, / gr?z und ungef?ege... «тяжелый камень, огром ный и грубый/непомерный» (449)); огромные камни бросают великанши-валькирии Фенья и Менья (Grt). В применении к рассматриваемой теме весьма важен контекст строф 456-461 (состязание в метании копья): «великолепная дева» (diu herl?che meit— 456) бросает копье в Гунтера так, что удар высекает искры из его кольчуги, а у Зигфрида, защищающего друга, из уст выступает кровь. Зигфрид совершает ответный бросок, повернув копье древком к Брюнхильде (er kert des g?res sn?de hindern r?cke s?n — 459). Можно видеть, что в эпизоде метания копья воспроизведена модель, аналогичная представленной в заговоре «От внезапного колотья»: «могучая жена» бросает в «человека/мужчину» копье и наносит ему рану, человек же совершает ответный бросок, повернув копье древком к врагу (магическое переворачивание предмета). Последний автор удачно объясняет действия Зигфрида соображениями вежества: er d?hte: «ich wil niht schiezen daz sch?ne maged?n» «он подумал: „Я не раню прекрасную девицу“» (459), однако не подлежит сомнению, что исконная мотивировка такого броска была иной.

И, наконец, сама роль Брюнхильды в «Песни о Нибелунгах» совпадает с ролью Дриды (Drida, Quendrida < да. Pryd, cwen[e] Pryd; ср. ди. Pr??r ‘сила’ как имя валькирии) в «Vita Offae secundi» (см. [Grimm 1968, I, 351]. Красавицу Дриду, приговоренную во Франции за злодеяния к смерти, сажают в челн и пускают в открытое море; волны прибивают челн к берегам Мерсии, где Дриду находит король Оффа. Их брак влечет за собою трагические события. В «Песни о Нибелунгах» ссору королев начинает Кримхильда (к анализу коллизии см. [Ганина 2000]), однако роковыми оказываются именно неразрешенные сомнения Брюнхильды (пи ged?ht ouch alle z?te daz Guntheres w?p «вот и думала все время жена Гунтера»— 724). Эпизод спора открывается описанием могущественных королев, сидящих вместе, взирающих на турнир и думающих о двух достохвальных витязях (zesamene d? ges?zen die k?neginne r?ch, / sie ged?hten zweier recken, die w?ren lobelich — 815), где в применении к Брюнхильде вновь появляется значимый глагол «sitzen». Вне куртуазного флера перед нами все те же «idisi», определяющие судьбу воинов и исход сражения, и не случайно слова Кримхильды над убитым Зигфридом ez hat ger?ten Pr?nhilt, daz ez h?t Hagene get?n «это Брюнхильда посоветовала/судила, чтобы это сделал Хаген» (1010) содержат глагол «валь- кирического метатекста» — r?ten (ди. r??a).

Рассмотренный материал позволяет сделать вывод, что образ валькирии в западногерманской традиции отличается глубоко архаическими чертами, отступившими или элиминированными в текстах «Эдды». Представляется, что для западногерманского ареала более актуальна связь валькирии (могучего, ужасного, непомерного, иноположенного / враждебного миру людей / человеку агенса) со смертью, нежели с положительно осознаваемым и желанным избранием-испытанием героя. По всей очевидности, западногерманский и скандинавский вапькирический миф соотносятся как архаика и классика языческой традиции. Распределение ареальных коннотаций образа валькирии полностью согласуется с различиями в семантике ди. val- и да. wael-, которые отмечались исследователями [Стеблин-Каменский 1978,26; Смирницкая 1994, 406]. Так, O.A.Смирницкая подчеркивает: «Древнеисландский эпитет val- запечатлевает смерть в ее возвышенном, героическом аспекте, в то время как древнеанглийский эпитет wael-, принадлежащий другой культуре41, скорее означает ‘пагубный, жуткий’» [Смирницкая 1994, 406]. Но значит ли это, что до принятия англосаксами христианства субстантивный эпитет wael- обладал теми же возвышенными коннотациями, что ди. val- в контексте эддической (одинической) традиции? Отмеченные выше черты западногерманского образа валькирии свидетельствуют о глубокой укорененности «гибельных» коннотаций да. wael-, причем в координатах языческой архаики такие определения, как «гибельный», «ужасный», могут не иметь естественных для нас негативных коннотаций (логическим завершением этой «вне-негативности» является семантическая нагруженность субстантивного эпитета val- в эддических текстах). И, наконец, есть все основания полагать, что архаичностью западногерманского образа валькирии объясняется также отсутствие романтических, возвышенных черт у Брюнхильды «Песни о Нибелунгах» в отличие от героической (но не менее «гибельной») Брюнхильд «Эдды» и «Саги о Вёльсунгах».

<< | >>
Источник: Михайлова Т.А.. Мифологема женщины-судьбы у древних кельтов и германцев. — М.: «Инд- рик». — 336 с.. 2005

Еще по теме Н. А. Ганина ВАЛЬКИРИЯ: К ГЕНЕЗИСУ МИФА И СПЕЦИФИКЕ ДРЕВНЕГЕРМАНСКИХ АРЕАЛЬНЫХ ТРАДИЦИЙ:

  1. Н. А. Ганина ВАЛЬКИРИЯ: К ГЕНЕЗИСУ МИФА И СПЕЦИФИКЕ ДРЕВНЕГЕРМАНСКИХ АРЕАЛЬНЫХ ТРАДИЦИЙ