<<
>>

Италийская экспансия

Итальянские исследователи называют «италийскими» те племена, которые говорили на оскско-умбрских диалектах (иначе: «италики». —А.З.). Античные авторы, строго говоря, используют это название в более широком смысле.

Тем не менее ограничительное значение для прилагательного «италийский» может быть оправдано названием, используемым Цицероном для обозначения Союзнической войны (91—87 гг. до н. э.) — bellum Italicum [Италийская война], — той самой войны, в которой все повстанцы (или их предки) были носителями оскско-умбрских диалектов[1578].

Народ, именовавшийся в V в. до н. э. «италийским», проживал в Италии по меньшей мере с бронзового века. Но выделить и присвоить этнические обозначения его отдельным племенам стало возможным только для эпохи железного века.

Исконным местом возникновения всех италиков древними считался Сабинский регион, ограниченный реками Тибр, Анио, Нера и верховьями Атерно (ср.: Дионисий Галикарнасский. П.49; Страбон. V.228, 250), полагая при этом умбров и сабинов изначально одним народом, который, впрочем, раскололся и впоследствии продолжал делиться, неоднократно прибегая к засвидетельствованному исторически религиозному обряду

Священной весны, в соответствии с которым некая община давала обет посвятить следующей весной все рожденные в этом году плоды Марсу, а также послать четвертую часть юношей, родившихся после той весны, по достижении зрелости искать себе новое место жительства, причем под руководством животного, посвященного богу.

Исходя из языкового родства, мы должны признать за этой наивной версией италийской диаспоры невеликую ценность, в особенности потому, что до нас она дошла через италиотов, в присутствии которых, а часто и на средства которых осуществлялась более поздняя фаза италийской экспансии[1579].

Изначальное ядро италиков нужно искать, несомненно, в самом сердце Апеннин, однако об истоках этого народа существует немного археологических данных.

В период раннего железа это были кочующие пастухи, которые вели неспешную и примитивно монотонную жизнь, не оставив ничего такого, что позволило бы заметить отличия между культурами умбров и осков.

Археологические свидетельства, происходящие из некрополей в Кам- пореатино, Монтелеоне-ди-Сполето, Пьедилуко и Терни (X—VII вв. до н. э.), показывают, что в горных районах, населенных ранними италиками, в эпоху поздней бронзы и раннего железа при доминировании ингумацион- ной погребальной практики предпринимались спорадические попытки внедрения обычая кремации; но во всех иных аспектах это время принесло очень мало перемен в общеапеннинский образ жизни, базировавшийся в большей степени на пастушестве, чем на примитивном земледелии[1580].

Вначале обитатели горных районов могли жить в группах, каждая из которых использовала, по сути, один диалект («южнопиценский»?). Возможно, именно в этих неразделимых для нас прародителях исторических италиков следует видеть «аборигенов» античных антикваров (см.: Дионисий Галикарнасский. 1.14, с цитатой из Варрона). Впрочем, к северу от озера Фечино, в регионе основного Апеннинского массива, высокие горные вершины (Монте-Сиренте, Гран-Сассо, Монте-Ветгоре и др.), формирующие главный кряж, не позволяли жителям западных склонов осуществлять легкие и ежедневные контакты с теми, кто находился на восточной стороне. В результате выделились две группы диалектов: умбрская — к западу от великого рубежа, оскская — к востоку. Линия, проведенная прямо на юг от Анконы на Адриатике до Гаэпгы на тирренском берегу, означает приблизительную границу между двумя наречиями[1581].

К югу от Фуцинского озера ситуация была иной. Здесь горы достаточно невысоки и переход через них относительно легок, даже вершины могли использоваться для летнего выпаса овец и коз (особенно первых). Поэтому перегон скота с зимних пастбищ на летние был вполне выполнимой задачей, а перемещения между западными и восточными склонами — постоянными. В результате в этих местах не сложилось двух самостоятельных языков; все местные говоры в основе своей оставались одним и тем же языком — оскским и его диалектами.

Внезапные набеги и ответные нападения с целью захвата удобных пастбищ происходили непрерывно, и кочующие пастухи должны были иметь оружие, чтобы защищать свой скот. Как раз в силу таких жестких условий и могла возникнуть Священная весна в качестве религиозного обряда, в ходе которого нужно было заручиться поддержкой богов в борьбе за предстоящее временное пастбище[1582].

Когда земледелие, как и во всей остальной Италии с переходом к железному веку, стало более разнообразным и важным видом деятельности, а население более многочисленным и оседлым, отношения между землепашцами и пастухами должны были приобрести более регулярный характер, а в неизбежных и постоянных перемещениях пастушеских групп должен был появиться некий порядок. Предположительно именно тогда распались кланы и сформировались племена, которые поглотили встречавшиеся им на пути всякого рода бродячие чужеродные и, возможно, аборигенные элементы. Племенной строй такого типа, по всей видимости, пребывал в стадии расцвета весь ранний железный век (до 700 г. до н. э.), то есть в период, для которого у нас пока мало археологических источников, помимо нескольких фибул неясного происхождения, нескольких некрополей к северу от Фуцинского озера и небольшого количества наконечников копий и мечей из области Молизе.

Близость оскско-умбрских диалектов указывает на то, что все италики были каким-то образом связаны друг с другом. Но родство не означает полного подобия всех италийских племен (Страбон указывает на их несхожесть: VI.254), и оно определенно не служило поводом для их объединения. Как и в других местах, смешение этнических составляющих способствовало пестроте италийского населения. Некоторым симптомом служит способ захоронения: хотя общей практикой у всех италиков являлась ингумация, в тех частях Умбрии и южной Италии, которые более всего были открыты этрусскому или италиотскому влияниям, иногда усваивался обряд кремации. В конечном итоге, впрочем, каждая отдельная группа в полной мере осознала собственную самобытность и поняла, что она составляет отдельное потеп (лат.

«имя», но также и «род», и «народ», и «страна». — А.З.). Ливий (Х.38.6) считал само собой разумеющимся такое чувство племенной солидарности, когда рассказывал о горцах Самния, которые в IV в. до н. э. вполне осознавали свою связь с предками, покинувшими Апеннинские вершины в VI в. и овладевшими Капуей около 423 г. до н. э.

Первыми италийскими группами, добившимися простейшего объединения, были, возможно, те, которые проживали ближе всего к Этрурии и

Ладию — регионам, чьи политические структуры уже получили значительное развитие. Иными словами, то были группы, говорившие на умбрских наречиях и жившие к северу и западу от Фуцинского озера на обращенных к Тирренскому морю склонах Апеннин. Это делает понятным римское представление об умбрах как о самом древнем народе Италии; в связи с этим получает объяснение и более новаторский и развитый характер их языка в сравнении с оскским.

Неизбежно жесткая и недружелюбная природная среда заставляла горные племена расширять свое присутствие в плодородных прибрежных областях как путем настойчивого просачивания, так и путем прямого захвата. Если умбры и предпринимали какие-то попытки обосноваться в северных зонах Тирренского побережья, добиться многого за счет этрусков им так и не удалось[1583]. Но умбры всё же проникли на верхнее побережье Адриатики. Считалось, что здесь они основали Аримин и Равенну;[1584] и, хотя примитивные надписи (до 600 г. до н. э.?) из Пьеве-Бовильяны, Стаффоло и Римини чересчур фрагментарны или сомнительны, чтобы служить доказательством присутствия здесь умбров в 7-м столетии[1585], вполне вероятно, что этот народ удерживал побережье выше Анконы, во всяком случае, до середины IV в. до н. э., когда об умбрах упомянул Псев- до-Скилак; кроме того, согласно Ливию (V.35.2), они проживали также в районе Сарсины, на северных склонах Апеннин, задолго до того, как в 266 г. до н. э. туда пришли римляне.

Другие группы умбров продвигались в южном направлении. Сабины, отделенные от собственно умбров рекой Нера, проникли даже в Лаций.

Можно с осторожностью говорить о реальной дате этого проникновения. Римское предание сообщает, что сабины (или протосабины) жили там, где в 753 г. до н. э. Ромул «основал» город Рим. Тот факт, что они населяли долину Тибра в очень ранние времена, может быть доказан архаическими некрополями, откуда происходит одна четкая надпись, которая по результатам недавней повторной экспертизы и более тщательной транслитерации может быть отнесена к VH в. до н. э. и к первичному сабинскому языку;[1586] теперь к этим материалам можно добавить грубо датируемый тем же временем некрополь, открытый в 1971 г. близ Колле-дель-Форно, который, как считается, относился к сабинскому городу Эрету [Ereturn)[1587].

Еще одним пришедшим в Лаций народом, также, видимо, относившимся к умбрскому корню, были герники. Говорили, что их имя является мар сийским (т. е. умбрским) и означает «люди скал» (Фест. 89L). Даже если это объяснение недостоверно, выражение «Hernica saxa» [«Гернийская скала»] вошло в поговорку (Вергилий. Энеида. VH.684; Силий Италик. IV.226;

УШ.393). «Скалами», с которых спустились герники, могли быть Монти- Симбруини к западу от Фуцинского озера: отсюда они пробились в Ла- ций и поселились на территории [современной] провинции Чочария, возвышающейся над долиной реки Сакко. Герники, возможно, пришли в Ла- ций позже сабинов, однако жили они здесь, по крайней мере, со времен римских царей.

То, что вольски и эквы по языку также были умбрами, кажется вероятным, принимая во внимание те немногочисленные следы, что остались от их наречия (Vetter, № 222, 226, 228h [см.: D 492]). Оба эти народа около 500 г. до н. э. агрессивно пробили себе дорогу в Лаций. Вольски, чье именование может означать их прибытие с болотистой местности (таковая действительно существует близ Фуцинского озера), овладели Монти- Лепини, долиной в среднем течении Лириса и морским побережьем Ла- ция от Анция до Формий. Их сородичи, эквы, впрочем, оказались менее успешными и к концу V в. до н. э. были изгнаны из Лация совместными усилиями римлян, латинов и герников.

Эквы отступили в район около Аль- ба-Фученс, Карсеолы и Пьяни-Палентини к северу и к западу от Фуцинского озера; эта ровная местность, возможно, как раз и дала им их название.

Марсы являлись еще одной группой, говорившей на умбрском диалекте (Vetter, No 223—225, 228а, с—g). Их первичное ядро пришло, видимо, из Маррувия (Marruvium), что в Стране сабинов (Дионисий Галикарнасский. 1.14.4). Основав новый Маррувий на восточной стороне Фуцинского озера и продвинув затем свои владения за южную сторону озера, вплоть до Вал- ле-Ровето, они образовали самостоятельное племя[1588].

Формирование италийских племен восточнее линии «Анкона — Гаэта» также происходило около 6-го столетия, если не раньше, и здесь этот процесс фактически завершился к 500 г. до н. э. КIV в. до н. э. племена италиков расселились в следующем порядке (с севера на юг): пицены, претут- тии, вестины — все проживали в Среднеадриатическом регионе и участвовали в формировании его культуры, — а также марруцины, пелигны (во внутренних районах) и френтаны, в меньшей степени связанные со среднеадриатическим миром и в большей — с осками. Френтаны, несомненно, использовали ту же разновидность оскского языка, что и самниты, хотя следует добавить, что в VI—V вв. до н. э. первые, кажется, опережали вторых в развитии и материальном благосостоянии, имея широкие контакты с давнийской Апулией и с Кампанией, о чем можно судить по расписной геометрической керамике и вазах буккеро из некрополей, недавно исследованных в Термоли и Ларино[1589].

К югу от племен центральной Италии, между реками Сангро и Офан- то, лежал Самний — родина наиболее значительного из всех оскскогово- рящих народов. Именно их разновидность оскского считается стандартной формой этого языка.

Определение «оскский», под каковым названием этот язык был известен с античности, в действительности является примером ошибочного употребления термина, поскольку носители этого языка были совсем не оски (опики) — ими были как раз те, кто покорил осков. У римлян эти завоеватели именовались самнитами, а сами себя они называли сафинейями (Vet- ter, No 149, 200g). Поскольку это самоназвание этимологически идентично латинскому слову Sabini (сабины), считается общепризнанным, что от последних как раз и произошли самниты/сафинейи. Когда-то в отдаленном прошлом, еще до того, как апеннинские народы разделились на восточную и западную группы, им всем служило одно имя, которым, возможно, было сафинейи. Уже отмечалось, что италики, просачивавшиеся из Пицена, называли себя именно так; также Страбон (V.240), Плиний [Естественная история. Ш.110) и Фест (р. 235) солидарно обозначают их латинской формой этого имени — сабины. Это именование, впрочем, становится ограничительным для исторического народа сабинов после того, как носители оскского языка получают имя самнитов — независимо от того, жили ли они в Самние или нет. Этой двусмысленности был положен конец, когда римляне (возможно, в Ш в. до н. э.) придумали слово «сабеллы» в качестве родового обозначения оскскоговорящего населения. В данной главе имя «самниты» зарезервировано только за населением, реально проживавшим в Самние.

Археологические свидетельства показывают, что к VH в. до н. э. в той области, которая позднее была известна как Самний, обычным образом жизни было оседлое земледелие, а процесс формирования племен зашел достаточно далеко. К следующему веку постоянные поселения должны были стать здесь нормой, и весьма вероятно, что к этому времени уже выделилось четыре племени, каждое с высокой степенью сплоченности. Центральная часть Самния была занята пентрами [Pentri). Их территория простиралась от массива Матезе на западе до верховий Форторе на востоке и включала Эзернию, Ауфидену[1590], Бовиан, Сепин, Тервент и множество обитаемых местечек в долинах рек Сангро, Триньо и Биферно[1591]. Петры — настоящее ядро самнитской народности; после расчленения Самния римлянами в Ш в. до н. э. они одни продолжали официально называться самнитами, тогда как другие с этого времени известны только под их племенными обозначениями.

Южнее пентров внутри и вокруг долины реки Калоре жили гирпины в следующих поселениях: Эклан, Компса и Малвент (позднее переименованный в Беневент).

Два других племени были менее крупными. Каррицины, чье имя и ареал обитания до недавнего времени оставались неясными, теперь на основе эпиграфических находок рассматриваются как непосредственные соседи марруцинов в северо-восточном углу Самния. Их главным поселением считались Клувии, во всяком случае, в римские времена[1592]. Кавдинов, названных так по их главному центру (Кавдий), можно было найти в пограничном с Кампанией районе. В силу своей близости к этой эллинизированной области кавдины в культурном отношении являлись наиболее развитым племенем Самния.

В целом италики, жившие в глубинных районах, были подвержены эллинскому влиянию в меньшей степени, чем население других частей Италии. Для них греческий мир был далек и они редко владели такими материальными ценностями, какие могли бы позволить им ввозить разнообразные товары непосредственно от греков или откуда-то еще. Однако италики не сопротивлялись внешнему влиянию намеренно, да и их горные места обитания отнюдь не были совершенно неприступны. Умбры, в частности, многое заимствовали от этрусской и среднеадриатической культур. Это сделало их более зажиточными и более развитыми в сравнении с сабеллами. Последних, впрочем, никоим образом нельзя считать отрезанными от этого влияния. Артефакты среднеадриатического и апулийского типов попадали по долинам Сангро и Биферно не только к френтанам, но и к самнитам. Даже аттическая керамика время от времени обнаруживается в Самние, главным образом на его периферии, например, у кавдинов[1593].

Наша информация о жизни во внутренних районах становится полней применительно к VI и V вв. до н. э., при этом больше всего свидетельств дает археология Самния. Хотя раскопки не добавили никакого эпиграфического материала ранее 500 г. до н. э., они принесли много других интереснейших результатов. Наиболее масштабные раскопки были проведены в Альфедене, сохранившей древнее название, но расположенной на другом месте по сравнению с римской Ауфиденой. Сделанные здесь прежде важные открытия ныне тщательно пересмотрены, и с 1974 г. на некрополе в зоне Кампо-Консолино проводятся новые исследования, а публикация полученных результатов осуществляется с быстротой, достойной похвалы[1594].

Умерших неизменно укладывали на спину в прямоугольных ямных могилах, как правило, облицованных и перекрытых каменными плитами. Отдельные группы таких погребений окружались по периметру камнями, примерно как в среднеадриатическом Камповалано, где, впрочем, камнями окружено большинство отдельно взятых могил. Погребения внутри таких групп расположены на различных расстояниях, иногда концентрическими рядами вокруг незанятой зоны, оставленной для ритуальных функций. Более богатые захоронения — и прежде всего мужские могилы с оружием — находятся ближе к пустой зоне; эта привилегия может означать наличие военной аристократии в стратифицированном пастушеском и земледельческом сообществе того же самого типа, который с уверенностью постулируется для других частей Италии.

Орудия труда и оружие, включающие мечи, наконечники копий и кинжалы, а также ножи и топоры, изготовлены из железа и зачастую напоминают такие же вещи из Среднеадриатического региона. Из предметов оборонительного снаряжения исключительный интерес вызывают дисковые нагрудники (неуместно называемые кардиофилакамъР) того типа, который одет на «Воине» из Капестрано (рис. 69, см. также: Том иллюстраций: ил. 299). Обычно украшенные ориентализированной эмблемой в виде геральдического или апотропеического [т. е. амулетного, отвращающего зло] двуглавого четвероногого, обведенные по контуру либо рельефом, либо гравировкой, такие нагрудники были найдены также в Пице- не и в Умбрии[1595] [1596]. Они могли быть изготовлены в южной Этрурии, хотя возможность местного производства также нельзя исключать.

Женские погребения содержат предметы украшения, многие из железа, и немалое количество из бронзы. Примечательны так называемые «кастелянши» [иначе «шатлейны»], ранее являвшиеся уникальными для Альфедены, а теперь известные и для других мест обитания пентров (Ка- ровилли, Казальчипрано, Монте-Вайрано)[1597]. Это длинные подвески из сочлененных спиралей, иногда украшенные теми же звероподобными фигурами, что и дисковые нагрудники[1598]. Повсеместны фибулы, в основном из железа. Очень длинные образцы должны были предназначаться для торжественных церемоний и к ним привязывались подвески. Некоторые погребения содержат янтарные амулеты и ожерелья, возможно, среднеадриатического происхождения.

Керамика представлена почти исключительно бытовым импасто, сугубо утилитарной продукцией местного производства. Одна небольшая ваза буккеро, несколько черных расписных сосудов и случайно найденная имитация давнийской вазы указывают на наличие каких-то контактов с Кампанией и южными районами; некоторые из этих контактов могли поддерживаться посредством пастухов во время перегона скота с зимних пастбищ на летние.

Если говорить в целом, погребения в Альфедене оставляют ощущение бедной общины. Контраст между этими могилами и захоронениями в Кампов алано в отношении материального богатства поразителен.

Поселение в Альфедене восходит к УШ в. до н. э. К 6-му столетию оно достигло некоторого значения как опорный пункт на отгонных пастуше-

Рис. 69. Италийский бронзовый дисковый нагрудник, украшенный двуглавым четвероногим существом с лебедиными шеями. VI в. до н. э. (Альфедена, Музей А. ди Нино; публ. по: PCIA 5 (1976): ил. 69.)

ских путях, связывавших с Апулией не только Самний, но также и ареалы обитания марсов и пелигнов. Долины Сангро и Вольтурно обеспечивали возможность относительно легкого прохода в Среднеадриатическую и Тирренскую Италию; добавим к этому, что вещи, известные из Альфе- дены, такие как специфические небольшие амфоры импасто или фибулы типа боще [a bozze), были найдены в Лацие (в Фрозиноне, Кассино, Вальви- шоло и Сатрике)[1599].

Несмотря на значительные размеры своих могильников, каменные укрепления и выгоды самого местоположения, Альфедена не может быть названа по-настоящему урбанизированной общиной; то же верно и для других самнитских поселений. Недавние и пока в основной своей массе не опубликованные результаты раскопок некрополей в Пьетраббондан- те, а также в Поццилли и Презенцано в долине Вольтурно[1600] выявляют чрезвычайно похожий материал VI—V вв. до н. э., хотя среднеадриатическое влияние в этих местах по сравнению с Альфеденой выражено гораздо слабей, а кампанское — значительно сильней.

Жизнь в Самние в век железа характеризовалась непрерывной борьбой с суровыми природными условиями и необходимостью быть постоянно начеку в отношении соседних племен; создается ощущение, что довольно долгое время жители Самния не отличались богатством эстетических идей, а мир они осваивали отнюдь не с помощью интеллекта. Греческий катализатор на них, похоже, не действовал вплоть до позднейших времен. Тем не менее уже в V в. до н. э. мы можем разглядеть в Сам- ние некоторые признаки ассимиляции и культурного влияния, шедшего с эллинизированного юга. Крупный фрагмент каменного кентавра из Бояно воспроизводит элементы метоп Герейона в устье Селе[1601]. Голова из Пьетраббонданте выглядит как местная попытка изобразить горгону, а вотивные деревянные фигуры из святилища Мефиты [Mefitis — богиня вредных испарений. —АЗ.) в Валлис-Амсанкти имеют некоторое сходство с гермами. Посвятительные каменные скульптуры из Тривенто и Аньо- не также свидетельствуют о греческом влиянии[1602].

Римляне считали самнитов своим самым грозным противником в Италии. Ратное мастерство последних хорошо иллюстрируется крупными оборонительными сооружениями, которые они возводили по всему Сам- нию, главным образом в IV—Ш вв. до н. э., как об этом можно судить по сохранившимся свидетельствам. Иногда самниты целиком обносили горные вершины крепкими стенами из многоугольных известняковых глыб. Эти оборонительные кольца, как о том можно судить по их целому комплексу около Капракотты, были тщательно скоординированы с сигнальной дистанцией (т. е. с расстоянием, достаточным для передачи светового сигнала. — А. 3.) от одного укрепления к другому, что формировало оборонительную систему племени, которая не могла быть разрушена даже в случае захвата врагом одного из таких фортификационных колец. Близость последних к путям перекочевок, как в Монте-Ферранте и Монте- Паллано, предполагает, что кольца задумывались в качестве убежищ не только для людей, но и для скота на случай опасности. Некоторые из них обеспечивали летний или даже круглогодичный приют пастухам и их семьям. Это определенно верно по отношению к недавно раскопанному кругу в Монте-Вайрано: сооружение имеет 3 км в периметре и три входа, что является обычным для италийских поселений[1603]. Другие круги, такие, например, как защитные сооружения на Монте-Ачеро или близ Венафро, были настолько неуютны и открыты ветрам, что их назначение могло быть почти исключительно оборонительным[1604].

Внутренняя жизненная энергия сабеллов привела к появлению во второй половине железного века огромной италийской диаспоры. Умбры сыграли в данном процессе небольшую роль; как бы то ни было, античные авторы приписывали это «самнитам» по той, очевидно, причине, что именно Самний рассматривался в качестве ареала, в котором зародился и где поддерживался импульс этого движения.

В Тирренской Италии, в долине Ассано, сабеллы овладели районом, богатым железной рудой. Неясно, когда именно это произошло, но к 400 г. до н. э. живший здесь народ знали как сидицинов, которые вывели поселение в Теан[1605].

Хронология Кампании более надежна. Выше мы уже отмечали вероятность присутствия в VI в. до н. э. на южной оконечности Кампании носителей «южнопиценского» языка. В более северных районах оскские имена на артефактах из Капуи, Нолы, Сатикулы и Суессулы также указывают на то, что сабеллы просачивались в VI в. до н. э. в эти места, подконтрольные в то время этрускам и грекам и заселенные в основном аборигенами, которые были известны под именем опиков/осков (авсоны, аврунки)[1606]. Находились ли последние в родстве с пришедшими сабелла- ми — вопрос спорный: ранние надписи (VII в. до н. э.?) из Кимы, предположительно принадлежащие им, слишком фрагментарны и непонятны, чтобы на их основе делать окончательные выводы[1607]. В любом случае, не похоже, что доисторическая Кампания была однородна: Калы, Капуя и Суессула на севере имели связи с долиной Лириса и Ладием, что отличало их от Понтеканьяно на юге; а недавние находки у Сан-Марцано и Сан-Валентино-Торио в долине Сарно к востоку от Помпей дают новые свидетельства о существовании в Кампании VI—V вв. до н. э. различий как в составе населения, так и в материальной культуре[1608]. Кем бы ни были коренные жители Кампании, в конечном итоге их ассимилировали сабеллы, хотя при этом имя «опики» («оски») сохранилось как языковое обозначение сабеллов. К 445 г. до н. э. сабеллы в северной Кампании уже представляли собой отдельное племя под именем «кампаны», а приблизительно через двенадцать лет они отобрали контроль над Капуей у этрусских и над Кимами у греческих господ (Диодор. ХП.31.76; Ливий. IV.37; Веллий. 1.14). В южной Кампании аналогичным образом стало доминировать сабелльское племя алфатернов из Нуцерии.

В IV в. до н. э. сабелльская экспансия продолжилась. К тому времени или даже раньше был установлен контроль над Атиной — чтобы, вероятно, добывать железо из расположенных поблизости рудников. Сабеллы также держали в своих руках Арпин и другие поселения вольсков в долине среднего Лириса. Но на этом они остановились; путь в Лаций им преградил Рим.

Далеко на юге, впрочем, римская мощь еще не создавала никаких препятствий, так что сабеллы смогли здесь закрепиться, и не только в областях, ныне известных как Базиликата и Калабрия (в античности соответственно Лукания и Бруттий[1609]). Эти более развитые с микенской эпохи области были подвержены греческому влиянию[1610] и густо населены, но невозможно установить, кто был их коренными жителями; разнообразные названия, присваивавшиеся им греками (энотры, авсоны, хоны и др.), дают нам информации не больше, чем очень ранние, но совершенно непостижимые надписи из Кастеллуччо, Сталетти и Кротона[1611]. Эти туземные жители подобно другим итальянцам раннего железного века стремились создавать более или менее оседлые поселения с формировавшейся аристократией и первыми зачатками земледелия: обратите внимание на соответствующие замечания Аристотеля [Политика. VH.1329b).

Широко распространенным проявлением луканской региональной культуры, которую вообще-то никак не назовешь единой, была сделанная на гончарном круге расписная керамика типа «тенда» (ит. a tenda, «тент»; название дано по орнаменту на плечиках этих ваз, напоминающему вереницу шатров; см. рис. 70).

Рис. 70. Олла с орнаментом a tenda из Санта-Мария д’Англона в Аукании. (Поликоро, Национальный археологический музей Сиритиды; публ. по: PCIA 7 (1978): ил. 13.)

После 700 г. до н. э. в связи с основанием полноценных греческих колоний на побережье Ионического и южной части побережья Тирренского морей эллинское влияние в Аукании становится еще более заметным; что касается коренного населения приморских районов, то оно оказалось в полном подчинении у греков-игалиотов, если только не было полностью истреблено. Впрочем, во внутренних районах и особенно в долинах Базен- то и Брадано коренное население сохранило независимость; эти люди жили в многочисленных мелких и неурбанизированных поселениях, в части которых с незапамятных времен и вплоть до IV в. до н. э. сохранялась практика хоронить покойников в скорченном положении. Керамика местного производства, как правило, преобладает в количественном отношении над импортированной, что служит индикатором культурной, а также политической автономии. При этом многочисленные речные долины обеспечивали торговые пути между южным берегом Италии и ее внутренними районами; так что для Аукании VII—VI вв. до н. э. характерно обилие свидетельств о сильном внешнем влиянии — в основном греческом, но также этрусском и апулийском. Из наиболее впечатляющих артефактов можно назвать архитектурные терракоты из Серра-ди- Вальо, бронзового наездника из Грумента (см.: Том иллюстраций: ил. 261), а также инвентарь из роскошных погребений (напоминающих синхронные гробницы Этрурии и Лация) в Бизачча, Мелфи и Лавелло в северной Аукании, а также в Арменто и Кьяромонте — в южной. В целом культурная, экономическая и социальная система, восстанавливаемая по археологическим находкам, оказывается сложной и многосторонней, вариативной даже в обычном обряде ингумации.

Для того же времени доказано присутствие в Аукании носителей оскского языка. Эти люди, конечно, могли входить в состав автохтонного населения и постоянно проживать в регионе. Однако уменьшение расписной субгеометрической керамики, прогрессировавшее с севера на юг в 600—470 гг. до н. э., делает более вероятной догадку, что это были (во всяком случае — их большинство) незваные гости, проникавшие сюда из более отдаленных областей полуострова.

На основании сохраненной Страбоном (VI.252—254) греческой письменной традиции можно прийти к выводу, что оскскоговорящее население двинулось в регион еп masse [фр. «валом», «всей массой»]. Но, поскольку предполагаемое вторжение сабелльских орд не оставило никаких археологических следов, это предание не вызывает полного доверия. Более вероятно, что сюда, как и в Кампанию, сабеллы просачивались в течение долгого периода. Их миграции, несомненно, способствовало разрушение Сибариса в 510 г. до н. э. и одновременный крах этрусского господства в Кампании. Таким образом, формирование италийского племени луканов оказалось процессом медленным и постепенным, который должен был привести к смешению и ассимиляции этносов в различных пропорциях[1612], как и в других регионах, населенных италиками. Однако детали этого процесса нам не доступны. Нет ясности и с происхождением именования луканов: оно, конечно, не имеет никакого отношения к lukos (греч. «волк»). Один из самых ранних признаков присутствия луканов относится, возможно, к Падуле, где в VI в. до н. э. происходит рост населения, меняется керамика (во множестве появляются колонные кратеры), а покойников в захоронениях укладывают на спину[1613]. В V в. до н. э. луканы нападали на Фурии; во всяком случае, об этом сообщает Полнен применительно к периоду между 443 и 433 гг. до н. э. (П.10.2, 4). В следующем столетии они вышли победителями из долгой борьбы за сибаритское наследство, когда Дионисий Сиракузский недальновидно помог им разбить коалицию италиотов. Невозможно утверждать с абсолютной уверенностью, что именно луканы возвели многие оборонительные сооружения, которые до сих пор можно видеть в Аукании (в Сатриано, Трикарико, Серра-ди- Вальо и в других местах); во всяком случае, многоугольная каменная несущая конструкция храма в Буччино вполне может быть делом их рук. Приблизительно к 400 г. до н. э. они являлись хозяевами Аукании, и одна только греческая Элея (Велия) сохраняла шаткую независимость от них. Посидония, Пиксунт и Лаос [лат. Laus, Лауд] были подчинены.

Брутгий, отделенный от Аукании линией «Лаос — Фурии», не сильно отличался от последней своей исторической судьбой. В УП—VI вв. до н. э. обе береговые линии этого региона — Ионическая и Тирренская — оказались под контролем греческих колоний, в результате чего Бруттий стал объектом даже более сильного эллинского влияния, чем Аукания, которое усиливалось близостью к Сицилии, эллинизированной в очень значительной степени. В самом деле, неиталиотское население Брутгия в качестве второго языка использовало греческий, и продолжалось это, по крайней мере, до времен Энния (Фест. 31L) (Квинт Энний (239 — ок. 169 гг. до н. э.) — выдающийся римский поэт. — А. 3.). И всё же горы и густые леса, покрывавшие большую часть региона, способствовали сохранению коренными жителями многих черт своего характера. Это население вполне могло представлять собой некое ответвление (или ответвления) от аборигенов Аукании[1614]. Впрочем, как и эти последние, они могли столкнуться с фактом сабелльского проникновения, и их смешение с пришельцами привело в конечном итоге к формированию италийского племени брут- тиев, которые претендовали на наличие собственной «метрополии» (Кон- сенция) и отличались от луканов национальным характером и обычаями. В IV в. до н. э. бруттии захватили некоторые центры италиотов, такие как Терина и Гиппоний, и создали собственное сабелльское государство (общепринятая дата — 356 г. до н. э.), каковое событие представлено древними авторами как восстание против луканов (ср.: Страбон. VI.255; однако его утверждение, что «брутгии» — это луканское слово, означающее беглых рабов, неубедительно; более вероятно происхождение именования от названия коренных жителей; ср.: Диодор. ХП.22; Стефан Византийский, s.v. «В регион»).

Еще одна группа сабеллов, известная как мамертины, обосновалась в Сицилии, по ту сторону от Мессинского пролива. Они были не отделившейся от бруттиев частью или их передовым постом, а наемниками, которые попали на Сицилию, будучи нанятыми Агафоклом; после его смерти мамертины, воспользовавшись предательством, захватили город Мес- сану, что с тех пор стало рассматриваться — конечно же несправедливо — как типичная черта сабеллов и их методов ведения войны.

Очень многие святилища италиков находились под открытым небом — на вершинах холмов, лесных полянах, у проточной воды, в гротах. Некоторые из таких культовых центров, как, например, святилища в петровских Пьетраббокданге и Кампокьяро, сидициновском Лорето и в лукан- ском Россано-ди-Вальо, служили веками. Крытые храмы явились результатом позднейшей эллинистической эволюции, обязанной в основном контактам с Римом.

Многие места поклонения предоставляли широкие возможности для реализации склонности италийских народов к обетам, так что вотивные лепные подношения обнаруживаются в очень большом количестве повсюду в Италии и не в последнюю очередь — в центральных регионах. Явно символическое значение приписывалось пластическим изображениям человеческой головы, которые часто посвящались отдельно, без корпуса: множество таких голов было найдено, например, в хранилище в Карсео- лах — городе эквов[1615]. Обетные дары часто изготавливались из терракоты, особенно в Кампании и Тирренской Италии. В Кампании также существовало производство вотивных статуй из туфа. Речь идет прежде всего о знаменитых «матерях» из Капуи — сидящих женщинах со спеленатыми младенцами на руках; самые ранние экземпляры (V в. до н. э.) обнаруживают некоторые ионийские черты и могут происходить от сицилийской терракотовой «кормилицы»—куротрофос [хоиротрофо? — «кормящая младенцев»]; но неизменной чертой капуанских «матерей» является прямоугольная, типично италийская фронтальность. Самое же впечатляющее проявление италийской народной набожности можно видеть в мелкой бронзовой пластике: такие изделия, изображающие иногда жертвователя, но чаще бога, найдены в большом числе в самых разных местах южной и центральной Италии (см.: Том иллюстраций: ил. 301).

Просить о чем-то могли Юпитера и других повсеместно почитавшихся богов. Жители некоторых местностей, по всей видимости, полагали, что удовлетворение их конкретных потребностей зависит от благосклонности конкретных богинь (Ангития, Купра, Керрес, Ментис, Бакуна, Весу- на). Но в особенности италики искали защиты воинственных божеств — Марса и Минервы, Геркулеса и Диоскуров. Многочисленные бронзовые фигурки Марса найдены в Умбрии — в Кальи и в других местах;[1616] сабел- лы, похоже, предпочитали Геркулеса — бесчисленное множество его изображений обнаруживается повсюду на их территории. Статуэтки датируются от V в. до н. э.; мелкие бронзовые фигурки Геркулеса оставались очень популярными в Самние и Аукании еще и в век эллинизма, в то время, когда италики поголовно попали под власть Рима.

Трудная жизнь в горах порождала стойких воинов, часто отличавшихся буйным нравом. Сабеллы получали удовольствие от кровавых схваток на арене, были известны как народ, поставлявший отряды наемников (см., например: Дионисий Галикарнасский. УШ.8—10). Они многому научили римлян в военном деле: именно у самнитов римляне заимствовали пилум и, возможно, скутум, а также научились применять вместо громоздких фаланговых маневров мобильную тактику[1617]. Добавим, что и в стенных

росписях сабелльских гробниц из кампанского и пиценского ареалов после 400 г. до н. э. доминировала тема солдатского мастерства: на фресках изображаются погребальные сюжеты и другие аспекты сабелльской жизни, но особенно многочисленны картины с вооруженными схватками и колесничными бегами, а также сцены с воинами, уходящими на войну и возвращающимися с победой.

Со временем умбры стали, похоже, более мирным народом; во всяком случае, их сопротивление Риму в IV в. до н. э. не было особенно значительным. В целом, однако, италики — и среди них умбры не меньше са- беллов — пользовались у римлян репутацией самого воинственного народа во всей Италии, а вазы и росписи гробниц из южной Италии конца V и IV в. до н. э. часто изображают италийских воинов, которые были защищены уже не дисковыми нагрудниками 6-го столетия, а трехдольными панцирями (рис. 71), бронзовыми поясами, а также — как знак воинского отличия — оперенными шлемами[1618].

alt="" />

Рис. 71. Италийский трехдольный панцирь из Альфедены, тип, представленный на краснофигурных вазах и в настенных росписях из лу- канских гробниц. IV—Ш вв. до н. э. (Альфедена, Музей А. ди Нино; публ. по: D 65: 368, рис. 428.)

Имеющаяся в нашем распоряжении информация о форме и характере правления у италиков показывает, что к IV в. до н. э. умбры и сабел- лы уже весьма различались с точки зрения политических порядков. К тому времени умбры усвоили полисную форму и, подобно этрускам,

были разделены на многочисленные мелкие городские общины (Игувий, Тудер, Азизий, Сполетий и др.), и мы ничего не слышим о том, что они когда-либо объединялись в конфедерации или хотя бы в военные союзы (ср.: Страбон. V.227). Помимо атиедского братства в Игувии [местной жреческой коллегии; см. выше], мы мало что знаем о внутреннем устройстве этих общин, не считая того, что некоторые имели магистратов с титулами таго и uhtur. Недавно обнаруженная надпись (РоссеШ, № 3) показывает, что последний из названных титулов обозначал гражданскую должность с реальными властными полномочиями: он отнюдь не являлся, как думали раньше, мелким религиозным служителем[1619]. Что касается таго, это был, как представляется, какой-то младший магистрат.

С другой стороны, центральноиталийские и сабелльские племена вряд ли были урбанизированы в полной мере, за исключением северной Апулии и района Ларина; идея города-государства была им чужда. Они жили племенным строем в различных по размерам поселениях, которые у римлян назывались pagi — «сёла» и vici — «деревни». Некоторые из них, например пентрийский Сепин, были обнесены крепкими стенами. Сабелльские магистраты носили титул «меддик», meddix (морфологически подобно латинскому index, «судья»), при этом главный meddix обладал очень широкими полномочиями. Даже центральноиталийские племена умбрского происхождения имели meddices: наличие таких магистратов у вольсков, эквов и марсов подтверждено эпиграфически (Vetter, No 222, 223, 226), а их существование у сабинов выводится из частого использования этим народом имени Mettius, Меттий.

Сообщается, что в обычное время сабелльские народы имели демократический образ правления, и только на период войны назначали верховного меддика {meddix), вручая ему, по всей видимости, неограниченные полномочия (Страбон. VI.254 — в рассказе о луканах. (Этого верховного магистрата Страбон называет басилевсом, «царем». —А.З.)) Тем не менее анализ ономастики у Ливия не оставляет сомнений в том, что власть, — по крайней мере у самнитов — вплоть до I в. до н. э. фактически монополизировалась горсткой богатых семейств; это верно и в отношении луканов. По-видимому, лишь состоятельный человек имел возможность отправлять магистратскую должность.

В точности неизвестно, насколько/^/ и vici сабеллов и общины завоеванных ими народов соответствовали друг другу, чтобы сформировать федеративные племенные государства. Мы знаем лишь о готовности их племен образовывать какие-то свободные комбинации. Четыре племени Самния — у Ливия: universum Samnium, «весь Самний» (УШ.23.2) — объединились в союз с очевидным намерением придать ему долговременный характер; подобная же структура существовала у центральноиталийских племен марсов, пелигнов, марруцинов и френтанов. Даже сабеллы, которые стали хозяевами Кампании и в связи с этим близко познакомились с идеей города-государства, сохранили собственные федеративные инстинкты. Сабеллы северной Кампании образовали союз во главе с Капуей, а те, что жили в южной, были объединены в организацию, которую современные исследователи часто называют «пятиградьем» и которую возглавляла Нуцерия. Предпочтение, отдававшееся сабеллами федеративному устройству, было явно продемонстрировано в 91 г. до н. э., когда они попытались положить конец гегемонии Рима, заменив ее конфедерацией под названием Италия.

Объяснить склонность сабеллов к федеративным отношениям может практиковавшееся у них отгонное скотоводство. В доримские времена по сравнению с позднейшей эпохой переходы сабелльских пастухов между горными пастбищами и долинами могли совершаться в небольших масштабах и на более короткие расстояния, но даже тогда сезонная миграция являлась обычной практикой. Она неизбежно приводила к заходам на чужую территорию, в связи с чем необходимо было регулировать перемещения и гарантировать безопасность и организованный проход стад, что и заставляло племена объединяться в союзы. Показательно, что в Умбрии, о существовании в которой отгонного скотоводства мы почти ничего не знаем, нет никаких следов подобных объединений[1620].

У сабеллов было мало собственных достижений в материальной культуре. В целом создается впечатление, что они довольствовались тем, что усваивали более передовые и развитые обычаи тех областей, в которых поселялись. В Кампании они занялись торговлей, усовершенствовали свое земледелие, легко переключились с меновой на монетарную экономику, принялись возводить элегантные постройки[1621], а в одежде — следовать господствовавшей моде. Но важнее всего, что они научились читать и писать, разработав собственный национальный алфавит на базе этрусского шрифта, использовавшегося в Кампании. Так, одна из самых ранних надписей на оскском языке, датируемая временем вскоре после 500 г. до н. э., сделана на стамносе из Капуи, хранящемся ныне в Государственном Эрмитаже, буквами местного этрусского алфавита (ср. также: Vetter, № 125— 128)[1622]. Разработанный сабелльскими кампанами алфавит вскоре переняли племена Самния и даже более отдаленные френтаны, на чьей территории недавно была обнаружена часть букваря — abecedarium — для этого алфавита (Poccetti, No 101). Луканы и брутгии, впрочем, ограничивались тем, что делали записи на оскском языке греческими символами.

Для греческих писателей, таких как Страбон (VI.253), распространение оскского языка в южных областях Италии означало варваризацию этих территорий. Но хотя более грубые обычаи вновь прибывших племен вызвали определенный регресс в уровне ремесла и качестве жизни, эти пришельцы, с другой стороны, впитывали, а затем распространяли знания, идеи и технические приемы, которые были выработаны в результате разнообразных процессов, происходивших у эллинов в Великой Греции. Эти результаты сабеллы использовали к своей выгоде, а их языковая унификация в южных областях значительно облегчила контакты между побережьем и внутренними районами, повысив интенсивность обмена. В конечном итоге влияние, исходившее от италийских центров в Кампании, Аукании и Апулии, достигло самого Рима, а через него — всего Итальянского полуострова. 

<< | >>
Источник: Под ред. ДЖ. БОРДМЭНА, Н.-ДЖ.-Л. ХЭММОНДА, Д-М. ЛЬЮИСА,М. ОСТВАЛЬДА. КЕМБРИДЖСКАЯИСТОРИЯ ДРЕВНЕГО МИРА ТОМ IV ПЕРСИЯ, ГРЕЦИЯ И ЗАПАДНОЕ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕОК. 525-479 ГГ. ДО И. Э.. 2011

Еще по теме Италийская экспансия:

  1. 2. ЭКОНОМИКА ЭТРУССКИХ ГОРОДОВ-ГОСУДАРСТВ
  2. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА
  3. КОММУНИКАЦИИ — ПУТЕШЕСТВИЯ — СВЯЗЬ В РИМСКОМ ГОСУДАРСТВЕ
  4. ВИЗАНТИЙСКИЙ ПЕРИОД
  5. Глава 1 ЯЗЫК И ПРЕДЫСТОРИЯ
  6. Понятие о бронзовом веке как исторической эпохе и культурной стадии
  7. КУльтура полей погребений. Лужицкая культура
  8. Общая характеристика га ль штат с кой культуры
  9. 6 Кельтское искусство
  10. 12 Население железного века между Одрой и Вислой. Славяне. Балты. Германцы
  11. Новая Египетская империя
  12. 2. Возникновение ориентализующего движения:Питекусы и Кимы
  13. I. Апулия и ее народы
  14. II. Среднеадриатический регион
  15. Италийская экспансия
  16. Глава 15 Дж. Пенни ЯЗЫКИ ИТАЛИИ[1631]
  17. ПОСТИЖЕНИЕ ИСТОРИИ