<<
>>

Глава 7d К.              Краай МОНЕТНОЕ ДЕЛО

  Среди народов, живших вокруг и в непосредственной близости от Средиземноморского бассейна, именно греки под влиянием определенных ближневосточных обычаев превратили металлические деньги в свой собственный особый институт, ибо жившие по соседству неэллинские народы — этруски, сикулы, карфагеняне, финикийцы, египтяне, — несмотря на всю свою широкомасштабную торговую деятельность, усвоили монетную чеканку лишь в относительно поздние времена, откровенно подражая в этом деле эллинам. И всё же сами греки, как кажется, не рассматривали развитие или, как они могли бы назвать это, изобретение монет в качестве события, обозначающего отправную точку новой эпохи в коммерческой деятельности.
Точно так же они не считали это открытием нового более ликвидного [т. е. легко реализуемого] средства, с помощью которого можно было сохранять избыточные накопления. Если же греки и расценивали монетное дело таким образом, то следы подобного взгляда в литературе данного периода едва различимы. Рост богатств, наблюдавшийся в 7—6-м столетиях, и болезненные социально-политические последствия этого явления подверглись, конечно, решительному осуждению в сочинениях Феогнида, Солона и других поэтов, но едва ли в этих порицаниях можно найти хоть какое-то особое упоминание богатств в исключительно сконцентрированной, осязаемой и транспортабельной монетной форме. У Геродота сохранился рассказ о лидийце Пифии, утверждавшем, что его состояние оценивается почти в четыре миллиона золотых дари- ков (VH.27—29); хотя история эта датируется временем, отстоящим на поколение с небольшим от введения Дарием персидской монетной системы, достойным удивления здесь кажется только масштаб богатства, но отнюдь не тот факт, что такая огромная сумма хранилась в виде монет. В другом месте (1.94) Геродот замечает, что, насколько ему известно, лидийцы первыми стали использовать золотую и серебряную монету; к сожалению, мы не можем быть уверены, что именно имеет здесь в виду «отец истории»: приписывает ли он лидийцам «изобретение» металличе-

ских денег как таковых, либо введение золотых и серебряных монет (в противоположность более ранним электровым), либо — что более вероятно — и то, и другое одновременно. Хотя Геродот определенно был осведомлен об использовании электра в качестве драгоценного металла (электр — сплав золота и серебра, применявшийся для изготовления ювелирных изделий.              что видно, например, из сообщения о пожертвованиях Кре

за в Дельфы (1.50), историк нигде не показывает, что он знает об использовании этого сплава для изготовления денег до времени Креза, который, согласно общему мнению, стал первым чеканить монеты отдельно из чистого золота и чистого серебра.

Несмотря на то, что торговая эмблема как особый элемент, от которого с тех пор уже никогда не отказывались, была привнесена греками в монетную систему непреднамеренно, необходимо попытаться разглядеть те обстоятельства и условия, при которых это произошло, и таким образом попытаться понять цель этой плодотворной новации. Помимо уже упомянутого выше Геродотова неясного утверждения, имеется еще одно раннее греческое предание относительно происхождения чеканных денег, заслуживающее определенного доверия, поскольку именно оно обеспечивает нас филологически приемлемым объяснением некоторых названий, с помощью которых греки обозначали монеты разного достоинства. Поздние писатели, которые, впрочем, обращаются к более древним свидетельствам, относящимся, по крайней мере, к IV в.

до н. э., приписывают введение самых ранних чеканных монет (согласно одним источникам, серебряных, согласно другим — золотых) аргосскому царю Фидону, о котором говорится, что он отчеканил их на Эгине; согласно иной версии, это было сделано самими эгинетами, без вмешательства Фидона. Кроме того, сообщается, что, когда Фидон выпустил свои серебряные монеты, он изъял из обращения существовавшие тогда деньги в форме железных вертелов и посвятил их в храм Геры в Аргосе; этот ранний вид валюты в форме утвари объясняет такие названия, как драхма (горсть) и обол (вертел), применявшиеся позднее для обозначения серебряных монет определенного достоинства, ибо при том, что шесть серебряных оболов могли легко поместиться даже в самую маленькую ладонь, шесть железных оболов — это как раз то количество, которое удобно было взять одной рукой[1084].

Некоторые моменты этого весьма детализированного предания говорят в его пользу, другие же — против него. В пользу предания можно перечислить следующие аргументы: (1) убедительное объяснение наименований серебряных монет определенного достоинства, ибо какое-то объяснение подобного рода конечно же требовалось; (2) тот факт, что самые ранние поддающиеся идентификации эгинские монеты, похоже, вполне обоснованно претендуют на то, чтобы оказаться также и самыми первыми серебряными монетами материковой Греции, а также — весьма вероятно — вообще самыми ранними серебряными деньгами где бы то ни было (хотя определенно не самыми первыми монетами, каковыми являюг- ся чеканившиеся в Малой Азии деньги из электра); (3) открытие в 1894 г. в аргосском Герейоне [, храме Геры,] массового посвящения в форме железных вертелов, хотя у нас нет никаких способов доказать, что это было то самое подлинное посвящение Фидона;[1085] кроме того, (4) широкомасштабная торговая деятельность эгинетов, посредством которой они могли получить опыт монетной чеканки в рамках прямых контактов с восточными греками—либо в их родных городах, либо в эмпории [, торговом центре,] в египетском Навкратисе, общем для восточногреческих городов и Эгины (Геродот. П.178; КИДМ Ш.З: 53—57).

Можно выдвинуть следующие аргументы «против»: (1) тот факт, что это предание было неизвестно Геродоту, который описывал Фидона как человека, установившего лишь меры объема, использовавшиеся в Пелопоннесе (VI. 127); (2) тот факт, что из других источников не известно, чтобы Фидон господствовал над Этной; кроме того, (3) затруднение, связанное с тем, что наиболее вероятное время правления этого аргосского царя — первая половина 7-го столетия[1086] — ныне кажется чересчур ранней датой для начала какой бы то ни было монетной чеканки в материковой Греции.

Наиболее серьезным возражением является последний пункт этого списка, ибо если еще пятьдесят лет назад (т. е. в 20—30-х годах 20-го столетия. — А. 3) считалось вполне обоснованным постулировать существование эгинской монетной чеканки уже в IX или в VTH в. до н. э. (а в Малой Азии, соответственно, еще ранее), то позднее значительно возросшее число адекватным образом зафиксированных находок архаических греческих монет заставляет ограничивать археологический контекст самых ранних эгинских монет всё более и более узким периодом около середины 6-го столетия[1087]. Если рассматриваемое предание, которое, как представляется, содержит в себе много ценной информации, мы не должны отвергать целиком, тогда следует попытаться как-то связать раннюю датировку Фидона с поздней датировкой известных нам монет. Наиболее правдоподобное решение состоит в предположении, что переход от вертелов к монетам был делом не простым и отнюдь не скоротечным.

Суть этой перемены заключалась в определении количества серебра, которое в пределах Фидонова царства должно было стать эквивалентом стоимости по отношению к «горсти» вертелов [— к оболу]; этой единицей веса серебра — была на ней проштампована эмблема или нет—являлась драхма, равнявшаяся шести оболам. Такие металлические болванки, не имеющие чекана, но соответствующие весовым стандартам позднейших монет, были найдены в Эфесе и других местах вместе с экземплярами тщательно взвешенных слитков, проштампованных на реверсе, но по-прежнему не имеющих никакой эмблемы или типа на аверсе[1088]. Таким образом, для своего царства Фидон мог внести стандарт драхмы (в качестве единицы веса металла); вполне вероятно, что это был именно тот стандарт, который сегодня известен нам как эгинский с драхмой весом около б г; на Пелопоннесе он использовался столь же широко, как и на самой Эгине. Простое недоразумение позднейших времен, согласно которому реформа системы мер веса должна была затронуть также и монетную систему, привело к значительной ошибке в вопросе датировки начала самой чеканки денег. Подобные процессы будут происходить и в других местах, и они приведут к появлению местных драхм, имевших различный вес, как, например, в Коринфе и в Афинах. Только в 6-м столетии, когда умножились отличающиеся друг от друга весовые стандарты, а серебро стало более доступным, в материковой Греции была усвоена практика маркировать драхму и другие весовые единицы с помощью особых клейм — обычай, заимствованный из более ранней системы электровых монет Малой Азии.

Факторы, обусловившие различия в весе местных драхм, в настоящее время, вероятно, выявлены быть не могут. Обычно утверждается, что здесь имел место элемент борьбы за внешние рынки и что город, предлагавший наиболее весомую драхму, мог получить конкурентное преимущество над соперниками. Однако очень трудно доказать, что самые ранние монеты чеканились с прицелом на внешние рынки — за исключением одного или двух случаев, когда местные рудники обеспечивали добычу драгоценного металла в объеме, превышавшем местные нужды, что позволяло его экспортировать. Характер распространения кладов определенно показывает, что монеты, конечно, экспортировались, но, стоило им попасть на более отдаленные территории, откуда они обычно уже не возвращались в область своего происхождения, как с ними начинали обращаться вполне утилитарно — видя в них лишь слитки металла соответствующего веса: их могли делить, не принимая в расчет те единицы, в которых изначально они были отчеканены. То, какое более раннее средство обмена заменили собой монеты, также влияло на вес чеканной драхмы; вертела не являлись универсальным средством обращения, поскольку местные варианты [квази-]валюты зафиксированы также в форме топоров и котлов, и ценность каждого из этих средств платежа оказывалась, естественно, различной, когда она выражалась в серебре. Другим фактором должна была быть доступность серебра в данной местности, при том что сама эта доступность варьировалась от эпохи к эпохе; но, хотя мы можем обоснованно предполагать, что серебро было дешевле в Афинах, где существовали свои прииски, чем в некоторых других местах, один этот фактор вряд ли служил причиной различия между драхмой весом примерно в б г на Эгине и драхмой около 2,7 г в Коринфе, расположенном всего-то в тридцати милях от Эганы.

Изучение происхождения чеканной монеты мы начали с материковой Греции, поскольку для этой зоны античные источники дают правдоподобную информацию; однако еще раньше монетная чеканка появилась на территории Малой Азии, где наиболее доступным металлом был скорее аллювиальный электр[1089], нежели серебро. В этой зоне нет никаких свидетельств об управляемом переходе от недрагоценного цветного металла [— бронзовых котлов и проч. —] в качестве средства обмена к металлу драгоценному, как в случае с материковой Грецией; здесь, в Малой Азии, источник монетной чеканки лежал, по всей видимости, в ближневосточной тра диции использования именно драгоценного металла в сделках любого типа. Это развитие может быть проиллюстрировано, с одной стороны, большими отлитыми серебряными слитками из Северного Дворца в Зинджерли в юго-восточной Анатолии, которые несут на себе имя местного правителя Баррекуба (ок. 730 г. до н. э.)[1090], и с другой — одной из самых ранних восточногреческих электровых монет с надписью «Я lt;—gt; печать Фанета», помещенной над фигурой пасущегося оленя8. Этот недвусмысленный пример позволяет сделать вывод о том, что в данный период большинство многочисленных монетных типов без надписей представляли собой печати или эмблемы местных династов.

В дальнейшем эта зависимость от царских или княжеских дворов отразится в системе монет более мелкого достоинства, воспринятой в Малой Азии. В то время как в материковой Греции практика заключалась в том, чтобы путем умножения отдельно взятого предмета утвари (вертел, топор, котел) создать драхму и кратные ей номиналы, в Малой Азии главной единицей был большой и дорогой электровый статер, более мелкие деноминации которого обозначались просто как его дроби: одна треть, одна шестая и т. д., вплоть до самой мелкой доли — одной девяносто шестой.

Точная хронология кратко описанных выше процессов по-прежнему остается в высшей степени неясной — как в отношении материковой Греции, так и в отношении Малой Азии. В Пелопоннесе переход от валюты в форме утвари к валюте в форме серебра начался, похоже, при Фидо- не, в первой половине 7-го столетия, однако маловероятно, что настоящие монеты появились на Эгине еще до VI в. до н. э., а некоторые утверждают, что они были пущены в оборот не ранее 550 г. до н. э. Но какова бы ни была самая ранняя датировка эгинских монет, общепризнанно, что первые элекгровые деньги Малой Азии появились еще раньше, поскольку лишь в этой группе монет обнаруживается известное количество примитивных образцов, находящихся в прямой связи с образцами полностью развившихся монет, причем эти примитивные стадии отсутствуют в других местах. К сожалению, до сих пор выявлено крайне мало ранних электровых монет в датированных археологических слоях; основным свидетельством остаются девяносто три элекгровые монеты, найденные во время раскопок, проводившихся экспедицией Британского музея в Эфесе в 1904— 1905 гг. в разных местах фундаментов Артемисия, строительство которого было закончено при Крезе в середине 6-го столетия[1091]. Но, хотя всё многообразие обнаруженных здесь монет может быть с уверенностью датировано временем ранее середины VI века, они не дают ни одного образца, характерного для этой нижней даты, так как основная часть монет и разнообразного сопутствующего материала (ювелирные украшения, статуэтки из слоновой кости и проч.) ассоциируется главным образом с самыми ранними постройками этого места, а не с последующими модификациями, которые непосредственно предшествовали Крезову храму. Всё это осложняет задачу определения промежутка времени, прошедшего [а] от самых примитивных до самых развитых монет, входящих в состав этой монетной россыпи, а также [6) от последних монет этой россыпи до возведения Крезова храма.

Можно назвать три предложенные исследователями несовпадающие хронологии: раннюю, среднюю и позднюю. Ранняя хронология утверждает, что стилистический анализ изображений некоторых человеческих голов на ранних электровых монетах показывает, что последние должны быть датированы временем не позднее второй четверти VII в. до н. э.; если принять эту датировку, тогда фазы монетной чеканки, предшествовавшие появлению полноценного монетного типа, должны быть отнесены к еще более раннему времени, а в этом случае датировать начало этих фаз следует не позднее начала 7-го столетия[1092]. Такая датировка ранней электровой чеканки не зависит от находок из Артемисия, ибо ни один из типов, на которых базируется анализ, не представлен ясно в этих находках. Данная линия аргументации, похоже, ведет к странному, но в принципе допустимому выводу о том, что, хотя большинство вариантов примитивных монет, датируемых началом 7-го столетия, в некотором количестве представлены в Артемисии, образцы, на основе стиля относимые ко второй четверти того же столетия, здесь полностью отсутствуют. Другим возможным удивительным результатом этой хронологии является вывод о том, что продолжительность электровой чеканки, предшествовавшей золотым и серебряным монетам, введенным в оборот Крезом около 560—550 гг. до н. э., равняется приблизительно ста пятидесяти годам. Конечно, с точки зрения содержания монетных типов, эта электровая чеканка чрезвычайно пестра, но технически и стилистически она довольно единообразна; впечатление такое, что ее продолжительность равнялась, самое большее, двум или трем поколениям, но никак не четырем или пяти.

Средняя хронология основывается на тщательном археологическом исследовании материала (помимо монет), найденного внутри фундамента того Артемисия, который являлся самой ранней постройкой этого места. Был сделан вывод о том, что «почти все предметы относятся к 7-му столетию, очень немногие — к более позднему времени и только одна вещь может быть датирована УШ в. [до н. э.]»11. При этом находки заканчиваются началом VI в. до н. э., и это время может оказаться также датой самых поздних найденных здесь монет, часть которых уже имела полностью сформировавшийся тип лицевой стороны. Тем не менее присутствие известного числа примитивных монет, без полностью развившихся типов на аверсе, может означать, что весь процесс начался не так давно, возможно, всего лишь за пару поколений, предполагая дату около середины 7-го столетия[1093]. Согласно этому взгляду, приблизительно одного поколения достаточно, чтобы вместить эти более поздние варианты электро- вых монет; хотя они и не представлены среди находок внутри фундамента, но для них необходимо предположить более раннюю датировку, чем отказ Креза от использования электра, который произошел около 550 г. до н. э.

Самая поздняя датировка для монетной чеканки может быть выведена не из нумизматических аргументов, а на основе интерпретации материалов, обнаруженных при раскопках фундамента и связанных с ним построек, как единовременного подношения, принесенного по обету в храм, воздвигнутый в середине VI в. до н. э. В таком случае верхняя граница для этого дара и связанных с ним монет должна приходиться примерно на 560 г. до н. э.[1094]. Впрочем, такая очень поздняя датировка по сути не оставляет никакого времени для тех фаз чеканки из электра, которые не представлены в этом подношении, но которые тем не менее должны были приходиться на время перед 550 г. до н. э., если, конечно, именно Крез отказался от электра в пользу чистого золота и серебра[1095].

С точки зрения имеющихся данных, средняя хронология из этих трех альтернатив кажется наиболее привлекательной. Согласно этому взгляду, около ста или чуть меньше лет понадобилось на завершение полного цикла развития чеканки электровых монет в Малой Азии, вплоть до реформы Креза (т. е. этот цикл продолжался приблизительно с 650/640 по 550 г. до н. э.); в этих рамках временная граница обнаруженного в фундаменте священного подношения должна приходиться примерно на 590/580 гг. до н. э. Возражение о том, что данная хронология оставляет недостаточно времени для проводившейся в этом месте перестройки, все фазы которой предшествовали появлению храма середины б-го столетия, может быть снято путем предположения, согласно которому всё это были не столько следовавшие один за другим «храмы» (чьи конструкции выше фундамента были сметены строителями Крезова храма), сколько повторявшимися несколько раз за короткий период попытками

укрепить находившийся на болотистой почве фундамент, несомненно, всегда остававшийся центром этого места[1096].

Эволюция в Малой Азии выпусков монет с характерными типами на лицевой стороне обеспечивает нам к началу 6-го столетия terminus post quem[1097] для монетной чеканки в материковой Греции, но этот terminus позволяет исключить только некоторые из более высоких дат, которые обычно предлагаются для чеканки Эгины и Коринфа; из этого не следует с необходимостью, что электровая модель была непосредственно скопирована в серебре. В 6-м столетии из трех основных монетных дворов греческого материка — на Эгине, в Коринфе и в Афинах — первый был наиболее продуктивным и, согласно эллинскому преданию, самым ранним, однако надежные свидетельства для датировки его первых выпусков остаются для нас недоступными[1098]. Самым ранним поддающимся датированию археологическим контекстом для одной эгинской монеты являются вещи, заложенные в фундамент при основании парадного зала Дария I в Персеполе, и произойти это могло не ранее 515 г. до н. э.[1099]. Ясно, что самые первые эгинские монеты должны были быть выпущены за несколько десятилетий до этого.

В нашем распоряжении имеются две до некоторой степени шаткие и неточные линии доводов, одна из которых основывается на связи монетной системы Эгины с системами ее соседей, Афин и Коринфа, другая — на вероятной ее связи с серебряной чеканкой Креза. Приблизительная хронология ранней коринфской монетной системы может быть выведена из образцов, найденных в нескольких архаических кладах; этот материал позволяет заключить, что изображение головы Афины впервые было помещено на монетах ближе к концу 6-го столетия (в 510/500 гг. до н. э.). Для предшествующей фазы зафиксировано около семидесяти штампов на аверсе, не имеющих такого изображения головы богини19, и, хотя реальное количество было, вероятно, большим, сам разряд цифр может означать, что продолжительность выпуска таких монет не должна была превышать полстолетия при средней активности печатного двора, что, соответственно, позволяет отнести начало чеканки к середине этого века. Если Эгина начала выпускать монеты раньше своих соседей, то произойти это должно было, соответственно, не позднее 570/560 гг. до н. э.

Афинский монетный двор представляет собой более сложный случай, поскольку здесь мы имеем литературное свидетельство о том, что Солон произвел некоторые изменения в афинской монетной системе (Аристотель. Афинская политик. 10). Это само по себе подразумевает, что начало чеканки должно быть отодвинуто, по крайней мере, на конец 7-го столетия. Современные исследователи большей частью придерживаются мне-

ния, что это чересчур ранняя дата, и, как правило, соглашаются, что престиж Солона как законодателя невольно привел к увязыванию его имени с мероприятиями, которые в реальности были проведены в жизнь гораздо поздней. Здесь, как и в случае с Фидоном, имело место смешение реформы весовых стандартов с реформой монеты. Кроме того, ныне известно несколько архаических кладов, состав которых, похоже, подтверждает вывод о том, что выпуск афинских «сов» начался не ранее последней четверти VI в.[1100]. Это, впрочем, была не первая монетная чеканка в Афинах, ибо ей предшествовала гораздо более скромная серия выпусков, обозначаемая в специальной литературе термином Wappenmunzen, «геральдические монеты»[1101], самые ранние из которых вряд ли можно датировать временем намного раньше середины столетия. Таким образом, возникают основания для вывода о том, что период 570—550 гг. до н. э. был временем начала эгинской монетной системы, вскоре после чего появились первые коринфские и афинские монеты. Принимая во внимание ту скорость, с какой практика монетной чеканки распространялась в греческом мире, кажется маловероятным, что самые ранние монеты трех государств разделял большой промежуток времени; все эти государства смотрели в сторону одного и того же морского пространства.

Приблизительно в то же самое время, в середине VI в. до н. э., Лидия отказалась от выпуска монет из традиционного электра в пользу эмиссии похожих монет, но уже из чистого золота и чистого серебра, которые в свою очередь стали моделью для ахеменидской царской монетной системы. Крез нуждался в чеканной монете прежде всего для оплаты услуг наемников, которые были необходимы для защиты его царства от персов (Геродот. 1.77); пока эти наемники набирались из соседних с Лидией территорий, оплата царскими деньгами из электра была вполне приемлемой, но когда зону вербовки Крез распространил на материковую Грецию и заключил союз со Спартой, его наемники более уже не хотели получать оплату монетами из сплава с неясным составом, сплава, который в Элладе обычно был бесполезным, хотя и ценился в каком-то далеком царстве. С другой стороны, чистое золото и чистое серебро признавались повсюду, и тот факт, что Крез превратив свои запасы золота и серебра в монеты, может говорить, скорее всего, о том, что к данному времени его греческие союзники уже были знакомы с чеканным серебром, но не о том, что, познакомившись с лидийскими прототипами, впоследствии они переняли опыт изготовления серебряных монет.

Если в своем выводе, согласно которому выпуск серебряных монет в центральной Греции превратился в устойчивую практику во второй четверти VI в. до н. э., мы правы, то в южной Италии монетная чеканка должна была начаться вскоре после середины этого столетия22. Точные даты здесь, как обычно, трудно установить, однако некоторые предположения сде-

лать можно. Разрушение Сибариса Кротоном в 510 г. до н. э. было, несомненно, главным событием в истории региона, которое сломало сложившуюся к тому времени структуру межгосударственных отношений; оно привело также к прекращению выпуска основной сибаритской монетной серии, которую легко отличить от позднейших серий, выпускавшихся в 5-м столетии при нескольких попытках основать Сибарис заново. В отсутствие основательного монографического исследования по архаической денежной системе Сибариса ее масштаб не может быть определен точно, однако ясно, что продолжительность главной монетной серии Сибариса вряд ли охватывала период менее двух-трех десятилетий; современные ей монетные серии Метапонта и Кротона, похоже, имели приблизительно такую же продолжительность. Как бы то ни было, поскольку считается маловероятным, что выпуск металлических денег в южной Италии мог практиковаться еще до того, как он начался в центральной Греции, время около 550 г. до н. э. устанавливает terminus post quem для южной Италии. Этот вывод получает определенную поддержку благодаря особому случаю с Велией, в которой начало монетной чеканки необходимо датировать временем после закладки этого города около 540 г. до н. э. (Вели я, греч. Элея — колония, выведенная из ионийской Фокеи. —А.З.).

Самой замечательной особенностью архаических монет южной Италии является единообразие как их весового стандарта, так и техники их изготовления. Так называемая «техника выбитого изображения», посредством которой рельефная композиция лицевой стороны повторялась в виде интальо на стороне оборотной[1102], была специфической чертой монет южной Италии и использовалась совместно Сибарисом, Метапонтом, Кротоном, Кавлонией и Посидонией[1103] (единственным исключением является Велия, где был воспринят эгейский тип монетного диска и эгейский тип штампа на реверсе). Подобным образом четыре самых южных города чеканили статер около 8 г — вес, не использовавший ни на Сицилии, ни в центральной Греции, хотя система монетных номиналов, на которые делился статер, была идентична коринфской; лишь расположенная севернее Посидония применяла более легкий стандарт и иную систему подразделений, введенную фокейцами Велии. Это единообразие порой интерпретируется как свидетельство существования монетарного соглашения между этими городами, однако более убедительное объяснение заключается в том, что чеканка монет особой модели была введена самым богатым и наиболее могущественным городом региона, а затем соседние города приспособились к этой модели ради своих собственных выгод в межполисных торговых отношениях. Согласно историческому преданию, на роль этого выдающегося города мог претендовать только Сибарис.

Остается рассмотреть Сицилию, где самые ранние монеты обнаруживаются в трех халкидских колониях — в Гимере, Занкле и Наксосе, а так

же в Селинунте. Все халкидские колонии выпускали денежную единицу весом около 5,70 г, которая являлась эквивалентом трети халкидского статера, но в других отношениях между этими четырьмя монетными дворами единообразия не было; не возникает также и ощущения, что их монетные чеканки были выведены из каких-то иностранных моделей; в то время как Наксос имел такой монетный тип, при котором изображение покрывало всю оборотную сторону (что необычно для столь ранней даты)25, Занкла использовала реверсный штамп, неизвестный в других местах, и, хотя применявшийся в Гимере квадратный штамп, разделенный на треугольники, мог быть выведен из Эгины, его собственное развитие носило исключительно местный характер[1104]. Селинунт стоит отдельно, так как, похоже, его весовой стандарт, хотя он и колебался, совпадает со стандартом коринфским, также и плоская техника чеканки в целом напоминает такую же технику архаических монетных выпусков Коринфа; замечено, что несколько селинунтских образцов были изготовлены путем перебивки коринфских монет, так что, очевидно, последние признавались в данной местности. Коротко говоря, в отличие от того, что происходило в южной Италии, первые монетные системы на Сицилии развивались, по всей видимости, независимо в каждой отдельно взятой области, удовлетворяя локальным потребностям; это впечатление усиливается содержанием самых ранних кладов, обнаруженных в этой зоне, каждый из которых как правило включает только образцы местных монет[1105], и это резко контрастирует с чрезвычайно смешанным характером большинства позднейших сицилийских кладов.

Проблемы хронологии на Сицилии похожи на подобные проблемы в других местах; можно очертить лишь общий контекст, но свидетельства для более детализированных выводов неопределенны. Выпуск монет ранних серий Занклы, Наксоса и Гимеры продолжался соответственно по меньшей мере до 494-го, примерно до 490-го и приблизительно до 483 г. до н. э., то есть до той даты, когда каждый из этих городов утратил свою независимость (а в некоторых случаях и прекратил существование), подчинившись могущественным новым тиранам, базировавшимся в районе [Мессинского] пролива, в Геле (позднее — в Сиракузах) и Акраганте; ранняя монетная чеканка Селинунта закончилась, вероятно, около 480 г. до н. э. вместе с поражением, понесенным при Гимере карфагенянами, которых из греков поддержали только селинунтцы[1106]. Для периода, предшествовавшего этим датам начала 5-го столетия, тщательное сопоставление изображений голов Диониса на наксосских монетах со скульптурными работами и с рисунками на вазах позволило равномерно распределить

девятнадцать эмблем лицевой стороны во временном промежутке двух поколений с 550-го по 490 г. до н. э., несмотря на небольшие изменения или эволюцию в рамках этой монетной системы в целом29. Гораздо более масштабная монетная чеканка Гимеры с ее приблизительно 150 эмблемами на аверсах демонстрирует значительно большее число внутренних вариаций, включая изображение на реверсе, добавленное к изначально одностороннему монетному типу (т. е. к такому монетному типу, для которого характерно наличие эмблемы только на аверсе. — А.З.), а также включая появление известного количества клейм, указывающих на последовательную смену контролирующих властей30. Результаты исследования, базирующегося на тщательном выстраивании сочлененных цепочек монет с одинаковыми эмблемами, свидетельствуют, впрочем, о том, что многие эмблемы лицевой стороны использовались в пределах короткого времени, так что здешний монетный двор вряд ли начал свою деятельность намного раньше 540 г. до н. э.; даты первой половины этого столетия, которые часто предлагались в прежние годы, теперь обычно отвергаются как слишком ранние. Занкла с ее примерно шестью десятками известных нам лицевых эмблем занимает среднее положение в количественном отношении, однако вряд ли она значительно превосходила в это время два других монетных двора. Как показывают немногочисленные источники, монетная чеканка, по всей видимости, началась на Сицилии в третьей четверти 6-го столетия, то есть очень скоро после ее начала в южной Италии, хотя ни в том, ни в другом случае не создается ощущения того, что один регион влиял на другой хоть в какой-то значимой степени.

Таким образом, можно видеть, что практика монетной чеканки распространялась по эллинскому миру в течение 6-го столетия, а к его последней четверти уже утвердилась во всех основных зонах расселения греков, хотя на западе в это время она оставалась еще достаточно новым феноменом. В тот же самый период развился более или менее стандартный формат монет, невзирая на упорное сохранение некоторых региональных особенностей; от электра в качестве материала для изготовления денег отказались (за исключением нескольких монетных дворов) главным образом по той причине, что данный металл (или золото, являющееся основным элементом этого сплава) был не особенно доступен за пределами Малой Азии; а предпочтительным материалом стало серебро. За редкими исключениями золото не использовалось для чеканки монет за пределами Лидии и Персии. Несмотря на вариации в местных весовых стандартах, приемлемый размер для монеты был в большинстве случаев установлен в довольно узких границах; кроме того, существовала потребность в чеканке монеты из очень чистого металла. Выбивавшиеся на монетах клейма представляли собой эмблемы властей, осуществлявших эмиссию (как персональные эмблемы, так и коллегиальные), и это, очевидно, всегда были представители публичных властей, а не частные лица; по мере того как число таких представителей власти возрастало, эмблемы очень скоро стали сопровождаться пояснительными надписями. К концу 6-го столетия на оборотной стороне стали помещать добавочный рисунок, заменивший собой единообразный геометрический штамп.

Какой цели должны были служить эти монеты и почему они с такой легкостью были усвоены повсюду в эллинском мире?31 Поскольку сами греки об этом не сообщают, правдоподобные ответы можно сформулировать путем обозрения характерных особенностей и наблюдения за поведением монет. Естественным образом возникает предположение о том, что, поскольку в античных монетах мы легко узнаём именно монеты, они должны были, кажется, выполнять ту же функцию, что и монеты современные, а именно — служить целям розничной торговли. Однако это предположение немедленно сталкивается с трудностями. Суть розничной торговли заключается в огромном количестве транзакций, каждая из которых является сделкой с весьма незначительной стоимостью; чтобы обслуживать потребности такой торговли, необходимы не только денежные единицы с очень малой нарицательной стоимостью, но эти последние должны быть доступны в большом количестве. Ни одно из данных условий невозможно обнаружить в ранней греческой монетной системе до тех пор, пока с конца V в. до н. э. не начала развиваться чеканка монет из цветного недрагоценного металла. Даже самый малый электровый номинал — одна девяносто шестая статера — имеет относительно высокую реальную металлическую стоимость, поскольку приблизительно наполовину состоит из золота, а в архаический период такие малые монеты редко чеканились из серебра. Хотя впечатление, что архаические денежные системы почти всецело состоят из крупных серебряных монет, может быть искаженным, поскольку в кладах, из которых происходит большинство имеющихся в нашем распоряжении данных, преобладают более крупные монеты, нетрудно указать на такие денежные системы, которым вообще неизвестны малые номиналы. Так, самые ранние системы Сиракуз и Ге- лы не имели монет достоинством ниже дидрахмы, а в Кротоне, по сути дела, вплоть до 5-го столетия вообще не были известны доли статера (8 г); в Афинах же выпуск огромного количества тетрадрахм в архаический период сопровождался фактически очень незначительным числом разменных единиц. Таким образом, греческая монетная система просто не могла ориентироваться на обслуживание в первую очередь розничной тор говли.

Для заморской торговли крупные денежные единицы обыкновенно были предпочтительней малых во все периоды, и материалы кладов показывают, что греческие деньги действительно имели хождение в других странах, но структура кладов не подтверждает мнения о том, что экспорт серебряных монет в обмен на товары был основной целью монетной чеканки. Перед тем как обратиться к рассмотрению этой структуры,

необходимо вспомнить о том, насколько она могла быть однобокой. Некая монета, произведенная в зоне А, но обнаруженная в составе клада в зоне В либо как таковая, либо как монета с перебитыми местными эмблемами, конечно же была перемещена из зоны А в зону В; если данный феномен повторяется часто, вполне вероятно, что такое перемещение могло произойти в ходе торговой деятельности; однако оно могло также явиться результатом грабежа, пиратского набега или уплаты податей. При этом отсутствие таких находок отнюдь не означает, что подобные перемещения не имели места, ибо импортированные монеты могли возвращаться назад в места своего происхождения, где они использовались в качестве обязательного средства при официальных платежах, или же переплавлялись в слитки металла для нужд местной чеканки. И в том, и в другом случае пути перемещения монет трудно отследить. Впрочем, в архаический период такие скрытые передвижения были менее вероятны по сравнению с более поздними временами, поскольку в большинстве случаев монетные системы оставались еще относительно новым явлением, и подобные перемещения, похоже, происходили лишь в ограниченных объемах, если не считать одного или двух особых случаев.

К наиболее впечатляющей группе архаических кладов относятся клады, закопанные в землю на территории западных сатрапий Персидской державы приблизительно между 520 и 470 гг. до н. э.32. Состав этих кладов, которые порой имеют значительные размеры, пополнялся за счет продукции всех монетных дворов, действовавших в Эгеиде и на Кипре (при этом редко — за счет дворов южной Италии и Сицилии), и эти собрания часто включают серебро в форме брусков, тарелок или ювелирных украшений. Очевидно, что данные клады свидетельствуют о значительных перемещениях серебра в слитках (частично в форме монет) из мест добычи этого металла в греческом мире в персидские сатрапии, в которых дань, уплачивавшаяся Великому Царю, была определена в серебре (Геродот. Ш.89—93). Основная часть этого оборота приходилась на торговлю зерном, льном и ближневосточными предметами роскоши, но к концу 6-го столетия поток серебра мог увеличиться также за счет дани, шедшей из рудных районов Македонии и Фракии в Персидскую державу, захватывавшую всё новые территории, — монеты этих районов составляют существенный элемент большинства кладов. Хотя греческое серебро определенно наводняло Персидскую державу и хотя она могла стимулировать добычу серебра греками, обеспечивая на него большой спрос, всё это не могло иметь никакого отношения к изначальному развитию греческой монетной чеканки, имевшему место в гораздо более ранние времена.

Находки, сделанные повсюду в греческом мире, предоставляют нам немного доказательств, подтверждающих мнение о том, что внешняя торговля являлась той изначальной причиной, которая привела к появлению греческих монет. Выше уже были упомянуты самые ранние сицилийские клады, содержащие только местные монеты; отсутствуют датированные свидетельства о том, что какое-то количество сицилийских монет перемещалось за границу, хотя с начала 5-го столетия имеются обильные доказательства повсеместной циркуляции в пределах острова продукции всех монетных дворов. То же верно и в отношении монетных систем южной Италии, чьи деньги никогда не переправлялись даже на Сицилию, хотя италийские клады состоят из значительной смеси локальных монет. Ликия и Кипр формируют похожие замкнутые зоны, из которых небольшие группы монет просачивались в чрезвычайно смешанные ближневосточные клады[1107].

Что касается материковой Греции, то можно было бы ожидать, что, по крайней мере, Эгина — государство, знаменитое и своей масштабной торговлей, и обильной чеканкой монет, обеспечит нас свидетельствами распространения этих монет посредством коммерческой деятельности. Тем не менее даже в случае с Эгиной, хотя присутствие небольших групп ее монет является характерным признаком ближневосточных кладов, территория распространения главных кладов эгинских монет ограничивается островами Эгейского моря и Критом — то есть зоной, расположенной относительно близко к самой Эгане и использовавшей тот же весовой стандарт[1108]. Другие примеры этого феномена предоставляют нам Аканф и Менда: в обоих случаях главные клады локальных монет были обнаружены в местах расположения самих этих городов35.

В Малой Азии было открыто несколько локализованных ранних кладов, однако, поскольку электр по своей природе является сплавом, действительная стоимость которого не могла быть легко установлена, монеты из него не имели универсального хождения, так что их распространение ограничивалось теми областями, где они выпускались и где признавались по обычаю или благодаря политическому авторитету лидийских царей.

В этой картине, показывающей, что монеты по большей части не уходили далеко от мест своего происхождения, имеются два очевидных исключения, при этом показательно, что оба они относятся к зонам, обладавшим собственными серебряными рудниками: речь идет об Афинах и фракийско-македонском регионе. Самые ранние афинские монеты, так называемые Wappenmiinzen, «геральдические монеты», представляли собой небольшую местную чеканку, начавшуюся, как было предположено выше, до середины VI в. до н. э. В последней четверти столетия эта чеканка была заменена монетной системой, имевшей более выраженные афинские черты; очень скоро новые деньги начали чеканиться в огромных количествах из металла, добываемого благодаря интенсивной разработке Лаврионских рудников36. С конца столетия эти афинские монеты с изображением совы на реверсе начинают обнаруживаться повсеместно в эллинском мире, причем иногда в значительном количестве — на Сицилии, в южной Италии, материковой Греции, на Эгейских островах, в южной части Анатолии, в Сирии, Египте и Киренаике. «Совы» могут служить примером монетной чеканки, осуществлявшейся с прицелом на заморские рынки и базировавшейся на гарантированных запасах серебра; но если дело обстояло именно так, то это всё же вторичное развитие денежной системы, не имеющее никакого отношения к тем обстоятельствам, в которых монетная чеканка рождалась. Подобным образом монеты тех фракийско-македонских племен, под контролем которых находились богатые рудники (Геродот. VH.112), часто выпускались необычно крупного достоинства и регулярно попадали в северо-восточные клады, но это также было вторичным результатом развития, ибо очевидно, что впервые производство монет возникло отнюдь не в этом регионе.

Если монеты обычно оставались в зонах своего происхождения, вместо того чтобы рассеиваться повсюду в результате торговой деятельности, тогда первичную цель их производства необходимо искать в пределах тех государств, которые сами осуществляли чеканку. Если исключить также и розничную торговлю, для которой архаические монеты не годились из- за слишком высокой реальной стоимости входившего в них металла, тогда остается единственная функция — обслуживание интересов государства путем предоставления стандартного средства, с помощью которого можно осуществлять и принимать платежи. Эти платежи могли включать в себя налоги, штрафы и портовые сборы; государственные выплаты могли охватывать жалованье публичным должностным лицам, оплату наемников, а также затраты на строительство общественных зданий и монументов. То, что за введением монетной системы лежит какая-то публичная цель подобного рода, убедительно доказывается неизменным использованием гражданского [полисного] символа или имени в качестве изображения, штамповавшегося на монете; даже когда здесь появляется личное имя, то это имя человека, который либо сам являлся правителем города, либо был тем лицом, которому правительство делегировало право время от времени чеканить монеты. Нет никаких свидетельств о том, что чеканка монет когда-либо производилась в греческом мире по частной инициативе торговцев или банкиров.

В соответствии с этим можно думать, что монеты выполняли функцию государственных накоплений или избыточного богатства, которое могло храниться в такой форме, пока не возникала потребность в его использовании. Поскольку монеты были созданы для этой цели, первоначальная тенденция заключалась не в их распространении посредством торговли, а в том, чтобы они удерживались в качестве редкого и высоко ценимого товара внутри того региона, который смог их заполучить, если не считать тех немногих и удачливых сообществ, которые не были оби

жены своими собственными рудниками, а потому могли позволить себе экспортировать то, что, с точки зрения их локальных потребностей, являлось излишком. Будучи рассмотренным в таком ракурсе, родительный падеж, в котором обычно фигурирует на монетах название этнической группы, являлся не просто информативным заявлением — «[это есть монета] сиракузян»; этот родительный падеж представлял собой заявление о собственности — «[это есть достояние] сиракузян». Так же и рисунок, проштампованный на монете, являлся государственной печатью, которая маркировала монету в качестве государственной собственности; и только во вторую очередь этот рисунок получал смысл клейма, гарантировавшего качество или вес металла для тех, кто, полагаясь на собственный опыт, уже доверял знакомым клеймам.

Быстротой, с какой монетная чеканка распространялась по греческому миру, эта последняя была обязана не одним лишь своим практическим удобствам; иначе соседи греков, многие из которых имели гораздо более долгий опыт ведения сложных финансовых дел, должны были бы безотлагательно перенять эту практику или даже развить ее раньше эллинов. Причина того, что этого не случилось, должна была лежать в кардинальных отличиях между огромным централизованным восточным царством, с одной стороны, и небольшими, многочисленными и постоянно соперничавшими друг с другом городами-государствами — с другой. В первом случае царь олицетворял верховную, неоспоримую власть и не имел никакой нужды подчеркивать в пределах своего царства собственное отличие от какого-нибудь дальнего соседа, который вполне мог быть чужим как в этническом отношении, так и по языку. Напротив, греческий город использовал любую возможность отличить себя от соседа, даже если этот последний был расположен всего в нескольких милях, использовал тот же язык и имел ту же культуру. Если монетная система представляет собой имущество города, то оно должно быть не только ясно маркировано, но еще и, насколько это возможно, отличаться по внешнему виду от такого рода имуществ соседних городов. Мы видели, что это было характерно для самых ранних денежных систем Сицилии, и то же верно в отношении материковой Греции, где монеты Афин, Эганы и Коринфа вполне отличались друг от друга как по технике исполнения, так и по монетным типам; южная Италия являет собой исключение в том плане, что для нее характерна общая техника изготовления монет, вызванная тем огромным преимуществом, которым в данном регионе обладал Сибарис. Иногда эстетическое качество монет становилось предметом национальной гордости, как в случае с тираном Гелоном, отметившим перенос своей столицы из Гелы в Сиракузы выпуском самых роскошных и тщательно сделанных монет, которые когда-либо видели греки37.

В эллинском мире 6-е столетие знаменует собой кульминацию долгого периода социального, политического и экономического развития; как недавно было отмечено в одной работе, «города, чеканка монет, ремес-

ленные мастерские, торговые пути внутри Эгейского мира и за его пределами, а также вполне сформированная социальная структура существовали в 500-м, но не в 800 г. до н. э.»38. В этом сложном обществе совсем недавно развились многие новые отношения, требовавшие некоего правильного мерила стоимости, причем такого мерила, в котором многочисленные платежи и поступления всевозможных объемов могли выражаться с достаточной точностью: жалованье войскам, оплата рабочей силы или материалов для архитектурных предприятий, взыскание податей или штрафов, выдача заработка. Выпуск монет в обращение уже сам по себе мог приносить доход государству, поскольку при том, что использование этих денег в официальных расчетах имело обязательный характер, как граждане, так и чужеземцы были вынуждены приобретать монеты по цене, превышавшей реальную стоимость входящего в них металла; имеются даже намеки на то, что иногда для извлечения дополнительной прибыли государство могло объявить о неполноценности монеты, тем самым принуждая тех, кто ею пользовался, нести издержки на приобретение монет новой эмиссии (Аристотель. Экономика. П, 1347а). Такой ценный товар, изначально созданный государством для своих собственных преимуществ и выгод, очень скоро стал мерилом и средством сохранения частного состояния, доступным как для внутренних, так и для внешних экономических операций.

<< | >>
Источник: Под ред. ДЖ. БОРДМЭНА, Н.-ДЖ.-Л. ХЭММОНДА, Д-М. ЛЬЮИСА,М. ОСТВАЛЬДА. КЕМБРИДЖСКАЯИСТОРИЯ ДРЕВНЕГО МИРА ТОМ IV ПЕРСИЯ, ГРЕЦИЯ И ЗАПАДНОЕ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕОК. 525-479 ГГ. ДО И. Э.. 2011

Еще по теме Глава 7d К.              Краай МОНЕТНОЕ ДЕЛО:

  1. ГЛАВА 3 АТРИБУЦИЯ МОНЕТНЫХ ИМЕН И ТИТУЛАТУРЫ
  2. Глава XXXIV. «Мое дело»
  3. Глава [XXXV]. Мое дело
  4. Методы идентификации монетной титулатуры
  5. Монетные дворы
  6. Язык монетных надписей
  7. Репертуар и формуляр монетных надписей
  8. Критика монетного текста
  9. Глава 28 ГИДРОЭНЕРГЕТИКА. ВОДНЫЕ СООБЩЕНИЯ И ПОРТЫ. ВОЗДУШНЫЕ СООБЩЕНИЯ. ДОРОЖНОЕ ДЕЛО
  10. Формуляр монетных легенд
  11. ПЛАТЕЖНЫЕ СРЕДСТВА И МОНЕТНЫЕ СИСТЕМЫ В ГРЕЦИИ