<<
>>

Старость Августа

Реакция после изгнания Юлии.— Старость Августа.— Второе поколение в семействе Августа.— Клавдий, третий сын Друза.— Август и Тиберий после осуждения Юлии.— Непопулярность Тиберия.— Гай Цезарь на Востоке.— Начало реакции в пользу Тиберия.— Военный вопрос.— Положение Германии.— Политическое положение Августа.— Попытки примирения между Августом и Тиберием.— Возвращение Тиберия в Рим.— Смерть Луция Цезаря.— Четвертое десятилетие Августа.— Смерть Гая Цезаря.— Примирение Августа и Тиберия.
Реакция Такие эксцессы скоро повлекли за собой реакцию. Партия молодой после знати, друзья Юлии, народ, любивший Гая, Луция и их мать, все изгнания те, кто, негодуя на жестокие преувеличения добродетели, были Юлии склонны симпатизировать пороку и иногда даже преступлению, в свой черед возмутились против столь тягостной жестокости этого скандала, опечалившего старость Августа и лишившего матери двух юношей, надежду республики. Протестовали против безумия доносов, угрожавших стольким невиновным; обвиняли Тиберия как причину всего этого зла;337 производили народные демонстрации в пользу Юлии.338 Август должен был решиться дать удовлетворение этой части общества, и, вмешавшись в качестве трибуна, он запретил начинать новые процессы о прелюбодеяниях, совершенных ранее определенного срока.339 Но за эту уступку, сделанную партии Юлии, он поспешил дать некоторое вознаграждение пуританской партии: он изгнал нескольких молодых друзей Юлии, которые были наиболее замешаны в скандале и которые вследствие их нравов вызывали наибольшее негодование в противной партии. В этом случае он несколько произвольно воспользовался своим правом делать все, что считал полезным для нравственности и религии, восполняя отчасти таким образом своим авторитетом строгость публичных судов, ограниченную его трибунским veto.340 Но на этом он и остановился. Напрасно Тиберий ждал на Родосе, что Август призовет его обратно.
Если Юлия и ее наиболее интимные друзья, действительные или предполагаемые любовники, наиболее развращенная знатная молодежь, выехали из Рима, то для Тиберия это нисколько не облегчило возвращения. После скандала с Юлией общество ненавидел его еще сильнее, чем раньше; более, чем когда-либо, страшились этого человека с характером, столь не гармонировавшим с его эпохой; оставляя его на Родосе, Август давал новое удовлетворение партии молодой знати, подвергшейся такому жестокому испытанию скандалом с Юлией. Вместо улучшения столь натянутого положения скандал с Юлией Старость вызвал только новый, еще более сильный раздор. Устроившая его Августа традиционалистическая партия не извлекла из него никакой выгоды. Ко всем причинам падения нравов прибавилось для государства новое несчастье, физическое и личное: Август старел. Ему было, правда, только шестьдесят два года, поэтому нельзя было говорить, что он был очень дряхл; но, рано начав жить, он сорок три года прожил посреди забот, усталости, грусти, беспокойства, политических разочарований, в наиболее беспокойное время во всей всемирной истории. Поэтому неудивительно, что Август был уже стар в те годы, когда многие люди еще сохраняют всю свою свежесть, и что в эту эпоху у него были уже все старческие недостатки: упрямство, недоверие, слабость, раздражительность. Впервые со времени гражданских войн этот столь рассудительный и благоразумный человек повиновался духу злобы и оскорбленного самолюбия. Если нелогичная непопулярность Тиберия уже была для государства важным затруднением, то личная злоба Августа еще более осложняла положение. Пуританской партии, заставившей его доказать, что он не был таким снисходительным отцом, каким все его считали, он хотел показать, что умеет пользоваться своей дискреционной властью, которую предоставил ему сенат столько лет тому назад, с целью сделать более тяжелым наказание своей дочери, прощения которой, однако, просил народ. Он дошел до запрещения ей пить вино и принимать лиц, которым он не дал своего специального разрешения.341 Но за страдания, причиняемые своей дочери, он мстил Тиберию, грубо закрывая перед ним ворота Рима; он показывал свою ненависть к нему при всяком удобном случае и одобрял таким образом ненависть тех, кто был опечален унижением Юлии.342 Всю любовь, которую он некогда имел в Юлии, он перенес теперь на Гая и Луция; и после катастрофы с Юлией видел в этих двух юношах свое последнее утешение и надежду.
На них сосредоточил с этих пор стареющий дед всю свою нежность, снисхождение и честолюбие; они были цезарской крови, тогда как Тиберий был гордый и несговорчивый Клавдий, для которого у Августа не было другого чувства, кроме гнева. Действительно, Август не только не отказался, как надеялись друзья Тиберия, от посылки Гая на Восток, но присоединил к нему в качестве советника одного из самых ожесточенных врагов Тиберия, Марка Лоллия,5 и ускорил их отъезд, который произошел, по-видимому, в начале 1 г. до P. X. Первое поколение слишком дурно отвечало его усилиям сделать из своей фамилии великую фамилию древнего образца, с которой могла бы брать пример вся знать: Друз умер тридцати лет в далекой Германии; Юлия была опозорена и в изгнании; Тиберий был непопулярен и, казалось, навсегда осужден жить вдали от Рима. Августу оставалось только возложить все свои надежды на второе поколение, горячо желая, чтобы оно было более благоразумно, более добродетельно, менее гордо и заносчиво, чем предшествующее поколение, имевшее такой трагический и жестокий конец. Это второе поколение было довольно многочисленно, ибо, если предшествующее поколение слишком легкомысленно относилось к закону de adulteriis, то все же оно повиновалось закону de maritandis ordinibus. Помимо старшего по возрасту Гая Август и Ливия имели восемь внуков. Из троих детей, оставленных Друзом и воспитанных Августом, старший, Германик, которому было одиннадцать лет, отличался красотой, здоровьем, умом, энергией и приятным характером. С большим рвением и пользой он изучал литературу, философию и красноречие, и любил физические упражнения. Вторым ребенком была дочь, Ливилла, моложе брата одним или двумя годами; кажется, что в эту эпоху, в 1 г. до P. X., она не давала повода думать, что наступит день, коща о ней можно будет сказать много хорошего или много дурного. Напротив, третий ребенок, Клавдий, родившийся в Лионе 1 августа 10 г. до P. X., в самый день освящения алтаря Рима и Августа, был полуидиот. Он имел маленькую трясущуюся голову с огромным ртом, бормотал, путал слова и смеялся глупым смехом;343 его тело было дурно сформировано, особенно были безобразны ноги;344 его ум был столь недалек, что он не мог усвоить себе даже наиболее элементарных вещей;345 в детстве он постоянно бывал болен.346 Вероятно, менингит или эпилепсия исказили в этом отвратительном уроде мужественную красоту, ясный и здравый ум Клавдиев.
Сама его мать, добрая Антония, называла его выкидышем.347 После Гая и Луция Агриппа и Юлия имели двух дочерей, которые обе назывались Агриппинами и которым было тогда одной двенадцать, другой — пятнадцать лет, и сына, Агриппу Постума, которому было одиннадцать лет. До сих пор ничего нельзя было сказать относительно этих двух дочерей, но вторая должна была подавать своему деду большие надежды, так как он удочерил ее, стараясь, может быть, таким IWTCM заполнить ту пустоту, которую Юлия оставила в его сердце. У Постума, напротив, по странному атавизму посреди столь утонченной культуры, грубые животные чуства, по-видимому, господствовали в грубом духе и теле, жадных только до физических удовольствий и непокорных методическому воспитанию.348 Наконец, Друз, сын Тиберия и Випсании, которого Тиберий оставил в Риме, был уже почти сверстником Гер- маника и обещал сделаться серьезным молодым человеком. Но Август, может быть, вследствие своей злобы на Тиберия, по-видимо- му, не очень любил его. Напротив, он сильно любил Германика, новый отпрыск на старом древе Клавдиев, который всем казался предназначенным заменить ветвь, которую смерть обломила в Германии. Таким образом, в 1 г. до P. X., пока Гай путешествовал на Непопуляр- Востоке, три наиболее видных члена семьи, стоявшей во главе носгь огромной империи: Август, Ливия и Тиберий, — переживали очень Тиберия горькие дни. Тиберий видел, что его теперь решили оставить умереть в изгнании, в которое он удалился в гневе, надеясь, что за ним придут туда. Страх быть погребенным заживо на Родосе в окончательном забвении, наконец, одержал верх над его гордостью. В сггчая- нии он унизился до того, что стал обнаруживать свою скорбь и обращаться с мольбами; он решился даже обратиться к великодушию своих злейших врагов, т. е. к друзьям Юлии, и обратился к Августу с просьбой поступать с ней менее сурово.' Все было тщетно: Август был так же глух к призыву Тиберия, как и к горячим крикам народа в пользу Юлии. Тем временем приближалось к концу пятилетие трибунской власти, данной Тиберию в 6 г.; он становился частным человеком, не защищенным более никаким иммунитетом.
Унижаясь еще более, Тиберий написал Августу, что он удалился с целью не бросать тени на Гая и Луция, когда они делали первые шаги по дороге почестей, но теперь, когда они всеми признаны как два первых лица после Августа, он просит позволения вернуться, чтобы повидать своих: свою мать, своего сына, свою невестку и племянников. Август сухо отвечал ему, что ему нечего более заботиться о тех, кого он первый покинул.349 Ливия с трудом добилась у раздраженного старика назначения Тиберия легатом pro forma.350 Партия Юлии осталась непреклонной, распространяла против него всевозможную клевету и старалась отнять у него последних друзей.351 На Востоке Марк Лоллий делал все возможное, чтобы восстановить Гая против Тиберия; впрочем, Гаю трудно было быть расположенным к тому, кто прямо или косвенно содействовал падению его матери.3 Август, со своей стороны, ободрял врагов Тиберия, открыто выражая свою к нему вражду. Таким образом, воспоминание о выполненных им предприятиях, об отправлявшихся им магистратурах, полученных им триумфах, почтении, которым Тиберий пользовался столько лет, — все это было унесено волной непопулярности, которая из Рима распространилась и на провинции. Чтобы избежать подозрений и клеветы своих врагов, Тиберий должен был удалиться внутрь острова, не принимать никого и даже скрываться.352 Он был принужден отправиться навстречу Гаю на Самос, как бы для извинения в том, что содействовал изгнанию Юлии, и подвергнуться там позору ледяного приема.353 В то время как Август старел в Риме, Тиберий также ослабевал в этом бездействии, перестал ездить верхом, не пользовался более своим оружием и не делал более никаких физических упражнений.354 Когда он перестал заботиться о себе, его репутация погибла и все стали еще более презирать его и чувствовать к нему отвращение; население Немавзы (совр. Nimes) даже опрокинуло его статую.355 Гай и Луций были единственными любимцами Августа и всей империи; в Пизе был издан торжественный декрет в честь посвящения Луцию алтаря.356 Во всяком случае, несчастья Тиберия близились к концу.
Мы Дипло- дошли до 1 января 754 г. от основания Рима. Начиная с этого матическая года мы ведем наше летосчисление; в этот год по решению, миссия Гая принятому пять лет тому назад и причинившему столько не- на Востоке счастий, консулом должен был сделаться Гай Цезарь. Но двадцатилетний консул был тогда в Азии, вероятно, в Антиохии,357 ще готовил армию для завоевания Армении и завязывал переговоры с Фраатаком, пытаясь достигнуть с ним соглашения. Август не хотел войны с парфянами; парфянский царь, вероятно, не более его желал обнажать меч; поэтому переговоры, слишком трудные, когда они велись из самого Рима, имели более шансов на успех, если бы были завязаны в самой Сирии с сыном Августа, стоявшим по главе армии. Прибытие Гая Цезаря, облеченного столь важной миссией и сопровождаемого столькими молодыми людьми из римских аристократических фамилий, среди которых был Луций Домиций Агенобарб, сын германского легата,358 произвело сильное впечатление на услужливое раболепие жителей Востока. К молодому человеку отовсюду отправляли послов, чтобы выразить свое почтение и свои желания; ему воздвигали статуи и в надписях, посвящаемых ему и его брату, его называли сыном Арея и даже новым Ареем/ Восток так давно привык к монархии, что был готов признать Римскую империю даже в этом кортеже эфебов, руководимых молодым Гаем, и склонялся перед ними, как делал он это в течение стольких столетий перед всеми людьми, олицетворявшими власть. К несчастью, маленький отряд, посланный Августом на Восток в качестве представителей Рима, состоял из молодых людей, или слишком неопытных, или слишком надменных, или, к тому же, слишком развращенных. Среди них был только один умный и энергичный человек, Марк Лоллий, но он был слишком жаден и думал не столько о разрешении армянского вопроса, сколько о том, чтобы собрать на Востоке новые сокровища для увеличения своего и так уже огромного богатства. Он, по-видимому, пользовался своей значительной властью, чтобы брать выкупы с городов, частных лиц и царей; взамен этого он обещал свое содействие у Гая или даже у Августа359 и, подражая Лукуллу, посылал в Италию, как говорят, громадные суммы золота и серебра. В то время как Лоллий в задаче, которую дал ему Август, более заботился о своей выгоде, чем о выгоде Рима, Гай, который благодаря своей неопытности должен был требовать особенно часто указаний с его стороны, будучи не в состоянии рассчитывать на других своих спутников, слишком юных и порочных, заслужил, по словам одного историка, и много похвал, и много порицаний.360 Он удачно завязал переговоры с пар- . фянами и с твердостью потребовал у Фраатака отказа от Армении и его братьев, но мало-помалу путешествие, начатое с настоящей дипломатической торжественностью, выродилось в увеселительную прогулку. Лоллий не мешал другим в их забавах при условии, чтобы не вмешивались в получаемые им громадные взятки. У Гая не было в достаточной мере ни опытности, ни энергии, чтобы подавить эти безумства, и его спутники, их рабы, а особенно вольноотпущенники, позволяли себе большие злоупотребления.361 Одобренный успехом, Лоллий дошел до более дерзких средств, лишь бы добыть деньги; он, по-видимому, попытался получить их с самого Фраатака, предлагая ему добиться при переговорах известных уступок, если он уплатит ему значительное вознаграждение.362 Изменение Приготовления к экспедиции продолжались весной и летом 1 г. общест- н. э.; продолжались также с успехом и переговоры с Фраатаком. венного Фраатак, не осмеливаясь начать войну, должен был согласиться мнения очистить Армению и отказаться от своих братьев.363 В Риме в наиболее в пользу серьезной части знати начинало возникать, вначале почти незаметное Тиберия; и очень медленное, движение в пользу Тиберия. Тиберий в аристо- его кратии, среди тех, кто видел его в деле во время войны или сражался причины под его начальствованием, имел поклонников, которые могли быть немногочисленны, но были серьезны и искренни. Эти поклонники видели в нем не одни недостатки, но и хорошие качества. Кто мог отрицать, что он был первым полководцем своего времени? И они сожалели, что такой энергичный человек был осужден на бездействие на Родосе в то время, когда старость Августа вносила все больший застой в государственные дела. Упадок знати и сената передавал верховную власть в руки президента республики с его семьей, близкими друзьями и рабами, и в то время как мир в своей вечной юности обновлялся с каждой сменой поколений, старый и усталый Август, один посреди стольких молодых людей, не осмеливался более ни на какое нововведение. С некоторого времени доходов, поступавших в государственное казначейство, уже не хватало для покрытия все возраставших расходов,364 а Август не решался на реформу налогов, которая могла бы восстановить равновесие. Он предпочитал жить одним днем, прибегая постоянно к разным временным средствам. То он пользовался своим личным состоянием, рискуя разорить свою фамилию; то советовал сенату и магистратам быть экономными; то он пренебрегал общественными потребностями и откладывал на будущее время расходы и уплаты. Естественно, средства эти, всегда разорительные, угрожали полной дезорганизацией; население в Риме возрастало, а продовольствование, полиция, помощь против пожаров — все было дезорганизовано и недостаточно, несмотря на учреждение викомагистров (vicomagistri)Было необходимо доверить город сильной власти, облеченной достаточными средствами для проведения реформ и реорганизации всех служб, а не рассчитывать на сотню невежественных вольноотпущенников, которым в награду позволялось надевать в известных случаях тогу претексту и ходить в сопровождении двух ликторов. Но Август не мог ни на что решиться; народ выражал свое недовольство, и все шло кое-как. Если воля принцепса казалась ослабелой в Риме, то как он мог руководить людьми и событиями на границах государства? Люди, изгнанные в предшествующие годы, смеялись над своим осуждением и самовольно оставляли назначенные им угрюмые местопребывания. Они отправлялись в соседние города и более приятные места, куда призывали своих рабов и вольноотпущенников и где вели веселую жизнь.2 Никто не протестовал, и lex de adulteriis рассылал в погоню за новыми удовольствиями по всему Востоку и Западу римских кутил и куртизанок. На Востоке, как и на Западе, Август, по-видимому, более полагался на свойственную вещам мудрость, чем на свое личное мнение и инициативу, и такого же мнения он придерживался в самом жизненном вопросе, в вопросе об армии. Набор рекрутов в Италии с каждым годом становился все труднее: вследствие возраставшего богатства свободные люди предпочитали наслаждаться жизнью, чем сражаться в отдаленных странах; ежегодный расход на пенсии солдатам, выходящим в отставку, достиг чрезвычайных размеров; нельзя было более сдерживать обещания военного закона 14 г. и давать отставку ветеранам после шестнадцатилетней службы.3 Было необходимо постоянно увеличивать контингент вспомогательных войск, т. е. ослаблять моральное и национальное единство римской армии разнородными элементами; наконец, требования солдат возрастали по всей империи/ Они жаловались, что не могут из ежедневно получаемых ими десяти ассов платить за свою одежду, свое вооружение и свои палатки, и просили, чтобы им дали по крайней мере динарий/ И их требования были довольно основательны: благосо- стояние действительно подняло жалованье по всей империи, увеличило цену всему, а следовательно, увеличилась и дороговизна жизни. Но как увеличить расходы, когда не было достаточно денег даже для того жалованья и пенсионов, которые существовали тогда? Деэор- Глухой и слепой в своей старческой жадности Август не слушал ганизацня более требований солдат и не видел признаков недовольства, охва- и несло- тывавшего легионы. Всадническое сословие продолжало все более и собность более уменьшаться, но кто осмелился бы предложить новые строгости лрави- против этого эгоизма теперь, когда Тиберий навлек на себя такую тельсгва ненависть за то, что желал предупредить медленное самоубийство римской аристократии? Все восточные государства, города, союзные или находившиеся под протекторатом народы могли сохранять свои законы, нравы и пороки, так как Рим не осмеливался вмешиваться в их дела ни для того, чтобы искоренить зло, ни для того, чтобы ввести какое-нибудь улучшение или повысить налоги, хотя мир много обогатил Малую Азию, Сирию и Египет. Архелай не замедлил доказать Палестине, что если у него есть жестокость своего отца, то у него нет ни его ума, ни его энергии, а Рим, несмотря на обещания, данные иудейскому народу, притворялся, что ничего не замечает. На Западе Далмация и Паннония, напротив, внешне подчинились римскому игу, но вывоз драгоценных металлов, введение чужих нравов, ввоз иностранных товаров продолжали угрожать прежнему порядку вещей; воспоминание о прошлых войнах слабело, и вырастало новое поколение, желавшее вновь повторить отчаянную попытку борьбы с Римом. Управление этими провинциями требовало постоянно благоразумия и внимания, а Август с трудом мог послать туда какого-нибудь неопытного легата, заботившегося только о том, чтобы собрать в стране сколько мог денег для истощенного римского казначейства.365 Таким образом, вместо того чтобы искать новые источники доходов на Востоке, где мир способствовал увеличению богатств, Рим упорно угнетал бедный и мятежный Запад. Непоследовательная слабость этого старческого правительства была еще более очевидна в недавно завоеванных провинциях по ту сторону Рейна. Август после отъезда Тиберия не осмеливался наложить подати и законы на покоренные народы; он удовольствовался размещением в разных местах легионов, устройством укрепленных лагерей, которые посреди варварских деревень были как бы зачатками городов, и образованием вспомогательных войск. Он подкупал знать разных народов, раздавая ей почести и деньги, даруя вельможам права гражданства, всадническое звание и назначая их платными командирами вспомогательных войск.366 Военные римские лагеря с легионариями и многочисленными сопровождавшими их купцами из разных стран, конечно, привлекали варваров, находивших в cannabae, т. е. в лавках купцов, много предметов, до сих пор им неизвестных:367 вино, благовония, ткани, прекрасные керамические изделия, и в обмен они отдавали то небольшое количество золота и серебра, которыми они владели, янтарь, кожи, скот, шерсть и злаки. Во многих лагерях были даже по определенным дням рынки. Но нужно было много других сил, и сил более материальных, чем это неопределенное греко-италийское влияние, озарявшее военные лагеряг для того чтобы держать в покорности беспокойные германские племена, постоянно нарушавшие заключенные договоры. В первом году нашей эры Германия была в состоянии настоящего восстания,' и Август должен был решиться послать туда легата М. Виниция, которому он поручил восстановить порядок в этой так называемой провинции, которая требовала более расходов, чем приносила дохода, и где римская власть, признаваемая сегодня в одном месте, завтра или в другом месте не имела никакого значения, и где никто, нигде и никогда не платил подати. Старческое оцепенение мало-помалу охватывало все члены этого Влияние огромного тела, в котором состарилось всё — и власть, и ее пред- апатии ставитель. Чтобы омолодить государство, нужно было не только Августа на поставить по главе империи энергичного человека, но и резко разо- государство рвать узкий круг сенаторских привилегий, избрать магистратов, правителей, чиновников для вновь созданных должностей, и не только из сенаторов; нужно было чаще и с меньшим разбором брать их во всадническом сословии и в зажиточной и образованной италийской буржуазии. Хотя браки во всадническом сословии часто бывали бездетными, все же оно делалось многочисленнее и богаче по всей Италии, а особенно на севере;368 и в то время как аристократия, без борьбы владевшая всем чем хотела путем привилегий, была ленива и недисциплинированна, всадническое сословие возбуждалось по крайней мере честолюбивыми помыслами достигнуть высшего положения и авторитета и занимать государственные должности, которые до тех пор были предоставлены только сенаторам. Август, однако, не смел даже взять на себя инициативу этой реформы, противной традициям, политике, которой он следовал до сих пор, и нестираемому отпечатку, оставленному в его уме тради- ционалистическим движением, которому он так сильно содействовал в своей молодости; возможно также, что этому препятствовала и его робость буржуа, вышедшего в знатные люди. Он был представителем идеалов прошедшего поколения и продолжал жить в мире, почти совершенно обновившемся, но с которым ему нужно было считаться. Он соглашался пользоваться всадниками и плебеями в своих провинциях, в египетской администрации, в управлении какими-нибудь отдаленными затерянными областями своих наиболее варварских провинций,' но он не допускал их до видных должностей, на которые были устремлены взоры всего общества. Поэтому благоразумные умы, по мере того как рассеивалось прискорбное впечатление скандала с Юлией, начинали спрашивать себя, не нужно ли для блага государства примирить Тиберия с Августом и привлечь в государство, ослабевшее от старости Августа, ту силу, которая оставалась в бездействии на Родосе и которая стремилась получить применение. Август, правда, ясно показывал, что он возлагает свои надежды на Гая и Луция; но оба они были еще очень молоды; положение повсюду ухудшалось, известия из Германии были тревожны, а Август был стар и хвор. Если бы он внезапно умер, то его нельзя было бы заменить Гаем или выбрать для командования армией какого-нибудь другого человека, кроме Тиберия, который, несмотря на свою непопулярность, все же оставался первым полководцем своего времени и человеком, лучше всех знавшим германские дела. Через десять лет положение дел было то же самое, что по смерти Друза: Тиберий был неизбежным наследником Августа. Поэтому нужно было попытаться примирить Августа и Тиберия. Но Август первое время оставался глух к этому. Его старость хранила слишком много злобы против Тиберия; он страшился его непопулярности и был ослеплен поздней отцовской нежностью к Гаю и Луцию и блестящими возлагаемыми на них надеждами. «Привет тебе, дорогой свет моих очей, — писал он 23 сентября этого года в день своего рождения Гаю, находившемуся в Армении. — Я хотел бы всегда иметь тебя с собой, тогда как ты далеко; но мои глаза ищут с самым горячим желанием моего Гая в дни, подобные настоящему. Где бы ты ни был сегодня, я надеюсь, что этот день будет счастлив для тебя и что ты весело отпразднуешь мой шестьдесят четвертый день рождения. Как ты видишь, я прожил свой шестьдесят третий год, который обычно называют климактерическим годом. И я молю богов, чтобы то время, которое я еще проживу, они даровали мне провести в благоденствующей республике и видеть вас достаточно созревшими для того, чтобы занять мое место».369 Твердо решившись сделать Гая и Луция своими преемниками, он не хотел ставить рядом с ними грозного соперника Тиберия и существенные интересы государства приносил в жертву этой старческой нежности, приготов- Но ослабевшая и обленившаяся Италия все же не была еще ления павшей до такой степени, чтобы быть в состоянии молча сносить к прими- это распадающееся правительство. Традиционалистическая партия рению снова приобрела силу благодаря обстоятельствам, поддержке осто- 1 Овидий (Ex Ponto, IV, 7) говорит нам о некоем Весталисе, потомке альпийских царей и centurio primipilarius, исправлявшем обязанности правителя части Мезии: Missus es Euxinas quoniam, Vestalis, ad undas. Ut positis reddas jura sub axe locis. рожных людей, а также, вероятно, благодаря Ливии. Она взяла на себя задачу сломить это старческое упорство Августа. Между тем во второй половине 1 г. по P. X. Гай дошел со своей армией до парфянской границы370 и, мы не знаем, в каком месте, вырвал у Фраатака окончательное согласие на свои предложения. Парфянский царь отказался от всякого влияния на Армению и от всякой претензии на своих сводных братьев; мир должен был быть торжественно ратифицирован при свидании, которое должно было состояться в следующем году на маленьком острове на Евфрате. Ливии, со своей стороны, в начале 2 г. удалось, наконец, хотя отчасти, победить упорство старика, но ценой нового унижения для Тиберия. Август согласился позволить Тиберию возвратиться в Рим, если на это даст согласие Гай и если Тиберий обещает не заниматься более политикой.371 Эта уступка, впрочем, не имела значения, ибо, не будучи изгнанным, Тиберий имел полное право вернуться без согласия Августа; но условия, чтобы Гай согласился на его возвращение и чтобы Тиберий не занимался более политикой, ясно показывают, что Август хотел избежать бесполезного столкновения с молодой знатью и общественным мнением, всегда враждебными Тиберию. Эти условия должны были быть очень унизительными для полководца, усмирившего паннонское восстание. Но такое долгое испытание — шел восьмой год его изгнания — сломило даже его гордость; он понимал, что без возвращения в Рим ему не на что надеяться, и поэтому согласился попросить позволения Гая и обещал не заниматься более политикой. Судьба, уставшая его преследовать, была ему на этот раз благоприятна. Гай весной 2 г.372 имел на берегах Евфрата свидание с Фраатаком, заключил мир и отпраздновал это соглашение пышными банкетами,373 во время которых Фраатак, недовольный Лоллием, по- видимому, раскрыл Гаю тайные переговоры, существовавшие между ними. Гай, имевший к взяткам естественное отвращение молодых аристократов, рожденных в богатстве, унаследованном от грабежей их предков, пришел в страшный гнев и, возмутившись против своего советника, прогнал его. Достоверно, во всяком случае, что Лоллий вскоре после очень бурного объяснения с Гаем внезапно умер. Думали, что, чувствуя себя безвозвратно скомпрометированным, он отравился. Он оставил своей семье наследство, собранное, вероятно, ценой своей жизни, но которое в течение более по- лустолетия считалось одним из самых значительных состояний Италии и позволяло его правнучкам блистать на улицах Рима самыми богатыми колье столицы.374 Смерть Лоллия была удачей для Тиберия. Гай, избавившись от злого влияния Лоллия, согласился на его возвращение.1 Возвра- Таким образом, около середины 2 г. Тиберий возвратился в Рим, щение откуда, могущественный и славный, он уехал семь лет назад. Он Тиберия поселился как простой гражданин во дворце Мецената на Эсквилине в Рим с целью окончить воспитание Друза и совершенно воздерживался от занятия политикой,2 с нетерпением ожидая того дня, когда Рим снова будет нуждаться в нем. Он очень дорого искупал свою гордость, но он верил в будущее. Судьба преследовала его слишком долго, скоро она должна была снова ему улыбнуться. Вскоре после его приезда Луций Цезарь, младший брат Гая, посланный Августом для своего военного воспитания в Испанию, заболел в Массилии и умер там 20 августа.3 Один из двух будущих сотрудников и преемников Августа, таким образом, внезапно исчез; Германику было только семнадцать лет, Августу почти шестьдесят пять; первый шаг к примирению с Тиберием был уже сделан и с той и с другой стороны; щели в обветшалом здании государства появлялись повсюду и понемногу увеличивались, доказывая необходимость обращения к более энергичному архитектору. Но Август, всегда медлительный, всегда склонный откладывать важное решение, не хотел еще ничего делать. Между тем Гай, заключив соглашение с Фраатаком, вторгся в Армению,4 не встречая никакого серьезного сопротивления; ему пришлось усмирить только несколько отдельных вспышек восстания, вызванных национальной партией. Но в одной из экспедиций в Ар- тагире Гай был ранен, по-видимому изменнически, вождем повстанцев. Рана сначала не казалась серьезной, и Гай мог продолжать усмирение Армении, что, впрочем, было очень легкой задачей. В следующем, 3 г. по P. X. начинался последний год третьего десятилетия принципата Августа. Этот болезненный и слабый человек, которого смерть, казалось, подстерегала целое полустолетие, постоянно умел цепляться за жизнь и имел время собрать многочисленные наследства лиц, которые из лести вписали его в свои завещания с задней мыслью присутствовать самим на его похоронах. Теперь в Риме было мало людей, которые, видя этого старика, несомого в его носилках, могли вспомнить красивого юношу, полного смелости и силы, который сорок семь лет тому назад в один из апрельских дней явился на форум обещать народу в качестве сына Цезаря дары, завещанные убитым месяц тому назад диктатором. Как далеко было то время! Два поколения прошли, унесенные быстрым потоком событий и перемен, остался один Август, как будто бы он был бессмертен. Однако легко понять, что в конце его тридцатилетнего правления многие устали от него и считали необходимым омолодить государство, если не хотели, чтобы оно упало бессильным вместе ляется доказательством, что этот скандал, подобно другим скандалам той эпохи, был отчасти затушен и что общество мало знало о нем. 1 Sueton. Tib., 13. 2 Ibid., 15. 3 Эта дата, а не дата, приводимая в Fasti Gabini (XIII Kai. Oct.), по-видимому, настоящий день смерти Луция. См.: С. I. L., I2, 326. 4 Velleius Pater., II, C1I, 2: Armeniam deinde... ingress us; С. I. L., XI, 1421: post consulatum... devicteis aut in fidem recepteis bellicosisslmis as maximis gentibus. Вторжение в Армению, следовательно, произошло в 2 г. по P. X. 5 Dio, LV, 10; Velleius Paler., И, СП, 2. с его вождем, ожидая, пока последнего постигнет, наконец, общая участь. Впрочем, Август сам должен был желать отдыха, более чем пресыщенный почестями, могуществом и славой.375 Для новой эпохи нужен был новый вождь; но кто мог быть им? В этом состояло все затруднение. Выдвигавшиеся некоторыми кандидатуры Марка Jle- пида, Азиния Галла и Луция Аррунция376 были несерьезны, ибо их как сенаторов едва знали за пределами Италии. Гай не имел еще необходимого по римским понятиям возраста и зрелости; к тому же скоро узнали, что вследствие своей раны он впал в полное бессилие, оставил командование армией, удалился в Сирию и написал Августу, что впредь он не хочет более ничем заниматься и отказывается от всякой политической деятельности.377 Каприз толпы и заинтересованный эгоизм партий могли сделать из него, как и из его отца, консула в двадцать лет; но они не могли перелить в его жилы необычайную способность Августа приноравливаться к обстоятельствам. Гай всегда имел очень слабое здоровье; восточная кампания была предприятием, может быть, слишком тяжелым для него; могло быть и так, что, обладая молодостью, богатством и могуществом, он слишком отдавался наслаждениям в Азии, этой стране удовольствий. В его нежном теле, в этом некрепком мозге полученная при Артагире рана, без сомнения, нарушила уже очень хрупкое равновесие. В двадцать три года молодой человек, в котором старческая нежность Августа видела поддержку, руководителя ума и воли империи, в безумном приступе отчаяния и страха отказывался от величия и могущества. Поэтому являлась дилемма: если не избирать вновь Августа, то нужно было выбрать Тиберия, который один имел опытность, силу, ум, военные знания и репутацию между варварами, дававшие ему право на первое место в государстве. Но это было еще невозможно: Тиберий был еще слишком непопулярен, внушал еще слишком много страха и имел слишком много врагов.378 Таким образом, и на этот раз все по необходимости были согласны продолжить принципат Августа еще на десять лет, но многие, без сомнения, надеялись, не смея в этом признаться, что смерть окажется разумнее людей и скромнее Августа и не позволит окончиться сорока годам его принципата.5 Несчастье, поразившее Гая, было новым ударом для Августа; он Прими- сделал все что мог, чтобы вернуть мужество молодому человеку, рение с и, наконец, приглашал его приехать в Италию, ще, если он не Тиберием хотел более заниматься государственными делами, он смог бы жить, как ему угодно.379 Нежность отца еще раз победила суровость госу дарственного человека, но все было тщетно: в тот момент, когда Гай решил вернуться, он умер в феврале 4 г. в маленьком городе в Ликии.380 Судьба мало-помалу выдвигала Тиберия из его убежища. Но Август все еще не мог решиться. Между тем в Германии разразилось восстание. Упорство Августа, наконец, стало раздражать, по-видимому, не только друзей Тиберия, партию традиционалистов, но и всех тех, кто понимал, что продолжение такой политики навлечет на империю очень тяжелые бедствия. Однажды, в первой половине 4 г. по P. X., Август получил извещение, что среди аристократии составляется против него заговор во главе с племянником Помпея, Гнеем Корнелием Цинной.381 Неизвестно, действительно ли хотели приготовить новые мартовские иды или дело шло о какой- нибудь менее кровавой демонстрации, чтобы побудить Августа дать своему управлению новую силу, которая сделалась для него необходимой. Достоверно, что Ливия энергично вмешалась и воспрепятствовала наказанию заговорщиков ,382 что Август не только простил Цинну, но и поддержал его кандидатуру на консульство следующего года383 и что, наконец, 26 июня Август в куриатных комициях усыновил Тиберия вместе с Агриппой Постумом384 и заставил камиции дать ему трибунскую власть на десять лет.385 Предварительно Тиберий усыновил Германика.386 Таким образом, как сын он замещал Гая Цезаря, а как товарищ занимал место Агриппы. Республика вновь имела двух президентов, и Август снова начал управлять в согласии с традиционалистической партией, опять получившей свое прежнее значение в государстве.387
<< | >>
Источник: Ферреро Г. Величие и падение Рима. Том 5. Август и великая империя. 1998

Еще по теме Старость Августа:

  1. ОСВОБОДИТЕЛЬНАЯ ВОЙНА ТРУДЯЩИХСЯ СОВЕТСКОЙ УКРАИНЫ ПРОТИВ ГЕРМАНО-АВСТРИЙСКИХ ОККУПАНТОВ И БОРЬБА С ВНУТРЕННЕЙ КОНТРРЕВОЛЮЦИЕЙ
  2. СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ У РИМЛЯН
  3. ПРАЗДНИКИ И ЗРЕЛИЩА В РИМЕ
  4. Местничество и иерархия судных приказов
  5. Юлия и Тиберий
  6. Ссылка Юлии
  7. Старость Августа
  8. Последнее десятилетие
  9. Август и великая империя
  10. IV Изучение истории Римской империи
  11. Рим и Египет
  12. Ludi saeculares
  13. 2. Проблемы формирования национальной идентичности и попытка перехода к плюралистической демократии