<<
>>

Завоевание Германии

Мотивы завоевания Германии.— Административная реорганизация Галлии.— Трудность завоевания Германии.— Возрастающая популярность Августа.— Numen Августа и его алтари.— Культ Августа и его значение.— Возвращение Августа в Рим.— Новое и старое поколение.— Реакция против возвращения к традициям и пуританизму.— Овидий.—„Amores”.— Овидий и знать.— Завоевание Германии и новое поколение.
— Новая реформа сената.— План завоевания Германии.— Вторжение в Германию по рекам. С начала своего принципата Август не выступал открыто против мотивы расширительной политики; вместе с тем он всеща отвращал опасные завоевания стремления от границ империи и умел находить тысячи предлогов, Германии чтобы обманывать народное нетерпение и честолюбие. Таким образом он заключил с Парфией мир, в то время как Италия желала войны. Пятнадцать лет такой политики принесли желанный результат: Италия незаметно начала привыкать к систематическому бездействию ее иностранной политики и довольствоваться скромными трофеями, приносимыми легионами, сражавшимися на севере Испании или в альпийских долинах. Возрастающая зажиточность, возобновленный престиж государства, забвение Акция и столь явный упадок сената определили новое направление общественного мнения. Как задумывать крупные завоевания, когда сенат, который должен был ими руководить, был парализован и бессилен? И как раз в этот момент, когда общественное мнение, успокоившись, перестало толкать Августа на путь завоеваний, последний, почти один, спокойно и холодно решился на очень обширное и серьезное предприятие. У древних и современных историков эта чрезвычайная перемена происходит так неожиданно, что единственной причиной ее является непроницаемое колебание личной воли. Но причины должны быть гораздо глубже и сложнее. Если бы Август около этого времени не убедился, что завоевание Германии абсолютно необходимо, то нельзя было бы объяснить, как он, всегда избегавший ответственности, бросился и увлек Рим с его слабым сенатом и полуразрушенной аристократией в такое важное предприятие.
Какие причины могли убедить его в том, что завоевание Германии небходимо? За недостатком прямых документов приходится прибегать к гипотезам, а между гипотезами самую простую и вероятную надо, по моему мнению, искать в галльских делах. Невероятно, чтобы Германия одна казалась Августу заслуживающей тяжелых жертв завоевания. Это завоевание мог- ло казаться ему необходимым только для сохранения Галлии, ценность которой открыл ему Ликин. Поэтому мысль об этом предприятии дблжно связать с крупными спорами между галльскими вождями и вольноотпущенником, происходившими в присутствии Августа. Эти споры обозначают решительную эпоху в истории Рима, когда, благодаря открывшему ей глаза Ликину, правившая империей олигархия поняла, наконец, огромную ценность завоеванных Цезарем территорий. Уже пятнадцать лет Август обыскивал всю империю, от гор Испании до плоскогорий Малой Азии, от городов Сирии до альпийских деревень, с целью найти деньги; он должен был считать счастьем для Рима возможность эксплуатировать по ту сторону Альп, посреди европейских провинций, пограничную с Италией территорию, которая со временем должна была сравняться с наиболее богатыми провинциями империи и которая представляла собой обширный рынок для италийского земледелия и промышленности. К очевидным для всех экономическим выгодам присоединялись большие политические выгоды. Италия принудила Августа завоевать и присоединить Египет, чтобы наложить неслыханное унижение на Восток, слишком возгордившийся во время гражданских войн; но, хотя она жестоко отомстила на всем Востоке за слишком честолюбивые домогательства Клеопатры, ее положение относительно империи не изменилось. Западные провинции, даже во главе с Италией, образовывали часть империи, слишком уступавшую по населению, богатству и важности восточной части. Несмотря на презрение, которое римский национализм питал к восточным жителям, Италия и республика жили, главным образом, доходами восточных провинций. Август, Агриппа, проконсулы были вынуждены оказывать уважение своей восточной клиентеле, городам, монархиям и самым незначительным государствам, находившимся под протекторатом Рима.
Рим расточал теперь идумеянину Ироду, варварскому царьку, любезности и милости, в которых два столетия тому назад сенат отказывал славным преемникам Александра, наиболее возвышенным представителям истинного эллинизма. Превосходство Востока, и особенно влияние Египта, быстро увеличивалось по мере того, как мир уничтожал воспоминания о последней гражданской войне и распространял в империи и в Италии более утонченную и более образованную цивилизацию. Вполне вероятно поэтому, что Август предвидел в будущей Галлии, описанной Ликином, такой богатой и такой населенной, не только важный источник для имперского казначейства, но и противовес слишком обширным, богатым и населенным восточным провинциям. Если бы Италии удалось расширить свои пределы и образовать за Альпами обширную провинцию, населенную, богатую, торговую, промышленную, то она менее нуждалась бы в Востоке, могла бы управлять им с большей энергией и легче сохранять в империи то верховенство, которому угрожал Восток. Реорга- Поэтому Август, наконец, вполне согласился с Ликином и низация окончательно усвоил себе точку зрения ловкого вольноотпущен- Галлии ника, но развил ее в план новой, чисто галльской политики. Ликин ограничивался предположением изнурять податями Галлию с целью всеми средствами извлечь из нее все деньги, какие только возможно. Было, однако, очевидно, что нельзя сделать из Галлии Египет Запада с германской угрозой на границе, с восставшими соседними провинциями и скрытой революцией в самой Галлии. Галлия не была, подобно Египту и Сирии, древней нацией, в течение столетий привыкшей к повиновению и уплате налогов; триумф Ликина довел ее до отчаяния, и так как приближался конец ценза и вся Галлия должна была подчиниться новому фискальному режиму, то оппозиция угрожала воспользоваться всеобщим недовольством, чтобы вызвать восстание, которое должно было быть поддержано вторжением германцев.57 Если Галлия была главной поддержкой империи на Западе, то нужно было всеми средствами укрепить ее основы; такова, по-видимому, была идея, руководившая начиная с этого момента галльской политикой Августа. Из различных бывших перед ним средств он предпочитал воспользоваться двумя: мудрой административной реорганизацией Галлии и завоеванием Германии. Территориальное деление, найденное Цезарем при своем прибытии в Галлию, существовало всегда. Цезарь оставил его без изменения, а годы мира укрепили его. Наиболее могущественные народы, как-то эдуи и арверны, еще сохраняли в качестве римских союзников свою клиентелу из мелких civitales, которыми они управляли. Рядом с этими народами много больших и малых civitates были помещены прямо под власть или надзор Рима, смотря по тому, были ли они подданными или свободными союзниками. Было очевидно, что с прекращением внутренних войн и превращением Галлии в торгово-промышленную нацию огромные клиентелы арвернов и эдуев не имели бы другого raison d’etre, как сохранение очень старых привилегий и оправдание притязаний на совершенно фиктивное превосходство. С другой стороны, они могли сделаться опасными для Рима в случае нового мятежа в стране как возможные ядра новых национальных коалиций. Август решил поэтому покончить с такими обширными клиентелами, от власти арвернов освободив веллавнов, кадурков и габалов, а от власти эдуев — сегузиавов, амбарров, авлерков и бранновиков. Все эти civitates должны были подчиняться непосредственно Риму.58 Основываясь на результатах ценза, он свел к большему единообразию прежние civitates, соединяя вместе слишком мелкие из них и разделяя слишком большие; в результате получились шестьдесят civitates, которые нисколько не различались между собой, были почти одинакового значения и размеров, все независимы друг от друга и непосредственно связаны с Римом.1 Управ- Но эта новая организация увеличивала как задачу, так и ответ- ление ственность римского правителя. Для того, чтобы вся Галлия могла Галлией быть лучше управляема в ее новом положении, и для придания сил римскому владычеству Август разделил эти шестьдесят государств на три части, не желая, однако, базироваться на тройственном естественном делении Галлии по народностям. На западе, в Аквитании, между Пиренеями и Гаронной, Галлия была населена иберами и походила на Испанию; в центре, между Роной и океаном, от Гаронны до Сены, ее населяли чистые кельты; на востоке, между Сеной и Рейном, жило смешанное население из кельтов и германцев. Таким образом, и язык, и раса указывали на тройственное деление страны. Тройственное деление Галлии, придуманное Августом, на Аквитанию, Лионскую Галлию и Бельгию, напротив, стремилось перемешать в административном отношении этнические и исторические различия и сходства галльских народов. Оно объединяло в Аквитанию семнадцать civitates, пять из которых были иберийскими, а двенадцать — кельтскими;2 в числе последних были ар- верны. К Лионской Галлии были приписаны двадцать пять (или двадцать шесть) кельтских civitates, в том числе эдуи, отделенные таким образом от арвернов.3 Бельгию образовали семнадцать civitates, в числе которых было несколько чисто кельтских народов, как-то: и 13 гг., тогда как в 27 г. для этой меры нет достаточных оснований. Тоща Галлия была в более спокойном состоянии, а Август занят другими, более настоятельными делами. 1 Страбон (IV, II, 2) говорит нам, что на лионском жертвеннике были написаны шестьдесят имен civitatum. При Тиберии (Tacit. Ann., Ill, 44) civitates было шестьдесят четыре; разницу можно объяснить, как заметил Арнольд (Studies of Roman Imperialism. Manchester, 1906), если вспомнить, что «четыре германских племени: нометы, ван- гионы, трибоки и раурики — перешли по ту сторону Рейна и были присоединены к Галлии* (Ptolem., II, IX, 9). Так как Страбон — источник, более близкий к Августу, то, по моему мнению, дблжно следовать ему, чтобы приблизиться к истине относительно занимающей нас эпохи. 2 Страбон говорит — четырнадцать (ГУ, I, 1), но далее (IV, II, 2) он перечисляет только двенадцать, одиннадцать из которых встречаются и у Птолемея (II, VII, 5—13). Птолемей относит к Аквитании семнадцать civitates; таким образом, иберийские civitates, которых, по Страбону (IV, II, 1), было двадцать и которые были все маленькие и неизвестные, должны были быть соединены, чтобы образовать пять или три более крупных civitates, соответственно числу четырнадцати или двенадцати, неточно переданному Страбоном, когда он перечисляет кельтские государства Аквитании. Соединение мелких иберских civitates в несколько более крупных может нам объяснить, почему Птолемей говорит, что в Аквитании было семнадцать civitates, тогда как Плиний (N. Н., IV, XIX, 108), напротив, насчитывает их сорок. Плиний перечисляет все мелкие туземные государства, которые были сгруппированы в 3 или 5 более крупных, т. е. дает географическое деление страны, тогда как Птолемей дает деление административное. В последнем, конечно, нужно следовать Птолемею, даже для эпохи Августа; в противном случае действительно нельзя получить числа шестидесяти государств, которые, по Страбону, построили алтарь в Лионе и которые неизбежно должны были все быть административными единицами. 3 Plin. N. Н., IV, XVIII, 106; Ptolem., П, VIII, 5—12; оба списка различаются только некоторыми именами, и различие можно объяснить переменами в административном делении страны. секваны, лингоны и гельветы.59 Центральная, чисто кельтская, группа, бывшая наиболее компактной, энергичной, обширной и, следовательно, наиболее опасной, оказалась, таким образом, разрезанной на востоке и на западе, к выгоде для групп иберской и кельто-гер- манской; и галльское правительство покоилось, таким образом, на административном равновесии трех почти равных групп. Легко понять, что, производя это искусственное деление на три приготов- части, не согласованное ни с расами, ни с языками, ни с историей лення к Галлии, Август предполагал совершенно потушить в Галлии поли- завоеванию тический и национальный дух, ослабить традиции, затруднить всякое Германии соглашение между племенами, сближаемыми языком, расой и воспоминаниями, и обратить всю эту новую, лишенную национальности и политического духа Галлию к земледелию, торговле, промышленности, наукам и удовольствиям. Но административная реорганизация казалась недостаточной для укрепления римского господства, ибо галлов продолжала волновать надежда, что им на помощь придут германцы. Поэтому, чтобы спокойно владеть Галлией и дунайскими провинциями, нужно было завоевать Германию. Здесь не было возможности выбора, как в вопросе о завоевании Парфии, а была настоятельная необходимость. Если Италия и сенат не понимали этого, то это понимал Август, несший на себе всю ответственность власти. Он должен был думать о своевременном устранении грозивших в будущем опасностей. Эта германская кампания была, однако, почти так же трудна, как и парфянская. Август мог отдавать себе в этом отчет, даже не уезжая из Рима, из чтения 39-й и 40-й глав первой книги Комментариев Цезаря, где завоеватель Галлии так ясно излагает опасности и трудности войн в Германии: храбрость врагов, отсутствие дорог, трудность транспорта и продовольствования, огромные леса и легкость засад. Эти затруднения, столь большие уже в эпоху Цезаря, в последние тридцать пять лет еще увеличились, ибо солдаты Августа, менее солдат Цезаря привыкшие к войне, нуждались в более сложном багаже, в более обильном провианте, в более верных проводниках и более легких дорогах. Но если Август не был человеком, способным безрассудно бросаться в неизвестное, подобно Лукуллу и Цезарю, то он все же умел принимать важные решения, когда после зрелого размышления понимал их необходимость. В начале 13 г. Август пригласил Агриппу, все еще бывшего на Востоке, вернуться в Италию и сам хотел возвратиться туда, чтобы посоветоваться о таком важном деле с наиболее опытным военным деятелем своего времени.2 С 13 г. оканчивалось также пятилетие двойного принципата. Август и Агриппа поэтому оба должны были находиться в Риме, чтобы заставить продолжать пятилетие своей власти; в это же время можно было и составить план кампании. Впрочем, момент для начала завоевания должен был казаться особенно удобным. Предприятие было не менее трудным, чем то, которое Цезарь довел до конца в Галлии или которое Антоний пробовал выполнить в Парфии, но Август после пятнадцатилетнего счастливого управления приобрел авторитет, достаточный для того, чтобы быть в состоянии побудить государство к этому предприятию. В конечном итоге эти пятнадцать лет принесли в Италию более хорошего, чем дурного: мир не был нарушен, благосостояние увеличивалось, много вражды прекратилось и многие желания были удовлетворены. И если не его одного нужно было благодарить за эти благодеяния, то современники все же переносили на него свою признательность. Разве не он уже пятнадцать лет работал над уничтожением злоупотреблений, изданием законов и их применением, реорганизацией провинций, заключением договоров, собиранием денег, усмирением мятежей и увеличением империи? Его популярность не была временным порывом общественного расположения, которым пользовался Цезарь; это было спокойное доверие, постоянно окружающее первого магистрата республики. Любимый сын богов и Рима лучший страж, Давно мы ждем тебя. Священному собранью Отцов ты слово дал быть вовремя! Когда ж Вернешься ты по обещанью? Пусть свет, о добрый вождь! над родиной взойдет! Лишь только лик твой где народу воссияет, Как будто бы весной приятней день пойдет И ярче солнце запылает.1 Так приветствовал Гораций Августа, намеревавшегося вернуться в Рим, и изображал Италию, ожидавшую его возвращения, как возвращения сына из дальнего путешествия. Благодаря ему ...Бродит вол покойно средь полей, Обильные плоды Цереры край питают, И плаватель летит вдоль стихнувших морей, И честь наветы не пугают. Разврат не стал домов почтенных осквернять Порок преследуем законами и мненьем, И сходством чад своих гордиться может мать — А кара рядом с преступленьем. Про Скифов и Парфян и знать мы не хотим, Сурового никто Германца не боится: Ведь Цезарь между нас, могуч и невредим — Так кто ж Иберца устрашится? Культ Гораций, не бывший ни льстецом, ни придворным поэтом, Августа выражал в этих стихах то, что искренне чувствовали в Италии средние классы и народ. Доказательством этого факта является обстоятельство, на которое историки обращали слишком мало внимания, именно: около этой эпохи в Италии начинает образовы- на их способности, все же были очень молоды. Мы увидим, кроме того, что сперва думали о вторжении в Германию по воде, идея которого вполне могла принадлежать Агриппе, бывшему более адмиралом, чем генералом. Именно на море одержал он две большие победы при Навлохе и Акции. 1 Ног. Carm., IV, 5. ваться по отношению к Августу если не культ, то по крайней мере народное почтение в формах еще вполне латинских, однако содержащих, хотя в зародыше, принцип азиатского культа царей. | Уже целые столетия рабы и клиенты имели обыкновение клясться гением патрона, т. е. той божественной, нетленной и бессмертной сущностью человеческой природы, которая была только еще неясной идеей, но которую латинская мифология уже помещала в тела для выполнения в них душевных функций. И вот средние классы Италии перенесли эту привычку на Августа; в торжественных случаях клялись его гением, как если бы он был всеобщим патроном; начали даже подражать пастухам Вергилия, повсюду I принося жертвы гению, numen’y Августа.60 Во многих городах, как-то: Фалериях,61 Козе,62 Непете,63 Ноле,64 Пестуме,65 Грументе,66— образовывались коллегии августалов (Augustales), подобные коллегиям меркуриалов (Mercuriales) и геркулианов (Herculiani), члены которых периодически собирались для совершения скромных жертвоприношений. В Пизе, может быть, уже в эту эпоху был Augustet,67 в Беневенте был Caesareum.68 Повсюду в Италии бла- I гочестивая ревность довольного населения воздвигала алтари в честь Августа.69 В Риме, так же как в основанных им колониях и в муниципиях, имевших различное происхождение и традиции, случалось, что помещали его статуэтку у очага между Ларами, как бы призывая его покровительство на фамилию и потомство вместе с покровительством старых богов, хранителей дома. В оде, написанной по поводу его возвращения, Гораций еще говорит: Всяк в винограднике проводит день своем, К сухому дереву побеги лоз склоняет И, отойдя к вину, с отрадой за столом Тебя с богами поминает. С молитвой пред тобой сливает он фиал, Твою божественность уподобляя Ларам: Так точно древний грек Кастора ублажал И Геркулеса лучшим даром.70 В Риме статуэтки Августа находились уже в маленьких часовнях «Лар на перекрестках» (Lares compitales), которые были в каждом квартале на пересечении четырех улиц и к которым народ имел горячее почтение.71 Сущность Не дблжно из этого, однако, заключать, что крестьянин, ремес- культа ленник, купец представляли себе Августа как настоящего бога, обле- Августа. ченного сверхъестественной силой, или что у него просили милостей Возвра- так же, как благочестивые католики просят теперь милостей у Свя- щение той Девы или святых. Все знали, что Август был человек, как и Августа другие, и что он также должен умереть. Этот культ был тогда в Рим только условным образом выражения наибольшего почтения, которое один человек мог питать к другому; он выражал не веру в то, что Август был богом, но что к нему имеют почти такое же почтение, как к богам. Христианство еще не внесло непримиримого противоречия между человеческим и божественным, и не было нечестием почитать важное лицо знаками религиозного почтения. Допущение Августа в среду Ларов означало только, что популярность принцепса увеличилась до такой степени, что многие хотели поместить его изображение в самбм фамильном святилище. Это возрастающее почтение объясняет нам великие празднества, которые приготовлялись в Риме в этот момент ради его возвращения. Тиберий, приехавший в Италию ранее Августа, ибо был избран консулом на этот год, готовился дать народу многочисленные зрелища.72 Бальб, окончивший постройку своего театра, хотел, чтобы его торжественное освящение совпало с прибытием Августа.73 Сенат в память предприятий, выполненных в предшествующие годы, после возвращения Августа решил воздвигнуть возле Марсова поля на Фламиниевой дороге большой жертвенник «Миру Августа» (Pax Augusta), на котором магистраты, жрецы и весталки должны были ежегодно совершать жертвоприношение Pad Augustae в ознаменование того, что спокойствие, установленное в европейских провинциях, а особенно царствующий в империи порядок были его личным делом.74 Таким образом, его возвращение, хотя и на этот раз он вошел в Рим ночью и украдкой, праздновалось, как национальное счастье, манифестациями, которые, отчасти по крайней мере, были искренними. Республика имела, наконец, всеми уважаемого и любимого вождя. Необ- Август, столь тонко понимавший ту неопределенную силу, ко- ходимость торую называют общественным мнением, должен был почувствовать, военного что после стольких лет самообуздания наступил момент попытаться завоевания выполнить великое предприятие, которое увеличило бы его попу- Германии лярность, славу Рима и силу государства. Помимо дел в Галлии его к этому, вероятно, побуждало и внутреннее положение страны. Благодаря своему лавированию между противоположными партиями и интересами Августу удалось восстановить известный порядок в империи. Но очень ясные признаки показывали, что эта трудная игра рано или поздно приведет к задержанному падению, если только не занять общественное мнение и силы государства каким-нибудь великим национальным предприятием. Судя по списку консулов, можно было бы думать, что начатая Августом аристократическая реставрация имела полный успех. Именно в этот год товарищем Тиберия, т. е. одного из Клавдиев, был Публий Квинтилий Вар, сын патриция, покончившего после Филипп самоубийством, и один из тех членов знатных древних фамилий, кого расположение Августа и возвращение к прошлому еще в молодости вознесло до самых высоких должностей. Вар, не имевший слишком крупного состояния,' был уже консулом, хотя ему было только тридцать пять лет.75 Нужно было восходить к самой цветущей эпохе аристократии, чтобы найти столь молодых консулов и из столь знатных фамилий. Но в действительности аристократическая конституция, восстановленная с таким трудом в пятнадцать предшествующих лег, начала распадаться под влиянием новых идей и нового поколения, бывшего еще детьми в эпоху битвы при Акции. Тогда случилось то, что повторяется во всех странах, пораженных в известный момент крупной катастрофой: около тридцати лет после этого события равновесие общественного духа вдруг нарушается, происходит внезапная перемена, причина которой не ясна, но происхождение которой дблжно отыскивать в новом поколении, не получившем глубокого потрясения от трагического события, и которое вносит в жизнь настроения, отличные от настроений предшествующего поколения. В Италии в эту эпоху начало исчезать поколение, видевшее гражданские войны; повсюду на первый план выступали молодые люди, которые сильно отличались от своих отцов. Они не видали ужасов гражданских войн, распадающегося общества, готовую погибнуть империю. Они не получили от этих событий ужасного потрясения, толкнувшего предшествующее поколение к великим историческим источникам традиций, привлекшего к власти поклонников этих традиций и принудившего Августа, прежнего революционного уештерос;, управлять по программе старых римлян. Старое поколение не сумело путем воспитания и традиции передать новому свое ужасное впечатление, ибо отцы не имели более силы по своему желанию образовывать души своих детей. Новое поколение, выросшее в эпоху мира, спокойствия и бла- новое гополучия, не было в состоянии понять состояние духа и политику поколение предшествующего поколения и не имело более достаточного послушания, чтобы уважать эти идеи и подчиняться этой политике, даже не понимая ее. Предшествующее поколение казалось ему всецело занятым борьбой с опасностью, которую оно не могло даже распознать; идеи и чувства, господствовавшие в течение пятнадцати предшествующих лет, казались многим из молодых людей или абсурдными, или преувеличенными. Неужели правда, что республика и империя погибнет, если знать снова не будет отдавать всю себя государству, войне, благочестию, традициям и если высшие классы будут отдаваться наслаждениям, роскоши и интеллектуальным удовольствиям? В настоящий момент не было волнений, богатство увеличивалось, повсюду царил порядок. Рим вновь внушал страх и почтение внутри и вне границ империи, и Август был там, чтобы пополнять, чего недоставало, заботиться о всех нуждах, излечивать всякое зло. Как действительная или воображаемая опасность заставила старое поколение вернуться на прежнюю дорогу, возвращая его к историческим источникам национальной жизни, точно так же безопасность и благополучие, быть может кажущиеся, побудили новое поколение спуститься к улыбающимся, цветущим и нездоровым равнинам будущего. Реакция начиналась под влиянием египетской роскоши, распространявшейся с Востока одновременно с его богатствами и торговлей, между тем как постепенно исчезали свидетели Акция и современники Клеопатры. Стоическая школа Секстов с ее вегетарианством и пуританством, бывшая столь цветущей десять лет тому назад, теперь была в полном упадке и почти исчезла.76 В Риме все толкало к роскоши и наслаждениям: крупные расходы правительственных лиц и богачей; иммиграция жителей Востока, а особенно египтян, встреча стольких народов и, наконец, дух нового поколения. Рим не мог быть более школой суровости и добродетели. Он забывал об Акции, Клеопатре, Антонии и произнесенных им посреди великого революционного кризиса обетах отречения; теперь он стремился только к наслаждениям. Общест- Даже в воздухе была реакция против социальных законов Августа, венная Издав столь строгие наказания против прелюбодеяния, спустив про- нравст- тив виновных в этом преступлении всю свору наиболее низких ценность человеческих страстей: шпионство, донос, месть, — общество было н реформа так испугано применением закона, скандальными процессами и осуж- сената дениями, что само скоро стало покровительствовать лицам, виновным в прелюбодеянии. Последние с этих пор были уверены, что найдут между своими друзьями и выдающимися особами усердных защитников, готовых предоставить в их распоряжение все свое влияние; они знали, что в суде они будут перед судьями, расположенными в их пользу, и что им придется бороться только против обвинителей, которых публика заранее презирала как клеветников.77 Можно ли наказывать вечным изгнанием и конфискацией имения преступление, которое так легко совершить? Неужели Рим упадет с высоты своего величия оттого, что несколько праправнучек Лукреции не наследовали одновременно с ее красотой и добродетели своей прабабки? Lex de maritandis ordinibus, возможно, увеличил число браков в высших классах, ибо этому способствовало положение страны. Молодые люди не имели такого отвращения к браку и рождению одного или двух детей теперь, когда было легче найти супругу со значительным и верным приданым, которое не только обещали, но и с точностью выплачивали. Со всем тем, однако, распоряжение, исключавшее холостяков от присутствия на публичных зрелищах, казалось всем слишком суровым, и с каждым днем становилось все труднее применять закон, потому что общественное мнение показывало себя слишком снисходительным к его нарушению.78 Реставрация аристократической и тимократической конституции, которая должна была возродить республику, делая возможным лучший подбор магистратов и сенаторов, угрожала, напротив, нанести ей более сильный вред, оставив ее совсем без магистратов. Не только заседания сената, несмотря на штрафы за отсутствие, становились все малочисленнее, так что с трудом каждый раз собиралось требуемое законом число,79 но и Август в качестве цензора был в затруднении пополнить пробелы, произведенные в рядах сенаторов смертью. Вещь, неизвестная дотоле: молодые люди отказывались от величайшей почести, которую только мог домогаться человек, живший на территории огромной империи.80 Для более многочисленных магистратур, как-то вигинтивирата и трибуната, не являлось более достаточного числа кандидатов, и сенат был принужден во время отсутствия Августа пополнять этот недостаток разными средствами.81 Более бедные классы оказались исключенными от участия в управлении, потому что страшились их честолюбия и их решительности, а богатые классы, со своей стороны, отказывались принимать слишком тяжелые почести магистратур, и, таким образом, республика оставалась без магистратов. Сила вещей была могущественнее теоретических реформ. Политическая и военная традиция римской аристократии пропадала; молодые люди удалялись от политики и войны с целью наслаждаться своим богатством. Процесс интеллектуальной культуры также способствовал ослаблению могущества государства. В высших классах Рима было слишком много поэтов, и это также было причиной того, что храбрыми генералами и мудрыми администраторами становились там все реже и реже. «Мы, и умелый, и неуч, стихи сочиняем повсюду», — скоро скажет Гораций.82 Сам сын Антония, Юл, воспитанник Августа, бывший претором этого года, заигрывал с Музой и в подражание Вергилию написал в двенадцати песнях эпическую поэму о Диомеде.83 Таким образом, в то время как несколько молодых людей, Овидий подобно Тиберию, оставались привязаны к традициям и следовали по стопам древних, большинство шло, напротив, в другую сторону. Моральное единство, казавшееся восстановленным после гражданских войн, снова было разбито. Молодежь была одушевлена страстью к удовольствиям, элегантности, легкомыслию, пустякам, и выражение этого настроения мы находим в грациозных стихотворениях молодого поэта из Самния Публия Овидия Назона. Август при своем отъезде едва ли слышал это имя, а при своем возвращении нашел его уже знаменитым. Овидию было тогда тридцать лет, т. е. он был на один год старше Тиберия; он родился в Сульмоне в 43 г. до P. X.84 и происходил из очень зажиточной всаднической семьи.85 Его отец, богатый самнийский землевладелец, был италийцем старого закала, врагом литературы, которую называл inutile studhnn,86 и, следуя современной моде к традициям, хотел также участвовать в великой римской реставрации, начатой Августом. Он заставил своего сына изучать право и красноречие, женил его очень молодым87 и рассчитывал заставить его избрать себе политическую карьеру, чтобы сделать из него магистрата и сенатора. Но эти усилия остались тщетными, ибо молодой человек упорно сопротивлялся им. Одаренный изящным литературным вкусом, тонким и живым, хотя поверхностным, воображением, удивительной легкостью ума и чудесным талантом писать стихи, Овидий изучал не право, а поэзию; он женился, с тем чтобы почти сейчас же развестись, и вновь женился, чтобы опять развестись,88 он был triumvir capitalis89 и decemvir stlitibus indicandis;90 но едва он сделал свои первые шаги на политическом поприще, как возмутился против отцовского авторитета, традиции и всей политики Августа. Без сожаления отказавшись от сенаторского звания, он очень быстро вернулся к своим дорогим музам и только что опубликовал первый том своих стихотворений, пять первых книг Am ores,3 в которых давал полную свободу своему таланту. После старательного и однообразного совершенства, изысканной нежности, идеального благородства Вергилия, после еще более старательного и сложного совершенства, философской глубины, противоречия и иронии, мучивших Горация, с этим молодым поэтом в латинскую литературу проникает новая сила, в которой отражается его эпоха, как огромное неподвижное небо отражается в текучих водах реки; эту силу можно назвать гениальным легкомыслием. Содержание и форма — все было легко в этой поэзии, которая ничем не пренебрегала и ничто не считала вульгарным. Овидий прежде всего хотел избежать одновременно утомительного и торжественного однообразия употреблявшегося Вергилием гекзаметра и трудного разнообразия размеров Горация. Для своих стихотворений он избрал элегические двустишия, которыми владел с элегантностью и мерой. К тому же сюжет трактовался легко; он не вводил в него ни философии, ни морали, ни политических и социальных забот своей эпохи; примешивая к условным мотивам истинные факты и к литературным воспоминаниям воспоминания личные, он описывал галантную жизнь высших римских классов вокруг героини, которую называет Коринной и которая была его возлюбленной. Существовала ли эта возлюбленная с ее красивым греческим именем и насколько соответствуют действительности те приключения, в которых участвует поэт, трудно сказать, но его описания так живы, что имеют полное правдоподобие. „Amores” Ложны ли эти описания или действительны, значение сочинения от этого не меняется. Чтобы понять его, нужно вспомнить эпоху, в которую книга была написана, опубликована, читаема и вызывала восхищения; нужно заметить, что она прославила имя автора вскоре после того, как Август утвердил lex de maritandis ordinibus и lex de adulteriis coercendis. С элегантностью и непринужденностью поэт все время косвенно насмехается над этими грозными законами, над всеми внушившими их идеями и чувствами, над бывшим тогда в почете традиционализмом. Здесь, чтобы описать Амура, торжест- вующего над благоразумием и стыдливостью, он забавно пародирует описание одной из наиболее торжественных церемоний римского милитаризма — триумфа победителей;' там он говорит нам, что Марс отправился на границу, и, толкуя по-своему и не без иронии легенду об Энее, сюжет великой религиозной поэмы Вергилия, утверждает, что Рим должен быть городом Венеры и Купидона, так как основан Энеем, сыном Венеры;91 в другом месте он дерзко проводит параллель между войной и любовью, что должно было заставить задрожать Тиберия от негодования: Всякий влюбленный воюет, и есть у Эрота свой лагерь.92 Поэтому он столько же хвалит тех, кто ухаживает за красивыми римскими женщинами, как и тех, кто сражается с германцами на берегах Рейна: Пусть же всяк тот замолчит, кто любовь называет бездельем.93 В одном стихотворении поэт встречает свою возлюбленную на празднике, куда она пришла вместе со своим мужем;94 в другом он описывает любовное свидание в жаркий летний полдень. Коринна тайком входит в полутемную комнату, и Овидий, не щадя подробностей, доходит до момента, когда ...усталые мы отдыхали.95 В третьем стихотворении он сокрушается, что в момент гнева дал своей красавице пощечину;96 он перечисляет муки долгого бесполезного ожидания ночью у дверей своей подруги;97 он изо всех сил разражается упреками против прекрасных дам, чье сердце не совсем бескорыстно;98 он теряется в сладострастном описании волос своей возлюбленной;99 он также очень открыто хвалится, что не стремился к «пыльным наградам» полководцев, не изучал право, а, напротив, приобрел бессмертную славу своими стихами; он утверждает, что эта слава прочнее и благороднее всех других;100 но он признается, что эпическая поэзия, в роде поэзии Вергилия, — слишком тяжелая работа, превышающая его силы. Он предпочитает в своих стихотворениях говорить о любви:101 Нет, не дерзну никогда защищать я проступок моральный И за пороки мои с лживым оружьем стоять. В них я сознаться готов, если польза есть в этом сознаньи. И — безрассудный — открыть все преступленья мои...102 Лавр триумфальный, спеши увенчать мои кудри победно: В наших объятьях, смотри, вот та Коринна сама, Чтб охраняли и муж, и привратник, и крепкие двери, Чтобы искусством врагов взятою быть не могла.103 Поэт так мало заботится о законе de adulteriis, что под предлогом ссоры с ревнивым мужем выступает с косвенными нападками на этот закон. Пусть читатель прочтет четвертую элегию третьей книги, и он сам увидит, не должны ли были современники, посреди этих споров о выгодах и неудобствах закона de adulteriis, к которым давали повод скандальные процессы, смотреть на мужа, желающего принудить к верности свою жену, как на олицетворение ужасного закона. Фантазия поэта свободно отдается этим живым и колоритным описаниям, которые мы еще и теперь читаем с удовольствием; но в эпоху, когда были написаны эти стихотворения, каждая из этих насмешек была преступлением. Прелюбодеяние, описываемое Овидием с таким талантом, должно было наказываться изгнанием и конфискацией имущества. Эти стихотворения были поэтому отважным опытом разрушительной литературы, подрывавшей реставрацию государства, предпринятую Августом. Овидий Тем не менее Овидий написал эти стихотворения, вызвавшие и знать восхищение высшего общества! Дион совершенно точно говорит нам об этом: общественное настроение было теперь склонно к снисхождению и терпимости. Если бы партия поклонников традиции была еще так же сильна, как в предшествующие годы, то Овидий не написал бы эту книгу тотчас же после издания законов, как бы в качестве комментария к ним, и никто не осмелился бы ею восторгаться. Овидий, напротив, был принят почти во всех знатных домах Рима: в доме Мессалы Корвина, который постоянно одобрял его;104 в доме Фабия,105 в доме Помпония,106 и нельзя сказать, бывал ли он уже в доме Августа. Можно было поэтому видеть много признаков, что, спасшись от окончательного уничтожения во время гражданских войн, римская аристократия, казалось, желала умереть от медленного самоубийства в физическом и моральном бездействии и сладострастии. Овидий олицетворял эти силы, которые снова начали действовать в новом поколении, по мере того как мир изглаживал воспоминания гражданских войн и египетское влияние все усиливалось. Перед лицом возрождавшейся распущенности Август не мог не сознавать необходимости в более действенном средстве, чем законы и разговоры. Для римлянина, чей дух был полон традиционных идей, лучшим средством казалось возвращение к политике завоеваний. Римская аристократия по природе сохраняла все интеллектуальные и моральные качества, которые старались теперь возбудить искусственными средствами, пока имели случай применять их в войнах и на дипломатическом поприще. Закованная в свои традиции, как в латы, она могла сопротивляться всем разрушительным силам, пока должна была военным и дипломатическим путем вести опасную политику расширения империи. Но эти латы изнашивались и сами падали теперь, когда такая политика не была более необходимой. Окончательный мир, конец политики расширений атрофировали старую энергию знати. Теперь, когда было достигнуто известное примирение между партиями и классами, когда финансы несколько поправились и Рим снова мог решиться на трудные предприятия, нельзя было колебаться пуститься на них не только с целью увеличения империи, но и с целью укрепления внутренней дисциплины. Поэтому Август, после пятнадцати лет мира, сделался, как мы сказали бы теперь, милитаристом, но умеренным и благоразумным, каким он был во всех своих поступках. В числе причин, унижавших аристократию, делавших ее ленивой и любящей удовольствия, был мир, отнимавший у нее всякий случай выполнить подвиги; поэтому ей нужно было открыть новое поле действия и славы, чтобы молодые люди научились воевать, а не только писать стихи и строить богатые виллы на берегу моря. Война с Германией должна была быть прекрасным лекарством, чтобы победить изнеженность, ослаблявшую новое поколение, и наиболее действенным противоядием против эротического напитка, подносимого аристократической молодежи в стихотворениях Овидия. Не нужно забывать, что если по окончании гражданских войн дблжно было выступить с аристократической реставрацией государства, то главным образом потому, что аристократическая конституция составляла неотделимую часть военной организации. Чтобы быть сильной, империя нуждалась в армии, а где, как не в аристократии, можно было искать генералов и офицеров? Настоящей школой, где последние приготовлялись к войне, была аристократическая фамилия, так как тогда не существовало военных училищ. Если бы вымерла аристократия, то армия была бы, так сказать, обезглавлена. Поэтому неудивительно, что Август, на которого было возложено Италией сохранить старую знать, составлявшую лучшую защиту республики, пришел к мысли, что мир, наконец, сделал ее слишком ленивой и что ее способность выполнять свою историческую обязанность может быть возвращена только военной службой, особенно в эпоху, когда поэты, подобно Овидию, призывали ее к любви и наслаждению. Немедленно по возвращении в Рим Август посреди других, менее Август важных занятий принялся за подготовление завоевания Германии в Риме, и за борьбу с возрастающим распадением аристократической кон- Реформа ституции. Он начал с того, что дал пример уважения к конституции, сената отдав сенату подробнейший отчет во всем, что он совершил в свое отсутствие из столицы.107 Потом он предложил, мы не знаем точно, сенату или комициям, военную реформу, отвечавшую различным требованиям солдат, очевидно, с целью подготовить легионы к опасностям и утомлениям, ожидавшим их в Германии. Закон точно определял некоторые главнейшие условия военной службы, которые до тех пор регулировались только очень неопределенными обычаями, что часто позволяло правительству слишком долго удерживать солдат под знаменами и злоупотреблять их службой. Новый закон окончательно определял время военной службы в 16 лет для легионеров ив 12 лет для преторианцев; по истечении этого времени те и другие получали в награду не только земли, но и деньги, сумма которых нам неизвестна.108 Он освятил, наконец, начатый Цезарем театр и в память своего племянника дал ему имя театра Марцелла,109 без сомнения, стараясь этим благочестивым воспоминанием смягчить неутешную скорбь Октавии. Но, с другой стороны, он дал понять, что принадлежность к его фамилии сама по себе не приносит высокого общественного положения, как в восточных династиях. Тиберий во время игр, данных народу по поводу его возвращения, приказал сесть рядом с Августом на месте, назначенном для консулов, Гаю, усыновленному Августом сыну Агриппы и Юлии, которому было только семь лет, и весь народ поднялся, приветствуя его бурными рукоплесканиями. Август публично выразил порицание и Тиберию, и самой публике.110 Он не старался противиться снисходительности общественного мнения к прелюбодеянию, ибо эта снисходительность позволяла избежать многих скандалов и слишком суровых наказаний;111 впрочем, он и lex de adulteriis предложил вопреки своему желанию. Но он старался найти лекарство против старческой дряхлости сената, прибегнув к энергичным мерам вынужденного зачисления в сенаторы. Он пересмотрел список всадников; выбрал из них молодых людей менее тридцати пяти лет и приказал произвести тщательное расследование об их здоровье, состоянии, способностях и честности; он сам удостоверился во всем этом, собрал свидетельства об их жизни и предложил каждому клятвой подкрепить или опровергнуть результаты расследования; и тех, которые казались ему обладающими здоровьем, состоянием, уважением, необходимым образованием, «их он принудил», как говорит Дион,3 «вступить в сенат», угрожая в противном случае изгнанием из всаднического сословия. Таковы были меры, принятые тем человеком, которому все историки приписывали проект основать монархию! Вместо того чтобы сидеть сложа руки и позволить сенату и аристократии прийти в полный упадок, чтобы со временем оказаться вместе со своей семьей господином Рима, Италии и империи, он, напротив, прилагал все старания придать силу истощенной аристократии и поднять авторитет сената, т. е. придать новые силы тем, кто тогда, как и всегда, был главным препятствием к основанию монархии. Но Август, подобно всем своим современникам, не мог даже представить, чтобы по главе римского мира не стоял его славный сенат и его великая аристократия, планы Наконец, когда вернулся Агриппа, Август вместе с ним выработал завоевания оригинальный и остроумный план военных действий, идея которого, Германии без сомнения, принадлежала Агриппе. Дело шло о вторжении в Германию по Эмсу и Везеру. Главным препятствием для вторжения в Германию было отсутствие дорог, принуждавшее делить армию и подвергаться таким образом неожиданным нападениям и засадам. Большие реки предлагали широкие, удобные и великолепные пути сообщения, по которым многочисленные армии могли спокойно проникнуть в самое сердце неприятельской страны, везя с собой все необходимое, военные припасы и провиант.' Дело шло только о том, чтобы построить достаточное число кораблей. Из Северного моря две армии могли войти в устья обеих рек, подняться вверх по их течению и, достигнув середины неприятельской территории, спокойно построить по лагерю на Эмсе и Везере, чтобы начать завоевание изнутри, в то время как третья армия переправится через Рейн и направится к Эмсу; постепенно продвигаясь, армия, следующая по Эмсу, наконец встретилась бы с армиями, пришедшими по Рейну и Везеру, и широкими укрепленными дорогами могла бы соединить Рейн с Эмсом, Эмс с Везером, а может быть, Везер с Эльбой. Таким образом вокруг варварской Германии провели бы железную цепь, навсегда приковавшую ее к римской власти. Но если, принимая этот план, не подвергали слишком серьезному риску армии в неведомых странах, то, напротив, приходилось подвергнуться не столь большому, но все же значительному риску, двинувшись на легких римских судах по бурному морю, простирающемуся от устья Рейна до устья Эмса и Везера. Для избежания этой опасности, как кажется, составили план прорыть канал между Рейном и Исселем, чтобы по этому каналу и Исселю римский флот мог проникнуть в Зюйдерзее и выйти в Северное море по реке, соединявшей тогда это озеро с морем. Друз получил приказание подготовить флот и приказать легионам копать канал.
<< | >>
Источник: Ферреро Г. Величие и падение Рима. Том 5. Август и великая империя. 1998

Еще по теме Завоевание Германии:

  1. §42 Завоевание Римом Итталии
  2. Глава 8 НОРМАНДСКОЕ ЗАВОЕВАНИЕ
  3. В Германии
  4. ГЕРМАНИЯ
  5. Завоевание
  6. Арабские завоевания
  7. § 21. МОНГОЛЫ И ИХ ЗАВОЕВАНИ
  8. Глава 9 Завоевания Александра Македонского и их последствия
  9. Центральная Азия накануне АХЕМЕНИДСКОГО ЗАВОЕВАНИЯ
  10. Римское завоевание