>>

ВВЕДЕНИЕ

Изучение закономерностей эволюции китайского общества в прошлом важно само по себе. Этим, однако, не исчерпывается значение работ в области экономической истории Китая. Современное развитие этой огромной и во многом отсталой страны отягчено повседневным влиянием «наследства», полученного от средневековья и полуколониального периода.

Тормозящие тенденции такого рода дают о себе знать как в экономике и хозяйственной политике, так и в социально-политической жизни КНР. Поэтому анализ феодального общества и его последующей переходной модификации помогает понять многие проблемы и трудности Китая наших дней.

В указанном плане особое значение имеет специфика традиционной, конфуцианской общественной структуры и эволюция ее в период новой истории. В Цинской империи (1644—1911) имел место весьма своеобразный и внутренне сложный вид феодализма, во многом отличный от европейских образцов. За столетия средневековья в Китае сформировалась арендно-бюрократическая разновидность этого строя. В ее основу легли два ведущих'начала: эксплуатация разного рода землевладельцами значительной части крестьян в качестве держателей земли посредством системы аренды и эксплуатация господствующим классом крестьян-собст- венников через государство посредством взимания с них ренты- налога. Как частноарендная, так и фискально-бюрократическая система составляли две стороны традиционного экономического строя Китая.

Повышенная роль чиновничества в 'среде правящего -класса в обществе в целом позволяет и с этой стороны квалифицировать китайский вариант средневековья как феодально-бюрократический.

Если в социально-политической сфере лицо конфуцианской системы во многом определялось особой значимостью бюрократии, то в области экономики наиболее характерным было повышенное в сравнении со многими другими странами производственное превосходство земледелия над ремеслом, в принципе свойственное, как об этом писал К.

Маркс (см [4, с. 115]), всем добуржуазным обществам.

Так, вопросы ценообразования и его механики определялись в Китае вплоть до начала XX в. неоспоримым и прочным производ- ственным превосходством земледелия над ремеслом и деревни над городом. Одним из важнейших проявлений этого был приоритет деревни в установлении шкалы цен. Доминантой выступала цена на рис и пшеницу, что определялось исключительной ролью зерна в условиях жесткого баланса потребления перенаселенной страны и более высокой производительности труда в зерновом хозяйстве, чем в ручной промышленности. Любой неурожай или, наоборот, особенно хороший сбор зерновых делал указанную закономерность еще более заметной. Деревня капитальным образом влияла на шкалу цен на ремесленные изделия и как поставщик основной массы сырья для городской промышленности, поскольку в предметах широкого потребления, особенно среднего и низкого качества, стоимость труда, вложенного ремесленником в изделие, составляла, как правило, весьма малую часть его рыночной цены. На долю труда ткача, например, приходилось обычно около 20% стоимости хлопчатобумажной материи. В таких условиях вложение «капитала» в мануфактуру, мастерскую и раздаточную систему становилось исторически бесперспективным. Давление деревни и в данном плане делало инвестиции в ремесло в целом занятием третьестепенным, что отражало жалкую в сравнении с Европой экономическую роль китайского города в условиях повышенной неэквивалентности непосредственного обмена между земледелием и ремеслом.

Подобным же образом обстояло дело и с отдачей на затраченный труд в деревне и в городе. О том, что земледелие было более производительно и выгодно, нежели ремесло, свидетельствуют приводимые ниже результаты расчетов, неизбежно фрагментарных и приблизительных, но достаточно показательных. Так, в середине 80-х годов XIX в. крестьянская семья, владевшая в районе Чжэньцзяна (пров. Цзянсу) участком в 20 му, за 150— 200 рабочих дней в году (на самом деле — при значительно меньших трудовых затратах) производила по ртточным ценам того времени в 1,5 раза больше при возделывании пшеницы и в 4 раза больше при выращивании риса (если собирался только один урожай), даже без учета доходов от подсобных промыслов, нежели составлявшие одно самостоятельное хозяйство трое ткачей, владевших одним станком для изготовления узорного шелка и работавших 300 дней в году (стоимость покупного сырья при этом не учитывается).

При тех же условиях (продолжительность рабочего времени, расчет по рыночным ценам и т. п.) в конце XIX — начале XX в. в районе Шаши (пров. Хубэй) стоимость продукции, полученной крестьянским хозяйством с 10 му пшеничного поля, в 2,4 раза превосходила стоимость хлопчатобумажной ткани, произведенной семьей ткача (см. [58, с. 70—76; 55, с. 512, 619, 620, 629—631, 635, 636]).

Можно привести много друї их аналогичных примеров. При всей их условности и неизбежных погрешностях в такого рода подсчетах все они убедительно свидетельствуют о прочном превосходстве земледелия над ремеслом в производительности труда. % Следует отметить, что приведенные выще данное относится к долине Янцзы. Южнее ее. превосходство земледелия последовательно возрастало, севернее так же последовательно сказывалась обратная закономерность, обусловленная более низким уровнем урожайности, интенсивности, культуры земледелия и т. д. В связи с этим изменялась и степень неэквивалентности непосредственного обмена между городом и деревней.

, Превосходство земледелия над ремеслом в Китае подкреплялось особыми демографическими и природными факторами, в свою очередь служа опорой господствующей экономической доктрины. Согласно средневековой традиции, земледелие считалось основой экономики Цинской империи. Приоритет зернового хозяйства и шелководства над другими отраслями производства поддерживался государством, пренебрежительно и настороженно относившимся к горному делу, городскому ремеслу и торговле. Ссльское же хозяйство, служившее источником поступления подавляющей части государственных налогов и доходов, всячески возвеличивалось, права землевладельцев (как помещиков, так и крестьян) в целом охранялись официальными институтами господствующего строя.

В противовес этому предпринимательство в сфере ремесла и торговли было лишено правовых гарантий. Городское самоуправление в Китае отсутствовало, город стоял на казенной земле и, не являясь даже самостоятельной административной единицей, составлял часть того или иного уезда (в результате чего жизнь его во многом определялась всевластием уездного, окружного, областного или провинциального чиновничества).

Незащищенность собственности купца, ремесленника и мануфактуриста от притязаний властей, тяжелое и практически произвольное налогообложение торговли и ремесла, страх властей перед скоплением голытьбы в районах горных разработок и их борьба против подобного «беспорядка», нарушавшего идиллию деревенской неподвижности и благопристойности земледельческих занятий,— все это создавало неблагоприятный социальный и правовой климат для генезиса капитализма. Вплоть до конца XIX в. казна в целом придерживалась традиционной концепции, «земледелие — ствол (основное), торговля и ремесло—ветви (второстепенное)». Правительство практически следовало духу императорского указа 1727 г., объявлявшего труд земледельца «самым уважаемым после ученых занятий шэныни». Промышленность и торговля этим указом характеризовались как нечто второстепенное и незначительное [58, т. 1, с. 419]. Подобное традиционное отношение к различным сферам экономики находило свое отражение в социальной структуре общества.

В Китае XIX в. сохранялась сословная иерархия. Ниже верховного «знаменного» сословия завоевателей — маньчжуров (ци- оюэнь) находились четыре собственно китайских сословия (сы- минь): «ученые» шэныии (ши), земледельцы (нун)у ремесленники (гун) и торговцы (ишн). Шэныни, как и «знаменные», являлись привилегированным слоем, стоявшим над остальными тремя сословиями, составлявшими простой народ (минь, пинминь). При . этом известное возвеличивание земледельцев при полном пренебрежении к городу и городским сословиям (ремесленники и торговцы) во многом являлось отражением производственного превосходства сельского хозяйства над промышленностью. Доктрина «земледелие — ствол, торговля и ремесло — ветви» и связанные с ней формулы («усиливать ствол, ограничивать ветви», «заставлять народ идти в сельское хозяйство») освящали практику ограбления и притеснения горожан (см. [254, с. 137, 193]). Несмотря на то что в XIX в. указанные принципы действовали не с прежней прямолинейностью и жесткостью, суть экономической политики цин- ского правительства оставалась неизменной.

В сочетании с полпой подчиненностью города централизованному деспотическому государству сохранялась устойчивость и прочность вертикальных связей (соподчинение города, городских корпораций, местных властей высшим бюрократическим инстанциям) и слабость горизонтальных связей (между отдельными ячейками города — цехами и гильдиями) при нерасчлененности городской и сельской администрации.

Такого рода «деревенский» характер организации общества, всесторонняя — экономическая, административная и иная — подчиненность города деревне поддерживали технико-экономическую отсталость страны и крайнюю слабость торгово-предприниматель- ских слоев (см. [225, с. 4—7, 54, 55]). Над купцами и мануфактуристами висела презумпция виновности, проистекавшая из традиционной подозрительности и конфуцианского презрения к их деятельности. Они считались потенциальными жуликами, людьми, морально нечистоплотными, богатеющими нечестным путем. Вплоть до конца XIX в. враждебное отношение верхов общества к торговле и предпринимательству в целом сохранялось, хотя и несколько уменьшилось в связи с растущим участием шэньши в коммерческих делах, зачастую скрываемым от респектабельной публики.

В отличие от европейской буржуазии предпринимательская среда Китая не имела за своими плечами таких идеологических взломов феодального мировоззрения, какими были Возрождение и век Просвещения. Ничего подобного в Цинской империи XVIII — XIX вв. не наблюдалось. В области идеологии сохранялись застой и перепевы древних конфуцианских классических канонов и средневековых комментариев к ним. Ознакомление с европейской буржуазной мыслью пришло довольно поздно. Лишь в конце XIX— начале XX в. в Китае были переведены «Исследование о природе и причинах богатства народоз» А. Смита, «О духе законов» Ш. Монтескье, работы Т. Гексли и Г. Спенсера. Примерно в то же время небольшая часть китайских деловых кругов постепенно переходила и к более или менее регулярному чтению газет, альманахов и журналов, издававшихся иностранцами в «открытых» портах >на китайском языке.

Столь же прочно держалось в цинском Китае и пренебрежение к естественным наукам, убеждение в том, что занятие, например, математикой — дело торгашей и ремесленников, недостойное истинного конфуцианца — шэньши.

Правящие круги поддерживали обскурантизм в области точных наук, ограничивая сферу познания конфуцианской классикой. Ученого-естественника ждало пренебрежение со стороны окружающих, а изобретателя — зачастую наказание или стихийная физическая расправа. Избыток рабочей силы и давление этого фактора на средства производства обусловили технический застой, почти ненужность совершенствования орудий и полное господство ручного труда. Кроме того, развитие научно-технической мысли в старом Китае тормозилось иссушающим влиянием конфуцианской схоластики. Последняя в сочетании с традиционной системой экзаменов на звание шэньши отнимала у тогдашней интеллигенции все время и силы. Лучшие умы нации всю сознательную жизнь были заняты заучиванием или толкованием древних канонических текстов.

В данной обстановке стихийное развитие капитализма в промышленности, проходя низшие стадии, вплоть до середины XIX в. разбивалось о непреодолимую преграду, создаваемую особым социальным климатом Цинской империи. При этом главным препятствием на пути спонтанной модернизации общества оставалось более резкое по сравнению со многими другими странами превосходство земледелия над ремеслом в плане производительности труда, поддерживаемое особыми демографическими, природными и историческими факторами.

Вторжение иностранного капитала и насильственное нарушение самоизоляции Цинской империи в ходе «опиумных^ войн 1840—1842 и 1856—1860 гг. положили начало кризису феодальной формации в Китае. Указанные события открыли полосу упадка и болезненной ломки целостной конфуцианской системы при почти полном сохранении прежних количественных параметров арендно-бюрократического базиса. Для первой стадии этого своеобразного формационного кризиса (1840—1864) было характерно взаимодействие и напластование двух разнородных начал — двух типов развития, присущих соответственно средневековью и новому времени. Такого рода переплетение вызвало начальную фазу экономического хаоса (1840—1850), а затем его резкое усиление в связи с гигантской вспышкой социальных и национальных противоречий, охватившей всю третью четверть XIX в. (1850—1877),— антицинской Крестьянской войной тайпинов (1850—1864), полосой параллельных ей антиправительственных и национальных восстаний.

«Послеопиумный» послетайпинский кризис отличался от всех предшествующих совершенно иной исторической обстановкой. Он протекал в условиях иностранной капиталистической экспансии, ограбления^ страны более высоким в социально-экономическом отношении обществом Запада, в условиях пересадки на китайскую почву машинных форм капитализма. В такой ситуации очередной упадок стал приобретать признаки надлома прежней традиционной устойчивости. Воздействие указанных внешних факторов, искусственно изменяя естественный ход развития цинского общества, придавало рассматриваемым явлениям черты формационно- го кризиса. Китайский феодализм был поставлен в такие условия, при которых возможности его стадиального роста оказались если не «физически», то исторически исчерпанными. Именно новый исторический климат придал привычным для конфуцианского средневековья кризисным компонентам необратимый характер.

Формационный надлом начался в Китае в условиях, когда его традиционное общество оставалось внутренне все еще достаточно здоровым, сбалансированным и почти не продвигавшимся в сторону формационной смены. До середины XIX в. вопрос о такой смене для Китая вплотную не стоял. Местный феодализм еще не растратил до конца свои внутренние возможности к дальнейшему существованию и не исчерпал свой «естественный лимит времени», когда был насильственно поставлен Западом в полосу постепенного упадка и размывания. В «доопиумном» Китае повышенная внутренняя устойчивость и зарегулированность общества, наоборот, вели к затуханию стадиальной поступательности и соответственно к отодвиганию перспективы смены формации. Китайская действительность вела к постоянному поддержанию баланса эволюционных и стагнационных процессов, к самовосстановлению традиционной системы благодаря целому ряду «предохранительных кпапанов», к повышенной пригнанности базиса и надстройки. Крайне скованное в своем стадиальном восхождении, цинское общество как бы периодически «откладывало» иное формационпое будущее, оставаясь неподготовленным к нему даже в плане стадиального развития феодализма.

Наступившая после окончания Крестьянской войны тайпинов новая фаза формацнонного кризиса (1864—1894) помимо затяжной послевоенной разрухи ознаменовалась дальнейшими все еще медленными шагами на пути к формированию переходного общества в Китае. Несмотря на то что к 1894 г. сам арендно-бюрокра- тический комплекс в деревне не претерпел значительных изменений, исходная система конфуцианского средневековья оказалась надломленной внешним вторжением. Позитивные сдвиги после- опиумного, послетайпинского периода привели к нарушению традиционной чистоты многих социально-экономических форм, институтов и компонентов китайского средневековья.

Для социально-экономической истории Китая 1894—1914 гг. свойственны те же группы и в общем тот же круг источников, что и для периода 1864—1894 гг. Они уже рассматривались нами (см. [225, с. 8—10]),' что делает ненужным их повторный разбор. Следует только отметить, что доступный нам цифровой материал распределяется по различным рассматриваемым годам весьма неравномерно: сравнительно незначительный по началу периода, он постепенно нарастает применительно к более поздним этапам. В принципе же подобных данных недостаточно, тем более что в своей массе они относятся к капиталистической экспансии Запада и иностранному сектору. Подобный подход характерен как для европейских, так и для китайских источников (в последнем моменте нашло отражение некоторое повышение интереса цинского общества к проблемам экономики). Принципиально новым явлением для изучаемого периода (по сравнению с предыдущим) в плане источниковедческой базы являются лишь близкие к статистическим материалы регистрационного бюро министерства торговли (с 1906 г. — министерство земледелия, промышленности и торговли), содержащие чрезвычайно ценные данные о развитии национальной машинной и механизированной промышленности, а также о связанной с ней китайской буржуазии, Изучение же остального комплекса национальной экономики затруднено низким качеством китайских источников, прежде всего отсутствием комплексной хозяйственной статистики, что исключает для исследователя возможность показать физические параметры и всего народного хозяйства, и отдельных его отраслей. Для историка остается лишь один путь — регистрация социально-экономических изменений в плане как появления и роста нового, гак и распада старых форм.

Переходя к историографии данной темы, прежде всею следует отметить, что старшее поколение буржуазных ученых ЗападЬ (20—40-х годов XX в.) практически все свое внимание концентрировало на сферах экономики Китая, непосредственно связанных с интересами иностранного капитала. Среди их работ лучшими и наиболее авторитетными являются книги К. Ремера, А. Кунса и Т. Оувэрлаха о западных инвестициях и займах [458; 408; 454], X. Морса и К. Ремера о внешней торговле [452; 459], С. Уэйджла и Дж. Идкинса о денежном обращении и кредите [475; 410; 411], а также монография У. Коллинза о горнодобывающей промышленности [407]. Для этого поколения исследователей характерен в основном «технический» подход к иностранному сектору, хотя за этим часто кроется идея «спасительности» и «полезности» экономической экспансии Запада для Китая. Связывая все беды этой страны лишь с внутренними факторами, представители «старой» школы буржуазных ученых либо замалчивали, либо обеляли грабительскую сущность империалистической эксплуатации Китая.

Современное изучение экономических проблем иозднецинского общества на Западе стало практически делом синологии США, поскольку реальный вклад западноевропейских авторов сводится лишь к работам М.-К. Бержер [387; 388]. Для нынешнего поколения американских ученых характерен поворот к темам «внутренней» социально-экономической истории Китая. Особая роль здесь принадлежит А. Фэйерворкеру, автору монографии о чиновничьем предпринимательстве и брошюры о рынке бумажных тканей [414—4І6]. Он же является создателем единственного на Западе краткого очерка экономического положения Китая 1870—1949 гг. [417; 418]. Ряд синологов — Э. Ровски, Д. Перкинс и Р. Манере — посвятили свои работы вопросам земледелия и жизни китай- ской деревни [457; 455; 453]. Частные вопросы фиска и истории промышленности ставили Г. Хинтон [426] и Э. Карлсон [393]. Все большее значение приобретают работы У. Скиннера [462]. Среди американских авторов происходит определенная поляризация. Некоторые из них продолжают, правда в завуалированной форме, следовать в русле старшего поколения и его оценки экспансии Запада (подробнее см. [148]). В то же время целая группа молодых ученых гневно осуждает империалистическую политику США и других капиталистических держав в Китае, выступая с разоблачением хищнической природы их проникновения в Китай (подробнее см. [159]).

Значительную роль в синологии США играют американизированные китайцы. Прекрасное знание языка и источников позволяет им разрабатывать такие трудные аспекты темы, как проблема шэньши (Чжан Чжунли), компрадорство (Хао Яньпин), буржуазное предпринимательство (В. Чжань) и поземельное обложение в императорском Китае (Ван Ецянь) [396; 397; 394; 425; 477]. К этой группе относятся также Хэ Пинди (демографические исследования), Хоу Цзимин (анализ иностранных капиталовложений) и Сяо'Лянлинь — составитель сборника таблиц о внешней торговле [427; 430; 432]. Наличие такого рода кадров помимо всего прочего во многом определяет успехи синологических центров США в разработке экономической истории Китая.

Вполне естественно, что наибольшее количество работ но экономике 1894—1914 гг. написано учеными КНР, ибо для них это органическая часть отечественной истории. Основная масса их монографий и статей увидела свет в 1955—1965 гг. Начиная с 1966 г. и вплоть до настоящего времени публикация подобного рода работ в Китае была полностью прекращена в связи с внутриполитическими причинами. Тем не менее за отмеченное выше десятилетие активной работы историки и экономисты КНР не только ввели в научный оборот ценнейшие источники, но и во многом осмыслили и использовали их. Обзор этой публикаторской и исследовательской деятельности дан Л. Н. Новиковым [233].

В силу политических причин особое внимание в КНР уделялось экспансии Запада и обличению ее грабительских целей (в частности, в работах Вэй Цзычу, Цинь Бэньли и Чжан Яньшэня [160; 270; 362]). При этом много места отводилось истории внешних займов, которая разрабатывалась Сюй Ишэном, Цянь Цзя- цзюем и Сунь Юйтаном [325; 354; 321]. Акцентируя внимание на негативных сторонах экономического проникновения Запада, китайские историки мало исследуют косность и тормозящую инерцию традиционной, конфуцианской системы местного феодализма, делая чуть ли не единственными виновниками всех бед Китая иностранный капитал и цинский режим. Такой подход наложил свой отпечаток и на раскрытие внутриэкономических проблем Китая данного периода, в том числе как «старой», традиционной экономики, так и «нового», капиталистического сектора. Среди исследований по истории отечественной фабричной промышленности сле- дует выделить работы Ван Цзинъюя, Янь Чжунпина и Ли Шиюэ [279; 382; 296; 297]. Становление местной буржуазии изучали Лэн Юйсиїнь и Хуан Ифэн [316; 342; 343]. Ряд авторов пытались подойти к вопросу развития капитализма в Китае через проблемы «первоначального накопления» (Бо Чжуфу, Гу Шутан, Ма Бохуан и Цун Ханьсянь [305; 353]). Борьба буржуазно-шэньшиских кругов против иностранного сектора нашла свое отражение в работах Чжао Цзиньюя, Хэ Юйчоу и Ци Лунвэя [364; 347; 350]. Сферу денежного обращения и кредита периода Цин исследовали Пэн Синьвэй, Ян Дуаньлю и Чжан Юйлань [313; 379; 361]. Вопросы состояния сельского хозяйства и положения в деревне рассматривали Ся Дунъюань, Ли Шиюэ, Цзин Су и Ло Луиь [298; 329; 348]. Изменения в ручной промышленности анализировал Фань Байчуань [336], налоговую эксплуатацию — Лю Кэсян [304]. Общие, в том числе социальные, проблемы дгн.ного периода отражены в статьях Ван Бояня, Жун Мэнъюаня и Ци Лунвэя [277; 291; 351]. Следует особо отмстить курс лекций по истории народного хозяйства Китая, изданный Хубэйским университетом, — единственную обобщающую работу ученых КНР по данной тематике [368].

В отличие от китайской и западной буржуазной синологии советские ученые строго следуют исторической объективности, научным принципам анализа и оценки фактов. При этом, как показал в своей монографии В. Н. Никифоров [228], с самого своего зарождения советская синология ставит коренные проблемы общественной эволюции Китая. В 20—30-х годах исследования Л. И. Мадьяра, В. М. Штейна, А. Я. Канторовича, М. Д. Кокина и А. Е. Ходорова [195; 196; 276; 182; 184; 268] положили начало марксистской разработке социально-экономических проблем полуколониального периода. В последние десятилетия изучение экономики Китая 1894 — 1914 гг. в Советском Союзе приобрело комплексный характер. Так, издан ряд работ по проблемам крестьянства, земледелия и домашних промыслов [211—220]. С. М. Иовчу- ком исследованы изменения в сфере ремесла [178]. В изучение фабричной промышленности внес существенный вклад Л. Н. Новиков [234]. Фискальные проблемы этого периода разрабатывались А. С. Костяевой и А. И. Чехутовым [185; 272]. Анализ экономической политики цинского правительства и требований буржуазии был произведен Ю. В. Чудодеевым [273—275]. Большое внимание уделялось иностранной экономической экспансии. Здесь следует особо отметить работы М. И. Сладковского, посвященные в основном вопросам внешней торговли [250—252], а также монографии Б. Г. Болдырева [149] (о финансовом подчинении Китая) и П. И. Острикова [240]. Хозяйственным и социальным сдвигам второй половины XIX в. специально посвящена наша книга «Экономическая история Китая (1864—1894 гг )» [225]. Настоящая работа является ее продолжением и одновременно завершением краткой экономической истории Китая за полстолетия (1864—1914). Обе эти монографии вместё с: ранёе вышедшей'книгой «Генезис капитализма б сельском хозяйстве Китая» [213] подводят некоторые итоги в работе над эволюцией народного хозяйства Китая в новое время. <

Данная работа не является всеохватывающей, так как в ней не освещается экономическая история неханьских народов, населявших окраины Цинской империи — Синьцзян, Внешнюю и Внутреннюю Монголию, Тибет, Цинхай, а также отдельные районы Национальных меньшинств Юго-Западного Китая. В самых общих чертах- показана эволюция народного хозяйства Маньчжурии, представляющая собой самостоятельную тему. В нашу задачу не входит и .анализ внутреннею развития колониальных анклавов на побережье Китая, в первую очередь Гонконга (Сянган), а также-оккупированного в 1895 г. Японией Тайваня, что составляет предмет особого изучения. По этой же причине е работе не освещается сам ход антииностранных экономических движений, развитие экономической мысли в Китае и т. д.

Глава 2-я четвертого раздела книги («Экономический кризис 1909—1913 гг.») написана В. Б. Меньшиковым.

При составлении таблиц, включенных в Приложения, большую помощь автору оказали В. С. Кузес и В. П. Курбатов: Крайне важны' были замечания и советы А. С. Мугрузина, проанализировавшего результаты расчетов Пользуясь случаем, автор приносит всем им искреннюю благодарность. Большую поддержку автору оказал коллектив сектора новой и новейшей истории отдела Китая 'Института востоковедения АН СССР. Его творческая атмосфера, принципиальность критики, щедрое содействие знанием и 'советом во многом помогли при работе над книгой.

| >>
Источник: О. Е. НЕПОМНИН. СОЦИАЛЬНО- ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ КИТАЯ 1894—1914 / Главная редакция восточной литературы издательства «Наука».. 1980

Еще по теме ВВЕДЕНИЕ:

  1. Введение
  2. Введение, начинающееся с цитаты
  3. 7.1. ВВЕДЕНИЕ
  4. Введение
  5. [ВВЕДЕНИЕ]
  6. ВВЕДЕНИЕ
  7. Введение Предмет и задачи теории прав человека
  8. РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ЗАКОН О ВВЕДЕНИИ В ДЕЙСТВИЕ ЧАСТИ ПЕРВОЙ ГРАЖДАНСКОГО КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
  9. РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ЗАКОН О ВВЕДЕНИИ В ДЕЙСТВИЕ ЧАСТИ ТРЕТЬЕЙ ГРАЖДАНСКОГО КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
  10. ВВЕДЕНИЕ,
  11. ВВЕДЕНИЕ
  12. ВВЕДЕНИЕ
  13. ВВЕДЕНИЕ