<<
>>

ФИЛОСОФСКИЕ ПОРТРЕТЫ

"Науки, ныне торжествуйте:

Взошла Минерва на Престол"...

М.В.Ломоносов. "Ода..." (1762)

"Под покровом владычествующая на севере Минервы все части человеческих знаний достигают своего совершенства.

Ободренные музы, будучи доступны ее престолу, вещают ей о всем устами самые истины. Отверзаются врата Фемидина храма, вступают в него Ми- нервиньг други .. Из журнала "Театр судоведения" (1791)

11 а | ротивно и разуму, и природе, - писал І I Ш.Монтескье в трактате "О духе законов", - ста- JL Авить женщин во главе дома, как это было у египтян; но нет ничего противоестественного в том, чтобы они управляли государством. В первом случае свойственная им

слабость не позволяет им преобладать; во втором же случае эта самая слабость придает их управлению ту кротость и умеренность, которые гораздо нужнее для хорошего управления, чем суровые и жесткие нравственные качества" (1). Обозрев различные государства (упомянув при этом и "Московское государство"), где правят или правили женщины, Монтескье приходит к выводу, что они с "одинаковым успехом управляют в государствах умеренного образа правления и в деспотических государствах" (Там же, С.254). В России в различные времена на вершине политической власти стояли следующие женщины: Ольга (945-969), Софья (1682- 1689), Анна Иоановна (1730-1740), Анна Леопольдовна (1740- 1741), Екатерина I (1725-1727), Елизавета (1741-1761). Во второй половине XVIII века в России две женщины завоевывают научный и политический Олимп - на политическом троне восседает Екатерина II, на академическом - Екатерина Дашкова. Здесь мы вкратце расскажем только о первой премудрой деве, этой любвеобильной Венере, воительнице, покровительнице философии, искусств и наук, о "воплощенной Минерве", как величали ее поданные, о Софье-Фредерике- Августе Анхальт-Цербтской, после принятия православия ставшей Екатериной (по-гречески - всегда чистая), вошедшей в историю России под именем Екатерины II (1729-1796).

У Екатерины II была, между прочим, научная степень - доктор и свободных искусств Виттенбергского магистр университета. Впрочем получила ее она не за свои научные изыскания, а за содействие в восстановлении соборной церкви города Виттенберга... Книга французского философа К.А.Гельвеция "О человеке" (1773), изданная под покровительством кн. Д.А.Голицина, была посвящена русской императрице, поскольку она, вместе с германским императором Фридрихом, разгоняет с "северного неба" тучи суеверия, 'Понимает цену истины" и "побуждает говорить ее" (2). Шведский граф Гюл- ленборг сказал Екатерине, когда той было еще пятнадцать лет, что у нее "философский склад ума" и рекомендовал ей читать такие книги, как "Жизнь знаменитых мужей" Плутарха, "Жизнь Цицерона" и "Причины величия и упадка Римской республики" Монтескье. Хотя и с большим трудом, но произведения этих авторов все же разыскали в Петербурге. После разговора с Гюлленборгом Екатерина 'Изложила на письме свой портрет", озаглавленный ею бесхитростно - "Портрет философа в пятнадцать лет" и послала его к графу. После ознакомления с присланным ему сочинением по самопознанию Гюлленборг вернул его уже со своими толкованиями и поучительными рассуждениями, посредством которых он "старался укрепить во мне, - писала много лет спустя Екатерина II, - как возвышенность и твердость духа, так и другие качества сердца и ума".

Обнаружив "Портрет" спустя несколько лет Екатерина была удивлена ''глубиною знания самой себя" (3). Это сочинение к сожалению было уничтожено ею позднее по соображениям отнюдь не философского характера.

В библиотеке Екатерины II можно было найти книги античных авторов, в том числе и диалоги Платона во французском переводе, однако решающее влияние на ее мировоззрение оказали не труды древних любомудров, а сочинения современных ей идеологов Просвещения. И, как это ни парадоксально, в силу того влияния, благодаря которому императрица была особой чрезвычайно "здравомыслящей", она в то же время отчетливо понимала, что далеко не все, что "здраво" в трактатах ее учителей, здорово в жизни, что не все их рассуждения приемлемы для реформы юридической и экономической сферы государства. В конце жизни она была уже настолько здравомыслящей, что не питала - в отличие от своих наставников - иллюзий, будто бы здравый смысл - самая сильная черта рода человеческого. В письме к одному из своих постоянных корреспондентов - доктору Циммерману (Январь, 1789) - Екатерина II признается, что когда-то она часто поступала исходя из того здравого, казалось бы, для всех предположения, что "люди способны стать рассудительными, справедливыми и счастливыми". Однако после она пришла к тому мнению, что "род человеческий вообще наклонен к несправедливости <...> и к безрассудству", и если бы только он слушался голоса разума, то и в правителях не было бы нужды (Там же, С.499).

Усвоив принципы просветительской философии, Екатерина II и не предполагала развивать на их основе политическую мудрость, более того - как политик, она противодействовала их воплощению в жизнь. Ее позднейшее отношение к просветительской идеологии точно характеризуется, как это ни странно, одним фрагментом из литературной "фальшивки", автором которой является француз С.Марешаль, опубликовавший в своей "Истории России" "завещание" Екатерины II Павлу I, ставшее на долгое время для многих своеобразным памфлетом против самодержавия. В этом Завещании" императрица внушает наследнику российского престола, что 'Плод" всех превосходных трактатов по философии "способен только наносить беспокойство в уме слабых, и возбуждать любовь к независимости в головах пылких" (4). Она рекомендует ему решительно ограничить ученость поданных пределами "нравственности домашней", усилить во всем государстве проповедь добродетелей общественных и семейных. Нельзя, говорит она далее, давать народу времени на размышление, тем более что он и "не рожден к этому". Екатерина смело приравнивает перо к штыку: "Перо дерзающее все писать нанесло более вреда в свете (и более всего в отечестве) нежели пушки. Отдалите в Сибирь первого писателя, захотевшего выказать себя государственным человеком. Покровительствуйте поэтов, трагиков, романистов, даже историков времен прошедших. Уважайте геометров, натуралистов, но сошлите всех мечтателей, всех производителей платоновских республик" (С.29). Дружбу же свою с французскими философами она объясняет наследнику тем, что "нуждалась на время в людях такого.рода; они были первых эхом моей славы... они провозгласили меня Северною Семирамидою... Все сии трубы похвальные, излили на престол мой блеск... Это все, что я хотела. Я имела некоторые слабости, кои мне надобно было скрыть: великие политики могут себе позволить их" (С.ЗО).

Впрочем, не стоит забывать, что все эти слова, довольно точно передающие характер русской императрицы, принадлежат С.Марешалю.

В письме к доктору Циммерману Екатерина сообщает, что "уважала философию" потому, что в душе она всегда была "отменно республиканкой", и хотя в жизни обладала абсолютной властью в государстве, но ею "не злоупотребляла" (5).

Если попытаться выразить не политическую, а житейскую мудрость Екатерины, ее общее мироотношение, то можно привести следующее место из автобиографических записок, где она вспоминает о неблагоприятных для нее моментах жизни, в частности о ссылке: "я смотрела на мою высылку или невысылку очень философически; я нашлась бы в любом положении, в которое Провидению угодно было бы меня поставить, и тогда не была бы лишена помощи, которые дают ум и талант каждому по мере его природных способностей; я чувствовала в себе мужество подниматься и спускаться, но так, чтобы мое сердце и душа при этом не превозносились и не возгордились, или, в обратном направлении, не испытали ни падения, ни унижения. Я знала, что я человек и тем самым существо ограниченное и неспособное к совершенству" (Там же, С.447). Если к этим словам добавить еще ее неверие в здравомыслие рода человеческого, на которое она сетовала в письме к Циммерману, то характеристика будет полной: стоицизм и здравый скептицизм...

Спустя полвека российский историк и литератор Н.А.Полевой сравнивая деяния Петра I и Екатерины II попытался тонко различить их силу ума. В книге о Суворове (1843) он писал, что "... разница была та, что Петр являлся в деяниях своим гением беспримерным, а Екатерина светилась умом необыкновенным". Однако нашелся критик еще более проницательный, который заявил, что Екатерина гений, а в Петре гораздо более необычайная сила воли, чем гений. "Я далека от высокомерия, чтобы назваться Минервой", - писала Екатерина одному из своих знаменитых философов- корреспондентов , Вольтеру (6). "Мы трое - Дидро, ДАламбер и я, - мы воздоигаем вам алтари", сообщал ей

Вольтер, подписавшийся под своей эпистолой "Священнослужитель Вашего храма" (С. 14).

Что касается ДчАламбера, то он воздвигал свой алтарь не столь усердно, как Дидро и Вольтер. Екатерина обратилась к нему с приглашением приехать в Россию для содействия воспитанию наследника престола цесаревича Павла Петровича, однако он отказался. Несмотря на это Екатерина обратилась к Д'Аламберу еще раз. "Я понимаю, что вам как философу не стоит ничего презреть величие и почести мира сего; вы рождены или призваны содействовать счастию и даже просвещению целого народа, и отказаться от этого, по моему мнению, - значит отказаться делать добро, которому вы так преданы; ваша философия основана на человеколюбии, так позвольте же мне вам сказать, что не отдать себя ему в служение, когда это возможно, - значит уклониться от своей цели. Я знаю вашу высокую честность и потому не могу приписать вашего отказа тщеславию: я знаю, что причина заключается в любви к спокойствию, в желании посвятить все свое время литературе и дружбе; но что же мешает? Приезжайте со всеми вашими друзьями, я обещаю вам и им все удовольствия и удобства, от меня зависящие, и, быть может, вы найдете здесь больше свободы и спокойствия, чем у вас" (7). Но Д'Аламбер остался непреклонным, мотивируя свой отказ следующим образом: "Если бы дело шло о том только, чтоб сделать из великого князя хорошего геометра, порядочного литератора, быть может, посредственного философа, то я бы не отчаялся в этом успеть; но дело идет вовсе не о геометре, литераторе, философе, а о великом государе, а такого лучше вас, государыня, никто не может воспитать". Екатерина и на этот раз не обиделась на упрямого философа и переписка между ними продолжалась.

Теперь несколько слов о Дени Дидро. Чтобы основательно поправить ухудшившееся материальное положение, он решился продать свою замечательную библиотеку. Об этом намерении фазу же узнала вся просвещенная Европа, а вскоре весть о таком событии дошла и до чуткой ко всему России. И.Бецкой писал к Ф.М.Гримму: "Покровительство, которое наша всемилостивейшая государыня не перестает оказывать всему, что касается науки, и ее особое уважение к ученым дозволило мне представить ей точный отчет о мотивах, которые <...> обусловливают желание г-на Дидро отделаться от своей библиотеки. Сострадательное сердце государыни было тронуто тем, что столь знаменитый философ принужден пожертвовать родительским чувствам предметом своих наслаждений, источником своих трудов и компаньоном своих досугов..." (8). Екатерина купила у несчастного Дидро библиотеку за 15 ООО ливров, оставив при этом ее у прежнего хозяина в пожизненное пользование, да еще назначила ему 1000 франков за исполнение обязанностей "хранителя ее книг". Вольтер писал по этому поводу: **Кто бы мог вообразить 50 лет тому назад, что придет время, когда скифы будут благородно вознаграждать в Париже добродетель, знание, философию, с которыми так недостойно поступают у нас?"

В 1773 г. счастливый Дидро приезжает в Россию. Он ласково принят императрицей, назначен членом Российской Академии наук. Каждый деть с трех до пяти часов она готова принимать его у себя ддя философических собеседований. Дидро при всяком удобном и неудобном случае целует руки собеседницы, шлепает ее по коленям, поскольку не может спокойно излагать свои мысли относительно переустройства жизни на философских началах. "Я с большим удовольствием слушала, г-н Дидро, все, что вы с таким талантом изложили, - отвечала ему позднее более практичная ученица. Я вполне понимаю великие принципы, вами руководящие, но ведь с такими принципами можно только писать хорошие книги, а не дела делать. Составляя план реформ, вы забываете разницу в наших положениях. Вы имеете дело только с бумагой, которая все терпит. Она плотна, гладка и не ставит никаких препятствий ни вашему перу, ни вашему воображению, тогда как мне, бедной императрице, приходится иметь дело с кожей человеческой, очень раздражительной и щекотливой" (Там же, С.21).

Оставив ддя Екатерины "Записки", в которых он изложил свои мысли по поводу управления государством, образованием, воспитанием, Дидро в 1774 г. покинул Россию.

Находясь в Париже, он сообщал своей покровительнице: "Вот вы теперь стоите рядом с вашим другом, Цезарем, повыше Фридриха, вашего опасного соседа; вам остается занять место рядом с Ликургом или Солоном, и я уверен, что вы его займете. Такое пожелание к новому году осмеливается вам преподнести галло-русский философ" (Там же, С. 136, курсив мой - В.В.). Там же, в Париже, Дидро набросал для Екатерины "План университета или школы для публичного преподавания наук и свободных искусств".

После смерти Дидро в 1875 г. принадлежавшая ему когда-то библиотека была согласно договору доставлена к Екатерине II. В ней она нашла рукопись с его замечаниями на ее "Наказ". Мнение императрицы об этой рукописи было следующим: "Эта статья есть чистая болтовня, не отличающаяся ни знанием дела, ни благоразумием, ни дальновидностью. Если бы моя инструкция была написана во вкусе Дидро, так она могла бы все перевернуть вверх тормашками <...>. Критиковать летко, а создавать трудно - вот что всякий скажет, прочтя замечания философа" (Там же, С. 139- 140).

После Великой французской революции 1789 г., раздраженная на энциклопедистов, она прикажет унести из ее апартаментов бюст Дидро, перед которым ее любимчик в 1773 г. сбрасывал со своей головы парик, чтобы показать сходство каменной копии с живым оригиналом.

Не повезло из великих французских просветителей в отношениях с Екатериной II только Ж.Ж.Руссо. "Слышно, - писала Екатерина II, - что в Академии наук продаются такие книги, которые против закона, доброго нрава, нас самих и российской науки, которые во всем свете запрещены, как, например, "Эмиль" Руссо"1'. Императрица запретила продавать книги смутьяна. Давая в "Антидоте" отпор самоуверенному аббату Шаппу дчОтрошу, написавшему книгу "Путешествие в Сибирь", в которой содержатся резкие выпады в отношении русской культуры, Екатерина привела там и слова нелюбимого ею Руссо, который говорил, что "лучше было бы пожелать, чтобы этот народ никогда не стал образованным" (9).

Теперь обратимся к венцу политической мудрости Екатерины II - к "Наказу комиссии о составлении нового Уложенияза который некоторые просвет лели отвели ей место "меаду Ликургом и Солоном". Наказ этот являлся не законом, а своего рода научным трудом, содержащим в себе основания и указания для кодификации закона. Минимум учености, максимум трудолюбия... Наказ представляет передачу того, что было достигнуто философами и юристами Европы к моменту восшествия на престол императрицы. В одном из первых писем к Вольтеру императрица сообщила о своей методологии: "Мой девиз - пчела, которая, летая с растения на растение, собирает мед для своего улья, и надпись - полезное". Над 'Наказом" Екатерина II работала в течение 1765-1766 гг., и после завершения он подвергся "peдaктopcкoй,, обработке со стороны Г.Г.Орлова, Н.И.Панина, А.П.Сумарокова и др. Состоит "Наказ" из 20 глав и 526 статей, большинство которых взято из сочинения Ш.Монтескье "О духе законов", часть из сочинения Ч.Беккария "О преступлениях и наказаниях", а некоторые написаны самой императрицей. Из всего "Наказа" нашего внимания заслуживают только два места: доказательство того, что Россия является европейской державой и обоснование необходимости для нее такой формы правления, как абсолютная монархия. Первое заявление доказывается тем рассуждением, что поскольку европейские нововведения Петра в России получили такой успех, то можно предположить, что законы и обьгчаи, царившие прежде, "не сходствовали с климатом" (влияние Монтескье - В.В.), не соответствовали нашему государству, а вот европейское оно приняло как свое, родное. Второе же заявление доказывается следующим образом: никакая другая форма правления, кроме самодержавного государя, "не может действовать сходно с пространством столь великого государства". "Пространное государство предполагает самодержавную власть в той особе, которая оным правит. Надлежит, чтобы скорость в решении дел, из дальних стран присылаемых, награждала медление, отдален- ностию мест причиняемое". Всякое же другое правление для

России было бы по мнению Екатерины не только 'Ъредно, но и вконец разорительно" (10).

Славянофилы, порицая деяния Петра I по вестерни- зации России, могли бы взять себе в союзники Екатерину. Высказывая как-то сожаление, что нет более в живых Вольтера, полагая что после смерти последнего гиганта мысли "настанет мелочный век", она добавляет при этом, что продлится все это до той поры, пока "не взойдет звезда Востока": "... Да, оттуда должен воссиять свет, ибо там более, чем где-либо хранится под пеплом силы и духа" (11). Порадовала бы Екатерина II и одного из апостолов славянофильства - Л.С.Хомякова - своими смелыми филологическими изысканиями, с помощью которых в немалой степени построена также и аргументация автора историософского сочинения под условным названием "Семирамида". В конце прошлого века в архивах были обнаружены "Выписки из шести томов Блакстона, толкователя англицких законов сделанных Екатериной, на полях которых содержатся многочисленные пометки, принадлежащие неутомимой законодательнице и розыскательнице круиц истины, подобно трудолюбивой пчеле собирающей с различных цветов знания нектар мудрости. Из этих пометок "Северной Семирамиды" можно узнать, например, что "начало слова барон мнится взято от слова бары или бояры. Англия населена и завоевана была саксонцами, кои отрасль славян, и норманами, пришедшими с севера, а они славянское начало имели" (12), а также что 'Ъеликое множество славянских слов находится в названии городов и урочищ, как-то: город Куско, город Гатим ала и прочие, быть может, что Англия и сама Америка славян имела законодавцами, отчего и сходсто в учреждениях" (Там же, С.2). Единственное, что не понравилось бы славянофилам, в частности А.С.Аксакову - это своего рода культурология столицы", которая в последующем столетии в России примет форму культа старой - Москвы - или новой -

Петербурга - столицы, в зависимости от того, кто к какому направлению общественной мысли будет принадлежать: к западщпескому или к славянофильскому. В противоположность почтенному старцу Елеазаровского монастыря

Филофею, провозгласившего в XVI в. Москву "третьим Римом", Екатерина II считала, что Москва - это просто- напросто "столица безделья и ее чрезмерная величина всегда будет главной причиной этого" (13), в то время как Петербург за 40 лет "распространил в империи денег и промышленности более, нежели Москва в течение 500 лет с тех пор, как она построена" (Там же, С.483). С этим "москвофилы" конечно же не согласились бы.

В отличие от славянофилов, не заметивших в Екатерине II родственную душу, В.Г.Белинский в 1834 г. в "Литературных мечтаниях" дал восторженную оценку ее деяниям, какую можно было бы ожидать только от Хомякова или Киреевского. После воцарения Минервы на престоле, по мнению Белинского, впервые после царя Алексея '^проявился дух русский во всей своей богатырской силе" (14). Только с приходом Екатерины II русский народ "вздохнул свободно", поскольку теперь его "не гнали к великой цели, а вели с его спросу и согласия". Благодаря словам и делам императрицы 1'проснулся русский ум" и "разыгрался русский меч" (Там же, С.ЗЗ).

Вот и все, что хотелось бы сказать о Екатерине II в связи с развитием философии в России. Остается только добавить в заключение, что ту же эволюцию духа, а именно: от увлечения идеологией Просвещения до полного отказа от нее из-за отрицательных практических последствий, которые следуют или могут последовать согласно духу этого учения - пережила и большая часть российских мыслителей, которые в начале девятнадцатого века отдадут предпочтение "немецкому любомудрию". Но пройдет несколько десятилетий, и уже другому правителю России необходимо будет беспокоиться за мир и порядок внутри государства, поскольку некоторые любомудры, мечтающие о социальной гармонии, извлекут из немецкой классической философии "алгебру революции". После всего этого трудно российскому правителю не взять на вооружение сентенцию одного из руководителей министерства народного просвещения: "Польза от философии сомнительна, а вред от нее - очевиден"...

<< | >>
Источник: Василий Ванчугов. Женщины в философии. Из истории философии в России конца М., РИЦ ПИЛИГРИМ, - 304 с.XIX-нач. XXвв. 1996

Еще по теме ФИЛОСОФСКИЕ ПОРТРЕТЫ:

  1. Портрет
  2.    Появление русского портрета
  3. Практическое задание по главе «Портрет»
  4. Портрет
  5. Портреты
  6. Несколько портретов:
  7. НАРИСУЙТЕ ПОРТРЕТ ИДЕАЛЬНОГО КАНДИДАТ
  8. ПОРТРЕТ АУТИЧНОГО РЕБЕНКА
  9. МОСКВА: ПОРТРЕТЫ ВЛАСТИ
  10. Прилагающийся портрет евроменеджера
  11. РАЗДЕЛ 4. Штрихи к портрету производственной функции
  12. 9.2. Психологический портрет российской власти середины 90-х годов8
  13. Новикова Ирина Ивановна Психологический портрет учащихся коренной национальности
  14. ГЛАВА 5. ТАКИЕ РАЗНЫЕ ДЕПУТАТЫ: ДВА ДУМСКИХ ПОРТРЕТА
  15. Типы философских построений. Классификация философских теорий.
  16. СТАУРСКАЯ НАТАЛЬЯ ВАЛЕРЬЕВНА. СТЕРЕОТИП КАК СРЕДСТВО СОЗДАНИЯ ЛИТЕРАТУРНОГО ПОРТРЕТА ПЕРСОНАЖА (НА ПРИМЕРЕ ПРОИЗВЕДЕНИЙ У.С. МОЭМА, О. ХАКСЛИ И И. ВО), 2014
  17. Социально-философские и философско-исторические идеи либерального западничества