<<
>>

§ 23 Германия переживает войну: что происходит?

113

Плод философии жизни должен был сначала созреть...

Гельмут Плесснер

Поиск новых мировоззренческих ориентиров - процесс, который начался в германской культуре задолго до первой мировой войны.

Уже в конце XIX - начале XX в. все более заметными становятся попытки найти новые масштабы оценки событий мировой культуры, которые позволили бы достичь более глубокого понимания человека и его мира. Неудивительно, что зачастую поиски эти протекали в русле борьбы с шаблонами XIX столетия. Устаревшей и подлежащей устранению признавалась рационалистическая традиция, примат абстрактного мышления, угрожающий полноте жизненной действительности человека. Казалось, что односторонность интеллекта разоблачена, и речь теперь должна идти о «вчувствующем» понимании, о «погружении в сущность вещей, освобожденных от всего внешнего, в творческую силу переживания» 114. На этом антирационалистическом фронте раздавались разные голоса: Ницше и Дильтея, позднее - Шпенглера, Шелера и Клагеса. Но для историков и социологов, видимо, не имеют значения все частные различия между этими мыслителями. Ведется ли борьба против разума по всему фронту (как у Ницше) или речь идет о «расширении» теоретико-познавательной установки (как у Дильтея115), окрашен ли антиинтеллектуализм ярко выраженным пессимизмом (как у Шпенглера), или нет, - решающим, по мнению Зонтхаймера, является то, что мыслитель ставит себя «на сторону жизни, а не мышления».

Если мы приведем здесь еще какие-либо высказывания, принадлежащие кому-либо из вышеперечисленных мыслителей или самого Хайдеггера, то они не дадут нам ничего нового: все эти позиции можно будет объяснить как реакцию на рациональное мышление со стороны «иррационализма». Потому, чтобы показать, насколько всеобщими были эти настроения даже среди мыслителей, не относящихся к рациональному мышлению однозначно негативно, сошлемся на Ясперса.

Хотя Ясперс и признает неизбежность и необходимость рационально-теоретической установки - иначе мыслитель вынужден «оставаться афористичным» и «теряет возможность обозрения целого» 116. («целое» по Ясперсу, является синонимом человека и его жизненного мира). Однако столь же жестко, как и наиболее радикальные представители философии жизни, говорит он «о живом созерцании и фиксирующем, приводящем к окостенению, умерщвляющем мышлении» 117 «Эту особенность рациональной установки, - говорит Ясперс, - часто отмечали как противоположность жизни и познания, знание клеймили как убивающее жизнь, рациональное воспринимали как преграду, которой оно и является. Рациональная работа есть беспрестанное уничтожение живого, даже если фиксированные образы становятся инструментом для новых форм живого» 118. Итак, если, с одной стороны, рациональная установка есть условие духовного развития, то, с другой, она означает «закостенение и смерть». Однако отношение «рациональное-нерациональное» у Ясперса не столь однозначно антогонистично: «Как стебель растения для того, чтобы жить, нуждается в определенном, дающем ему каркас одеревенении (Verholzung), так и жизнь нуждается в рациональности...» 119. «Жизнь, которая стала теперь центром духовного бытия, называлась различными именами. - Так отзывается о философии жизни Зонтхаймер. - Она выступала как органическое в противовес механическому, как универсальное в противоположность индивидуальному, как динамика против статики, как душа против духа» 120.

Мы видим, что если в XIX в. Дильтей был одним из первых, кто в противовес рационально-метафизическому мышлению сделал жизнь основой своего философствования, то к началу XX в. эта установка получает все более широкое распространение. Однако следует ли говорить о пагубности социально-политических следствий такой позиции, если при всей критичности по отношению к рациональному мышлению взаимоотношение между рациональными и жизненными мотивами может быть представлено (как у Ясперса) в виде своеобразной диалектики?

Хотя критичность Зонтхаймера направлена главным образом на анти- интеллектуалистические тенденции, которые выражены в наиболее явной форме 121, он считает, что определенную ответственность за политические события в Германии 30-х гг.

несут все философские учения, которые так или иначе делают акцент на субъективности человека. Здесь, конечно, больше всего «достается» философии жизни , однако косвенно - через отдельных представителей - затрагиваются и те течения, которые в целом отличались как раз своим строгим рационализмом:

«Теперь имелись и совсем другие способы познания бытия, которые не были продуктом чистого рассудка, но коренились в "целостной личности" (Gesamtpersonlichkeit). Феноменология, а до нее уже и философия жизни Бергсона открыла значение интуиции. Шелеру удалось показать, что наиболее надежным условием понимания человеческих ситуаций (Verhaltnisse) является не критическая дистанция по отношению к объекту. При определенных обстоятельствах симпатия и любовь могут быть намного лучшими предпосылками для понимания человеческих отношений» (курсив мой. - И.М.) 122.

Безусловно, Шелер - особая фигура в феноменологическом движении, если в приведенной цитате упоминание феноменологии связано главным образом с его именем и трудами. Но между феноменологией Шелера и феноменологией Гуссерля пролегает целая пропасть!

Главное и наиболее ценное из того, о чем побуждает задуматься Зонг- хаймер, заключается не в этом. Он очерчивает общую ситуацию социальной и общекультурной нестабильности, кризиса - если воспользоваться этим многозначным и уже довольно затертым словом - и ставит еще и следующий вопрос: что именно происходит, когда ситуация кризиса осознается с полной отчетливостью? Возможна ли здесь простая и одномерная последовательность: осознание кризиса -» его преодоление?

Или же мы имеем дело со значительно более сложным феноменом, ситуацией, чреватой совершенно непредсказуемыми последствиями? С ситуацией, которая, однажды возникнув, не поддается бесследному и безболезненному «преодолению»? 123 Зонтхаймер отмечает неожиданную вещь: «Культурно-критический пессимизм был настолько силен, что значительная часть духовных усилий времени была направлена на интенсивное осмысливание этого процесса.

Однако, чем осознанней стано- вилась ситуация кризиса, тем сложнее становилось ее избежать» (курсив мой. -И.М.) 124.

То же относится и к борьбе с субъективизмом, который может выступать и осознаваться как таковой в разных формах: релятивизм, психологизм и т.п. И если, например, Гуссерль внес огромный вклад в преодоление психологизма и релятивизма в логике, то это достижение все-таки оставалось ограниченным рамками отдельной дисциплины. Но мы искусственно ограничим масштаб и значимость усилий Гуссерля, если будем понимать их как отнесенные к области одной только науки. Задачи феноменологии , имеющие глобально культурное значение, особенно отчетливо прорисовываются в уже упоминавшейся статье «Философия как строгая наука». Полное, универсальное и все постигающее познание имеет ценность также и для «общезначимого практического решения». И относительная ценность мировоззренческой философии, против которой борется Гуссерль, признается лишь с той оговоркой, что человек «не может ждать», пока будет реализована идея строгой науки125. Но уже тогда - в 1911 г. - Гуссерль считает, что «духовная нужда (Not) сделалась действительно невыносимой» 126, причем речь идет не только о неясности смысла тех «действительностей», которые исследуют естественные и гуманитарные науки, но и о «радикальнейшей жизненной нужде, от которой мы страдаем». Тут же поясняется: «Всякая жизнь есть занятие позиций, всякое занятие позиций подчиняется должному (Sollen), оценке значимости (Giiltigkeit) или незначимости предполагаемых норм абсолютного значения (Geltung). Покуда эти нормы не были оспорены и им не угрожал никакой скепсис... стоял лишь один жизненный вопрос: как наилучшим образом соответствовать им практически. Но как быть теперь, когда все нормы спорны или эмпирически фальсифицированы и лишены своей идеальной значимости (Geltung)?» 127. - Решению этих проблем должна была помочь организация интеллектуального сообщества, члены которого объединили бы свои усилия в «феноменологических исследованиях и анализе сущности», причем «не только из-за проблем самой философии, но и в интересах основоположения философских дисциплин» .

Опыт первой мировой войны только усугубил проблему. Еще более актуальной стала задача восстановления или, точнее, замены той системы норм, которая ранее была общеобязательной для всего общества и выполняла по отношению к нему связующую функцию.

То, что феноменология должна была служить этой цели, очевидно 128.

Но здесь - снова - Зонтхаймер указывает на более серьезную проблему. Опыт кризиса, осознание разрушенного единства зачастую вело к «форсированной антирелятивистской установке, которая... не была в состоянии содействовать естественному росту некой новой системы норм для культуры в целом» (курс. мой. - ИМ.)80.

Итак, «кризис», или «состояние кризиса» как особый феномен культуры. Размышления Зонтхаймера ставят перед нами вопросы, на которые однозначного ответа нет, но которых придется вспомнить, когда речь зайдет о борьбе Хайдеггера сначала против ограниченности трансцендентализма Гуссерля, затем против гуссерлевского варианта феноменологии в целом, одновременно - против неокантианства, «кафедральной философии», а позднее и вообще против всей традиции западноевропейской метафизики. Вопросы эти можно сформулировать так: насколько вообще оппозиционность как позиция может в принципе помочь Хайдеггеру освободиться от того, против чего он борется? Неясно также, какими могут быть конкретные результаты этой борьбы81.

80 Sontheimer 1992, 53. Нам, правда, может показаться странным: каким образом борьба с релятивизмом может способствовать его росту? Однозначного ответа нет, как не всегда ясны и конкретные механизмы, по которым развиваются культурные сообщества. Сходный феномен, еще требующий своего объяснения, заключается в следующем: феноменология явилась одним из важнейших источников экзистенциализма, который, казалось бы, радикально расходится с основополагающими интенциями феноменологии. «Таков парадоксальный результат, к которому приводит феноменология. - Отмечает Н.В.Мотрошилова. - Оказалось, что раскритикованные Гуссерлем концепции возродились. И не сами по себе, а посредством той теории, которая мыслилась как их антипод». (Мотрошилова 1968, 10-11). Ср. также высказывавшуюся Ж.-П. Сартром мысль о том, что «Гуссерль возродил мир пророков и художников» (Цит. по: Тавризян 1982, 173.). Важные мысли, связанные с тем, каким образом в рациональной установке обнаруживаются «тенденции, которые разрушают его (рациональное.

- ИМ.) само» мы находим также у Ясперса. Jaspers 1919,73.

8 Хайдеггер - непримиримый боец по натуре. Радикальность и глубина критики долгое время выступает для него в качестве характерной черты подлинности постановки проблемы и проникновения в нее (ср. неоднократно высказываемую им мысль: «Ясперс писал мне, что я во многом несправедлив к нему (об этом говорил Гуссерль и другие). Мой ответ: для меня это только знак, что я хотя бы попытался ухватиться (zuzugreifen)...» - письмо К. Лёвиту, от 19 авг. 1921 г.). Лишь постепенно Хайдеггер начинает осознавать, насколько непросто обстоит дело с критикой и всяким противостоянием вообще: «Замаскированные нападения и уверенные в своем превосходстве удары с флангов относятся к тем настроениям, в которых делаешь свои первые вещи. Лет через десять эти жесты успокаиваются - при условии, что человек в состоянии направить всю страсть ... в верное русло дела своей жизни» И далее: «...Я выбрал нейтральность, что обычно не в моем вкусе». - Письмо Лёвиту в августе 1927 г. Позднее, в 1936-1938 гг., он высказывается еще более однозначно: «Никакого движения против, поскольку все движения против и про- тиво-силы в сущности своей определены [одним и тем же] "против-чвго", пусть даже и в форме его оборачивания. Поэтому движение-"против" никогда не является достаточным для сущностного разворачивания истории. Движе- ния-против всегда попадают в ловушку собственной победы, и это значит, что они застревают в побежденном. Они не освобождают творческое основание,

Однако необходимо вернуться к главному вопросу, который нас здесь интересует. В какой мере философская традиция, к которой принадлежит Хайдеггер, и в какой степени он сам оказываются подвержены главному упреку адресованному философии того времени, а именно прямом или косвенном содействии росту удельного веса иррационалистических, ан- тиинтеллекгуалистских тенденций в Веймарской республике? Приведенные выше наблюдения в большой степени касаются и Хайдеггера, поскольку он ищет обновления феноменологии именно в обращении ее к особому «изначальному феномену» - «фактической жизни» .

Послушаем опять Зонтхаймера:

«Все органицистские или консервативные мировоззрения Веймарской поры работают с понятием жизни. Жизнь есть та ось, вокруг которой крутятся все новые воззрения. Во имя жизни они родились, ее полноте они должны служить. Понятию жизни соответствует субъективная форма переживания в противоположность аналитическому проникновению и продумыванию проблемы... Кто ничего не переживает, тот ничего не поймет. Пережитое изначально, мышление производно. Переживание (Erlebnis) не может быть доказано и не требует рационального оправдания» 3.

Здесь Зонтхаймер уточняет: непосредственное отношение к разрушению идеологии права и государства имеет вульгаризированная философия жизни, к представителям которой он причисляет братьев Эрнста и Фридриха Юнгера, Шпенглера, Клагеса и др. Тем не менее он считает, что понятию жизни самому по себе присуща определенная суггестивная сила, основывающаяся на его полемическом характере:

«Когда Карл Шмидг говорил о политических понятиях, что они являются полемическими понятиями, то идея жизни была полемическим понятием kat exochen. Еще для философии жизни Георга Зиммеля было важно подчеркнуть текучий (stromender) характер жизни, которая позволяет схватить себя в формах и мыслительных категориях неизменно лишь недостаточным образом» 84.

Итак, может оказаться, что уже сама по себе попытка построить философию на основе «жизни» может представлять опасность: ведь в самом выборе таких понятий, как «жизнь», «экзистенция», заключено нивелли- рование других понятий, в оппозиции к которым находятся первые. Тем самым, явно или неявно, указывалось на ограниченность ratio Нового времени. Разум разделяет, расчленяет, разобщает все, что попадает в его сферу, и потому необходимо вернуться к изначальной полноте, противодействовать рационализации и атомизации жизненного процесса, ограничить ratio в его правах. Такова общая тенденция, и «то, что происходит в

но, скорее, отвергают как ненужное. Превзойти противо-силы, противо- порывы и противо-установки должно нечто совершенно Иное... должно быть сначала основано место принятия решения - посредством раскрытия истины бытия во всей ее единственности, предшествующей всем противопоставлениям прежней "метафизики"». Heidegger 1936/38, 186-187. 82

Об этом см. в § 43-48. 83

Sontheimer 1992,56. 84

Ibid., 60.

вульгарной философии с такими, разумеется философскими, понятиями, как жизнь, метафизика, экзистенция, есть многократное издевательство

над творцами и толкователями этих понятий» 129.

***

Одно представляется несомненным: если вообще когда-либо Хайдеггер мог ставить перед собой цель обоснования иррационализма, то всего менее вероятно, чтобы это произошло в период 20-х годов: хотя в эти годы Хайдеггер и отказывается от идеала «строгой науки», он все еще думает над тем, в какой мере возможна философская научность.

Впрочем, этот тезис, даже будучи доказан, все равно не в состоянии отмести все упреки. Необходимо разобраться: 1)

. Как происходит, что такие философские понятия как «жизнь», «экзистенция» порой деформируются в вульгарном сознании настолько, что звучат «издевательством» над теми, кто пытался дать им философское осмысление? Не является ли философия жизни на самом деле таким «плодом», который, как полагает Плесснер, «должен был созреть»? 2)

. В какой мере «чревата экстремизмом» любая вообще глобальная попытка философии создать «всеобщий фундамент» культуры?130

<< | >>
Источник: Михайлов И.Н.. Ранний Хайдеггер Между феномено-логией и философией жизни - М.: Прогресс-Традиция; Дом интеллектуальной книги. - 284 с.. 1999

Еще по теме § 23 Германия переживает войну: что происходит?:

  1. ИЕНСКИЙ ПЕРИОД
  2. ФИЛОСОФСКИЕ И СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ ГОЛЬБАХА
  3. Конец Гражданской войны в СССР
  4. 3.1. Прогнозы Э. Тоффлера, И. Валлерстайна и С. Хантингтона
  5. 5.1. Концепция Кондратьева и прогнозы мир-системного подхода. Отличие концепции эволюционных циклов международной экономической и политической системы
  6. 5.3. Прогноз мирового развития в первой половине XXI века, основанный на эволюционных циклах международной экономической и политической системы
  7. РУССКИЙ ПОХОД И АГОНИЯ ИМПЕРИИ
  8. ПЯТАЯ РЕСПУБЛИКА В 1970—1973 ГОДАХ
  9. ГЛАВА 3 ГОЛ 1905-Й. Муклен. Цусима. Портсмутский финал Японской войны
  10. IIIЭкономика
  11. Революция
  12. Глава 9 Сужаемо ли нам быть друзьями?
  13. Г л а в а 5 ЗАВЕРШАЮЩИЙ ЭТАП СТАНОВЛЕНИЯ РУССКОГОКОНСЕРВАТИЗМА (1815-1825 гг.)
  14. ОСОЗНАВАЕМОСТЬ МОТИВА
  15. Конец народовластия
  16. Гл а в а 12 РЕГИОН: РЕАЛЬНЫЙ КОНСТРУКТ ИЛИ «МУСОРНЫЙ ящик»?
  17. Глава 23 ГУМАНИТАРНАЯ ГЕОГРАФИЯ И ОБРАЗОВАНИЕ
  18. 2. РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ В КОНЦЕ XVIII – ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIXв.
  19. СПРАВОЧНЫЙ ИНДЕКС
  20. Лекция 2. ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ КАК ПРЕДЕЛЬНОЙ ОНТОЛОГИИ