<<
>>

ЛЕКЦИЯ ШЕСТАЯ

Итак, трансцендентальное единство апперцепции полагает многообразное содержание как тождественное с собой. Обратите внимание на современную путаницу понятий материал и содержание, ибо их отождествление недопустимо для философии и обнаруживает варварство мысли.

Кант как раз не доходит до того, чтобы материал чувственности объявлять содержанием познания, хотя и метафизически противопоставляет чувственность и рассудок. Материал, естественно, в себе самом имеет какую-то соответствующую себе форму, которая одновременно отличается от этого материала. Однако эта оформленность материала ещё не делает его содержанием, а делает его содержанием не прибавление к нему формы как к бесформенному (ведь у него есть своя форма) — для содержания требуется форма, отличная от формы материала! Для содержания познания важно, чтобы форма была не какой угодно (можно и в органическую форму вгонять неорганический материал), но принадлежала познающему субъекту — была бы, например, формой рассудка. Если нет рассудочной формы материала, то он и остаётся только материалом, не становясь содержанием познания. Согласно Канту, впервые лишь в форме рассудка содержание познания полагается как тождественное с единством самосознания.

Но как это происходит? Формальная логика о категориях ничего не говорит, отчего её и нельзя превращать из субъективной формы правильности в форму объективного познания, в форму органона. Кант встаёт перед серьёзной проблемой: где взять категории, это множество форм рассудочного познания, если Я лишь абстрактно, одно? Мучаясь над её решением, он находит в традиционной формальной логике, разработанной Аристотелем и схоластами, определённые виды суждений — связей субъекта и предиката. Ведь мыслить даже один эмпирический предмет означает связать субъект и предикат, т.е. единичность и какую-то всеобщность (а раз всеобщность, значит, многое, хотя предмет — один; вспомните Зенона Элейского и атомистов с их положением, что одно есть многое!).

Поскольку суждение есть связь какого-то предмета с его всеобщностью, постольку Канта и интересует прежде всего сама связь. Он хочет избавиться от громоздкости трёхчленной формы суждения («субъект есть предикат») и даже умозаключения, ибо они не имеют строгого определения всеобщности и необходимости, и таким образом получить формы рассудка. Кант берёт из формальной логики двенадцать видов суждений (по три вида в каждой из четырёх групп): в суждениях количества — всеобщие, особенные и единичные; в суждениях качества — положительные, отрицательные и бесконечные; в суждениях отношения — категорические, гипотетические и разделительные и, наконец, в суждениях модальности— проблематические, ассерторические и аподиктические. Поскольку в этих формах суждений нет простоты, Кант выявляет в них тип связи субъекта и предиката в чистом виде — в сжатом виде единства. Тем самым он получает двенадцать типов или видов единств, т.е. двенадцать категорий рассудка по три категории в каждом классе. В классе количества это единство, множество и «всё» (Allheit); в классе качества — реальность, отрицание и граница; в классе отношения — субстанция и акциденция, причина и действие, взаимодействие; в классе модальности — возможность, существование и необходимость. Каждый класс, замечает Кант, есть тройственность, ибо первая категория в нём есть положение, или тезис, вторая — её отрицание, или антитезис, а третья — соединение, или синтез первых двух. Это представление тройственности, которое встречается также у Пифагора, Платона, неоплатоников и в христианстве, есть высшая форма абсолютного единства противоположностей, т.е. высшая противоположность всего сущего в его единстве. Правда, до осознания этого Кант не дошёл, но саму тройственность уловил. Кстати, в диамате она тоже присутствует в виде отрицания отрицания, но в нём оно лишь утверждается как исходное, хотя на самом деле отрицание отрицания есть производное, результат. По поводу кантовского определения третьего момента как синтеза можно заметить, что синтез есть в высшей степени нефилософское определение.
Во-первых, синтез есть эмпирический метод. Во-вторых, в синтезе присутствует не только имманентная, внутренняя связь, но и внешний момент связывания. Синтез не может избавиться от моментов различия и противоположности в связываемом — вот откуда опыт; вот его почва! Даже Гегелю подсовывают синтез тезиса и антитезиса, как это делает Н.К. Михайловский, говоря о «гегелевских триадах». Поэтому следует сказать, что у Канта здесь проявляется лишь инстинкт разума — не больше!

Говоря о категориях в целом, Кант утверждает, что они принадлежат исключительно нашему самосознанию (рассудку) и есть пустые формы без содержания. Оба эти пункта приняты диаматом, хотя эго — ошибки Канта!

Ко второму пункту: Кант, конечно, последовательно с формальнологической точки зрения приходит к пустоте категорий, но таковы категории только с точки зрения опыта, распада субъективного и объективного, а

сами по себе они отнюдь не бессодержательны. Бессодержательных категорий нет и быть не может: как не существует материала и содержания без формы, так нет и категорий без содержания! Утверждение о бессодержательности категорий есть произвол мышления, насильственное удержание иллюзии. Почему они кажутся бессодержательными? — Да потому, что их содержание не есть чувственно-воспринимаемое содержание, не есть содержание в его чувственно-временной и чувственно-пространственной определённости. Пространство и время — это ведь чувственная, эмпирическая всеобщность, а не всеобщее в определениях мысли. Поэтому пространство и время — это вовсе не философские категории, какими их считают диаматчики, хотя мысль о пространстве и времени является философской, если только это действительно философская, а не физическая мысль!

К пункту первому: конечно, в эмпирических вещах внешнего мира категории непосредственно не выступают — только рассудок, вступая в отношение к вещам, получает категории, но это отнюдь не означает, что категории принадлежат исключительно мышлению, иначе вещи не позволили бы себя втиснуть в эти субъективные формы. Канта же не интересует истинное категорий рассудка самих по себе.

Он выясняет только одно — субъективны они или объективны (то же самое он проделывает относительно пространства и времени). Так и историки застревают на различии объективных или субъективных причин событий, но это — ложь рассудка, ибо истинное вовсе не сводится к тому, чтобы быть или объективным, или субъективным!

Итак, иллюзии учения Канта о рассудке есть иллюзии опыта и его моментов. В целом его учение о чувственности и рассудке есть точка зрения субъективного идеализма — и только. С неё до сих пор не слезают в политике. Шопенгауэр учуял ограниченность кантовского учения о чувственности и рассудке и в какой-то мере был прав, утверждая, что весь внешний мир превратился у Канта в субъективное представление. Рассудочное, опытное познание не идёт в познании дальше явлений — вещь в себе знать мы не можем, знаем лишь явления, определения предмета для нас. Но Кант впервые подводит и к тому, что вещи внешнего мира, иными словами, эмпирически-многообразное случайно и не существует благодаря себе самому! Любой опыт (даже «Капитал» Маркса) не выходит, по Канту, за пределы познания явлений, поскольку материал выступает для нас только как явление. И этот опыт он объявляет абсолютно значимым для всех и на все времена! Вот где учение об абсолютной законченности истины: опыт есть, по Канту, абсолютно истинное для всех времён и народов. Жалкое опытное познание объявляется абсолютным, величайшим!

Это — антихристианская скромность: самодовольство ничтожеством, отпадением от бога!

Но тут выступает разум как недовольство рассудочным познанием. Лишь здесь впервые просыпается христианское начало в человеке, потребность выйти за пределы конечного и обусловленного. Только вместе с кантовским взглядом на разум мы вступает в философию («царицу наук», по выражению самого Канта) и тут же встаёт проблема отношения философии и опытной науки как таковой. Рассудок есть знание о конечном и обусловленном (поэтому формула: «Общественное сознание обусловлено общественным бытием» выражает точку зрения рассудка).

Разум же, по Канту, есть стремление к познанию безусловного и бесконечного. Это —благородное стремление, необходимость самого познающего субъекта. Познающий субъект не может не стремиться к безусловному, всеобщему как таковому. Кант велик в том, что опыт возникает у него на основании всеобщего (в этом — возврат Канта к Сократу и Платону); вот почему Кант с необходимостью, хотя и бессознательно, переходит от рассудка к разуму. Между прочим, если нет всеобщего единства, человек через средства производства не мог бы связать субъективное представление с внешним миром: во всеобщем единстве заложена реальная возможность связи и теоретическое и практическое связывание есть лишь развитие этой реальной возможности!

Разум есть та способность, которая порождает идеи, которые, по Канту, есть понятия разума о безусловном. Это понимал уже Платон, хотя кантовский взгляд на идеи отнюдь не соответствует платоновскому. От трёх типов силлогизма в традиционной формальной логике (другие формы силлогизма Канта не интересуют, ибо разум всё хочет привести к высшему единству) Кант приходит к трём идеям разума о безусловном. Это — категорический синтез в субъекте познания, гипотетический синтез в ряде вещей (внешнем мире) и разделительный синтез в системе (единство субъекта и мира в боге). Ясно, что имеются в виду предметы рациональной психологии, космологии и теологии в метафизике нового времени. Но куда же делась онтология, которая была её первой и четвёртой дисциплиной? Однако если мы вспомним, что онтология есть учение о сущем как таковом в метафизике нового времени, которая не проводила различия бытия и сущности, мы поймём, почему она исчезла у Канта — ведь уже в учении о рассудке он сделал вывод о непознаваемости вещи в себе, сущности вещей!

Рациональная психология в метафизике нового времени имела своим предметом сущность души. Эмпирическое сознание показывает, что познающий субъект есть в опыте определяющее, простое, тождественное себе при всём многообразии познаваемого и, наконец, сохраняющее свою

самостоятельность в отношении к материальным вещам.

Сущность же познающего субъекта в рациональной психологии определяется иначе, чем эти явления: ход мысли Лейбница и Вольфа приводит к тому, что Я есть субстанция, причём субстанция простая, тождественная себе и сохраняющая себя в отношении к иному. Поэтому Кант обвиняет эту философию в паралогизме — ложном по форме и, значит, по содержанию заключении, ибо одно и то же выражение употребляется в противоположных смыслах. Ошибка, по Канту, состоит в отождествлении эмпирических и разумных определений познающего субъекта—в отождествлении особенных и всеобщих определений. Ошибка указана Кантом верно (в чистом виде она ещё лучше видна: если особенная определённость превращается во всеобщую определённость, то определённость, т.е. особенность определённости, вообще теряется), но, выступая против неё, Кант протестует здесь и против того, чтобы мыслить эмпирическое — ведь он сам говорил, что мыслить означает возводить особенное во всеобщее! Этот аргумент принадлежит уже Юму: мыслимое и чувственно-воспринимаемое — не одно и то же, и право особенное, а не всеобщее. Кант, вставая на сторону особенного, а не всеобщего, топает по стопам Юма.

<< | >>
Источник: Линьков Е.С.. Лекции разных лет. Т.1. СПб.: ГРАНТ ПРЕСС. — 494 с.. 2012

Еще по теме ЛЕКЦИЯ ШЕСТАЯ:

  1. (Часть шестая.> ИМЕНА. МЕТАФИЗИКА ИМЕН В ИСТОРИЧЕСКОМ ОСВЕЩЕНИИ. ИМЯ И ЛИЧНОСТЬ
  2. Лекция 12. Континуальность и самоубийство: диалектика смерти
  3. Лекция 14. Автономия и самоубийство: нравственная казуистика смерти
  4. ЛЕКЦИЯ ШЕСТАЯ
  5. ЛЕКЦИЯ ШЕСТАЯ
  6. ЛЕКЦИЯ 8. УПРАВЛЕНИЕ КОНФЛИКТАМИ
  7. Лекция 4. Социально-экономическая географияв средней и высшей школе
  8. Лекция 5. Подходы к теме. Эпоха древнего мира
  9. Лекция 7. Эпоха раннего Нового времени
  10. Лекция 25. Структура (состав) населения мира:этнолингвистический и религиозный состав
  11. Лекция 31. Производство как подсистема НТР
  12. Лекция 44. Горнодобывающая промышленность мира
  13. Лекция 58. Мировой автомобильный транспорт