<<
>>

ЛЕКЦИЯ ВОСЬМАЯ

В настоящее время очень различно представляют себе, что такое бытие. Сложилась странная ситуация, если брать исторические формы философствования, когда специалисты по философии знают великое множество бытия (природное, органическое, общественное, историческое, например, феодальное, рабовладельческое), но одно простое: а что же такое бытие — при этом остаётся неясным.

Высокого класса специалисты ухитрились знать что-то особенное и при этом не иметь представления о всеобщем! На первый взгляд, это совершенно невинное положение — плод недоразумений, ограниченности индивидуальной, общественно-политической и т.д. На самом же деле это гораздо более серьёзно. Это означает, что данная форма рефлексии есть как раз тот предел, в котором крутится вся опытная наука.

Мы начали в опыте с чувственно воспринимаемого многообразного бытия, а пришли в разумной форме отношения к чему-то такому, что вообще нельзя теперь ни ощущать, ни созерцать, ни представлять, и вообще неизвестно, что это такое, где существует? Мы пришли к этому результату потому, что, кратко рассмотрев основные моменты формы и содержания способов развития человеческого духа, обнаружили, что каждый из этих способов оказывается ограниченным, что его собственная определённость, которая составляет его границу, хоть её и не существует для данного способа, с необходимостью выводит его за свои пределы. То есть не за счёт нашего субъективного рвения и желания, а исключительно ограниченные способы развития человеческого духа нас привели к разумной форме.

И не за счёт субъективного приёма выпрыгивания за пределы того или другого способа, а за счёт той ограниченности, которая присуща каждому из рассмотренных способов. То есть наша субъективная рефлексия здесь не виновата.

Начали мы с многообразно воспринимаемого бытия, пришли к такому бытию, о котором и не знаем, что оно такое и где существует.

Мы пришли к тому, что составляет начало философского познания. И не за счёт того, что у нас возникло желание превознести философию над другими науками. Присмотритесь к тому, что получили: является ли здесь философия той сферой, той формой духовной деятельности, которая является господствующей над остальными? — Ничего подобного! Двигаясь вперёд к философскому способу мысли, мы получили одновременно не только

определённое достижение, но одновременно утрату. Пожалуйста, вот первая утрата: философия приходит к тому, чтобы иметь дело с бытием, притом с бытием без всякого определения, без всякого прилагательного впереди этого бытия. А теперь сопоставьте это с исходным пунктом чувственного опыта: вот тут-то многообразное, всё, как говорил ранний Маркс, «улыбалось всем своим поэтическим блеском». Так вот, этого чувственного блеска никакого и нет теперь. Способ представления у тех, кто писал по простому вопросу: «Что есть бытие?» — является дофилософским. То есть подсовывается форма и содержание дофилософского мышления. Это не злонамерность их, это их стихийное бедствие — оставаться в пределах природного способа мысли.

Начали мы при рассмотрении опыта с многообразных единичных эмпирических существований, пришли к какому-то бытию, которое никакому чувственному восприятию вообще теперь не дано и для него не существует. Куда, спрашивается, делось то богатейшее содержание бесконечно многообразных единичных эмпирических существований в природе, обществе и мышлении, в человеческом духе вообще? И почему мы пришли к какому-то бытию, которое не знает, где существует? Как связать эти два содержания друг с другом? Откуда оно взялось? Самый простой вывод, который при этом напрашивается, очень хорошо представлен в нашем современном способе философствования: «То бытие, о котором здесь идет речь, — это просто мертвая абстракция, его нигде нет, это выдумка идеалистов». За счёт этого элеаты полностью попадают в категорию отрицания: «Они лишь идеалисты, раз держались такого бытия... »

Возьмём совершенно плебейски-пролетарскую проблему — единство мира.

И знаете, что удивительно, вам скажут одно и то же и тот, кто не изучал философию, и тот, кто её изучал. Единство мира по содержанию будет преподноситься именно таким, каким оно выступает в сфере опытного познания. Искусство отпадает, представление тем более отпадает, кто же у нас не атеист по рождению, значит, остается сфера опытной науки. Что такое единство мира? Это то, что в совокупности даёт естествознание прежде всего, шаг за шагом в историческом своём развитии и в совокупности, во всех своих подразделениях и разветвлениях. А в самом ли деле единство мира — это то, что даёт опытная наука? Если ссылаться на авторитет (а авторитет у нас с 1917-го года заменил библию), тогда можно напомнить, что в своё время Ф. Энгельс сказал, что единство мира доказывается всей историей философии и естествознания. Ну, естествознание — ясно, что оно имеет дело с природой, с явлениями природы. А как быть с обществом и историей общества? Или единство мира вообще только исключительно до возникновения человеческого общества? Тогда всё упрощается: есть

естествознание как совокупное обозначение дисциплин о природе, а есть ещё и философствование о природе — вот они в совокупности нам дают единство мира. Интересное получается это единство: в лучшем случае в пределах природного существования. Получается, даже авторитетам не хватает полноты в эмпирическом перечислении. По крайней мере, эмпирически надо подключить к естествознанию общественно-исторические науки. Правда, наши общественно-исторические науки не годятся по той простой причине, что с 1917-го года науки истории нет, есть апология превратной текущей политики от имени партии, государства, чего угодно, но не науки истории. Возьмите центральное: куда наши истматчики подевали своё общественное бытие, которое определяет политическую организацию, государство, право, сознание? У наших истматчиков сознание политиков определяет всё остальное, сознание является исходной платформой, определяющим базисом, который должен определять не только философский взгляд на что-то, но даже и общественные отношения, отношения в обществе.

Как видите, «мнения правят миром» с 1917-го года! До 1917-го года — К. Маркс был прав — там «общественное бытие определяло сознание». Вот как страх сидит перед политикой и её практическими последствиями! Этот страх хуже, чем в эпоху средневековья! Естественно, при такой форме положения учёного в нашем обществе я должен сказать, что историческая наука исключается именно потому из единства мира, что её просто у нас нет! Хорошо, но и до 1917-го года делалось, и немало, в целях выяснения исторического развития общества и его законов. Значит, эмпирические науки мы можем включать в полноте.

А как быть с искусством, с религией, которая от самых примитивных форм колдовства и до самых рафинированных форм рефлексии в виде диалектической теологии Тиллиха и т.д. постоянно не покидает этой проблемы — единства мира? Эмпирически дефиниция Энгельса не годится: она не полная. Значит, надо было сказать проще: для единства мира нужна вся совокупность человеческого познания. Это более-менее было бы соответствующим положению вещей. Поставьте проблему: что больше даёт для познания природы вещей: опытная наука, например, те же представители атомной энергетики, или представители подлинного искусства? Хоть атомная энергия в высшей степени важна в целях физического самовос- производства или, точнее, физического самоистребления человеческого рода в перспективе (то есть это полезная наука, нужная!), искусство же является роскошью, но оно впервые за счёт того, что оно роскошь и не входит в сферу нужд человеческого существования в повседневности, как раз в гораздо большей степени раскрывает природу вещей.

Посмотрим по существу дела, речь идёт о замене «бытия» обыденным представлением «единства мира». Что это такое? Если мы скажем, что это — вся вселенная, поскольку она предстаёт для нас исключительно в конечном существовании и бесконечном многообразии эмпирических конечных существований, то тогда первый вывод такой: вся вселенная, взятая в бесконечности своих явлений в пространстве и времени, но в совокупности их, и есть как раз единство мира.

Это на языке обыденного сознания. Даже когда задаётся философский вопрос: «Что такое всеобщее?» — в качестве ответа звучит: «Весь мир, взятый в совокупности его явлений, и есть это всеобщее». Эти ответы убийственны в своей категоричности! Но давайте присмотримся к содержанию этих «глубокомысленных» ответов. Итак, всеобщее во вселенной есть «вся совокупность явлений вселенной вместе взятых». И так-то трудно охватить определённый круг явлений, а тут — «вся вселенная», не имеющая начала и конца в пространстве и времени, да ещё должна быть принята в «совокупности всех её явлений». Допустим, что мы охватили... Мы получили всеобщее? — Мы получили бы всего лишь конечности во вселенной, конечность вселенной! Странная вещь: бесконечная совокупность конечного не даёт бесконечного, она даёт только конечное. И желая уйти от единичного за счёт складывания, мы приходим всего лишь к конечному в бесконечном, или, наоборот, к бесконечному в конечном. Странная получается вещь для математики: бесконечная совокупность конечного имеет своим результатом только конечное. В философии давно уже известен вывод, уже Кант знал, что из конечного нельзя составить и получить бесконечное.

Почитайте после этого популярные речи по философии, что даже абсолютная истина складывается из относительных истин. Но сколько ни складывай относительные истины (хоть целую вечность!), будешь вертеться в пределах относительной истины. Значит, точка зрения абсолютного релятивизма при этом никогда не покидается. Отсюда хорошо видна непригодность математического исчисления там, где должно выступить нечто вроде философского способа познания, и надо бы знать исторические способы этих форм подмены. Ведь мысль пытались исторически подменить числовым отношением очень рано, не только в школе Пифагора. Это привело к полному иносказанию: количественное отношение, математическое, всегда выступает только знаком, содержание которого остается произвольным и находящимся вне этого знака. Сфера математики (а это всё равно сфера конечного) применена в сфере бесконечного.

Поэтому такие обороты речи, как «истина складывается», обнаруживают полное философское бескультурье. Здесь чисто математические приёмы, базирующиеся на старом законе тождества, пытаются выдать за истинное — в противовес и в замену процесса.

Представьте себе нечто, находящееся в пределах конечного и действительно выходящее за пределы конечного, — оно вовсе не может быть таковым, что оно лишь складывается из конечного или многих конечных. Действительный выход за пределы конечного начинается за счёт отрицания самого конечного, да и то не всякое отрицание выходит за его пределы, потому что самый тощий, самый абстрактный момент отрицания присущ и складыванию, когда складывается конечное. Поэтому я говорю здесь об отрицании самым серьёзным образом, не как о непосредственном, абстрактном отрицании: взята единица, ещё единица, подвергли их абстрактному отрицанию в процессе непосредственного складывания и получили нечто, что теперь не имеет ни одной единицы внутри себя. Это и есть математический приём на основе абстрактного тождества А=А. Действительный же процесс отрицания всегда является опосредствованным в себе самом. Если речь идёт об отрицании конечного, то это не просто отрицание конечного и выдвижение чего-то противоположного ему, а одновременно и удержание того истинного, что было в этом конечном. Это и есть опосредствованное в себе самом отрицание. Непосредственное отрицание состоит в следующем: вот нечто ограниченное и мы почему-то не удовлетворены им. Нам хочется иного, как достичь этого? А выйти за пределы того, что нас не устраивает, перешагнуть за эту сферу и попасть туда, где нам что-то импонирует. — Ничего подобного! Таким путём наша цель не достигается. Только за счёт собственного распада того, что нас не устраивает, за счёт собственного самоотрицания и посредством выхода этого в иное мы получаем действительное что-то, что выходит за пределы, не удовлетворяющие нас.

Если мы хотим всерьёз говорить о единстве мира (а это популярный оборот речи), то в буквальном и строжайшем смысле слова единство мира — это не совокупность всех конечных состояний мира, так же как всеобщее — не совокупность всех единичных эмпирических форм наличного бытия, а это в строжайшем смысле слова отрицание всего конечного во вселенной. Теперь сопоставьте бытующий философский взгляд: «Что такое философия?» — «Это наука о мире в целом». Сказать, что есть какая-то наука о «мире в целом» — то же самое, что сказать, что эта наука — о части мира. Содержание ни на йоту от этого не меняется, исходя из того, что бесконечная совокупность конечного даёт в своем результате только конечное, а когда имеют в виду «мир в целом», то и имеют в виду всё конечное. Что всеобщее, что единство мира одинаково являются абсолютным отрицанием всего многообразия вселенной. Единство мира—прямая противоположность его многообразию.

Что там единство мира? Возьмём, например, единство человеческой природы, гораздо более ограниченный предмет по форме и по содержанию. В чём же единство человеческой природы? В том, что это «твари, ходящие на двух ногах», как говорил А.С. Пушкин? Начнём приводить другие определения — сразу попадём во все различия национальные, по историческим эпохам и ступеням общества, по расам, языку, нравам и прочее. В чём же единство человеческой природы? В названии «человек»? — Не годится! Название здесь оказывается таковым, что ровным счётом ничего не даёт по содержанию. А ведь оно же есть, единство человеческой природы! Несмотря на бесконечное многообразие даже языкового различия, люди всё равно понимают друг друга и понимают мысли друг друга. Как это объяснить? Вы думаете, общественное бытие одно и то же? У нас — социалистическое, в Америке — капиталистическое. Из различия общественного бытия с необходимостью должно следовать, что мы упорно и абсолютно должны были прийти к абсолютному непониманию, к чему и шли в эпоху Брежнева.

Когда мы ставим вопрос о единстве чего-то в какой-то ограниченной сфере, мы не можем получить на него ответ, не выходя за пределы его природы к всеобщему единству. Вульгарная форма истолкования материалистического понимания истории, которая воцарилась, делает главный акцент на исторической особенности общества: какова историческая определённость данной эпохи, таково и всё обусловленное и определяемое ею. То есть мы с необходимостью приходим к абсолютной форме релятивизма! Исторический опыт с необходимостью ведёт к этому. В пределах одной страны её опыт даёт то-то, в пределах другой — то-то, присущее этой стране. Сколько стран — столько исторических форм развития, присущих этим странам, столько исторических форм опыта. Каждое общество, каждый народ имеет исключительно свою собственную историю, которой нет больше ни у кого, идёт таким путем, который никто не проделывал и не будет проделывать. Вы встретитесь с очень серьёзной полемикой и на русской почве между западниками и славянофилами: есть ли что-нибудь единое или есть только национальное, уникальное, неповторимое у каждого народа. Проблема единства не такая простая, как кажется!

Философия начинается с того, что начинает определять, что такое единство мира. Сослаться при этом на данные какой-нибудь науки она не может. Если бы она начала это делать, она бы сразу апеллировала к тем особенным формам, которые остаются уже позади. Особенные формы связи были бы выданы за всеобщие. К чему это приводит на практике в

истории того или другого общества, мы хорошо знаем. Единство мира таково, что, к сожалению, для его определения мы не можем воспользоваться никакими данными опытных наук о природе, обществе и мышлении. Это единство таково, что всё, что говорилось о бесконечно многообразных явлениях природы, общества и мышления, всё, что говорилось об особенных формах природы, общества и мышления, — всё это никакого отношения к единству мира не имеет. А именно в этом и состоит простейшее определение бытия, ничего больше и нет в нём. Значит, сказать ли «всеобщее», сказать ли «единство мира» — всё зависит от того, для какой цели и для какого способа сознания обороты речи употребляются. В принципе это и то есть одно и то же по содержанию. Но для нас важно следующее: когда мы приходим к единству мира или к бытию, то получаем содержание, которое вообще не встречали ни в опыте, ни в искусстве, ни в религии даже. Откуда это? Вот тут-то и раздается вопль, что философия просто- напросто есть «система субъективных вымыслов». Ничего подобного!

Я бы сказал, защищая честь философии, что как раз все остальные есть «системы пустых субъективных вымыслов»!

Пусть попробуют опытные науки, вместе взятые, то конечное содержание, которым они заняты, сделать и выдать за действительно бесконечное. Если они пойдут по пути складывания относительных истин, чтобы получить абсолютную, то, кроме относительной истины, ничего не получат, всё равно будут вертеться в пределах конечной истины! Поэтому странные у нас практические затеи, которые базируются на этом складывании: на ракетах обшарить вселенную до ближайших звезд, авось там встретится что-то экстравагантное. Это складывание так и ползёт из опытной науки: «Вот у нас на Земле это одно, а если переместиться в другую точку пространственно-временной определённости вселенной, там, в другой точке, наверняка всё совершенно другое». Та же самая предпосылка, что единство мира именно складывается из данных опытных наук. Это действительно удивительные вещи: «Земля является периферией вселенной, а всё остальное за пределами её, и чем дальше, тем больше, — подлинная вселенная». Действительно, «двуногих тварей миллионы» поселились на земном шаре, а если б не здесь, а за миллион световых лет отсюда оказались на какой-то другой планете, тогда они за подлинную вселенную считали бы то, где мы сейчас пребываем?! Это нищета воображения, помимо отсутствия мысли! Странное дело: быть во вселенной и искать где-то ещё далеко вселенные! А именно это нам преподносят опытные науки.

Итак, первое впечатление таково, что то начало, с которого должна вроде начинаться философия, является просто-напросто одним лишь отрицательным определением: это ни то, ни сё и вообще неизвестно что,

просто бытие. Вспомните элеатов. Движение мысли, начиная с Парменида и вплоть до последних представителей этой школы, заключалось в том, что они, перво-наперво, разбирали всё конечное и, разбирая всё конечное, шли к мысли, что к бытию не применимо ни одно из определений конечного: множество, движение и т.д. Та определённость, которая неотделима от конечного, совершенно неприменима к бесконечному. Если мы серьёзно относимся к этим определениям конечного и бесконечного, то ведь ясно, что они противоположны друг другу, и то, что неотделимо от одного, совершенно неподходяще к другому как его противоположности. Когда способ мысли не слезает с опыта, он постоянно испытывает поползновения в этом направлении. Поскольку в опыте сознание ни с чем иным, кроме как с конечным, никогда не имеет дела, неимоверна тенденция: с параноидальной формой навязчивого представления обязательно выступает желание складывать конечное, авось придём к чему-то бесконечному.

Чтобы разобраться по существу, присмотримся, что представляет собой этот способ восхождения к философскому началу познания. Ясно, что философия — вовсе никакое не «обобщение данных опытных наук». Сколько ни обобщай, а обобщать можно по принципам абстрактного тождества, всё равно будешь вертеться в сфере ограниченного. Сколько ни складывай, всё равно попадёшь в ограниченную сферу складываемого. Допросите всё естествознание вместе взятое, оно обо всём что-нибудь расскажет, только не сможет ответить на простой вопрос: что есть свобода человека? В лучшем случае приведут бытующее определение, что «свобода — это познанная необходимость». Эта дефиниция является настоящей апологией рабства и может распространяться только в стране, где отсутствует политическая свобода и свобода мысли! Представьте себе, что собака осознала свою зависимость от хозяина, и так осознала и так возрадовалась, что стала совершенно свободною собакой! Можете трактат написать: «Процесс осознания собакой своей зависимости и необходимости этой зависимости от хозяина»! Полбеды, когда речь идёт о собаках. Представьте раба, и он великолепно осознал необходимость своего отношения к своему названию, свою необходимость раба. Притом настолько владел материалистическим пониманием истории до Маркса, что великолепно знал свою историческую необходимость раба!

Это абсолютное недоразумение, которое произошло потому, что за философию взялись обыватели, отправляясь от опытной науки, исходя из того, что всегда существует что-то вне, какой-то предмет вне сознания, что содержание всегда в себе самом расчленено, определено, за счёт этого имеет определённые связи и т.д. Именно из этого опыта черпается вся премудрость: поток сознания не может изменить предмета, предмет выступает как данное для сознания. На этом базируется вся опытная наука: «Предмет есть, его определённость есть, отношения в нём самом и другие предметные отношения есть — науке не остаётся ничего другого, кроме как познавать связь, зависимость, отношения, необходимость... Познать эту необходимость — значит стать свободным. Но, кроме зависимости, мы ничего не знаем...». Совершенно по-детски беспомощно отождествление зависимости и необходимости. Но это не одно и то же! Но если б даже этой путаницы дофилософского сознания относительно зависимости и необходимости не было, то потребовалось бы рассмотреть, что такое необходимость. А необходимость не есть от века данное А=А. Сама необходимость оказывается процессом, а раз она — процесс, то с необходимостью выступают ступеньки, формы и способы необходимости, начиная от самой поверхностной и кончая самой высокой. Я показываю источник превращения философского положения в обывательскую бессмыслицу.

Свобода состоит не в том, что я завишу от чего-то и знаю об этой зависимости, а свобода состоит в том, чтобы быть у себя самого в буквальном смысле слова! Но если уж человек не может быть исключительно у себя самого, а с необходимостью должен быть ещё и в чём-то ином по способу наличного бытия своей жизни, в таком случае, будучи в ином, он должен быть у себя самого. Иначе индивид, воображая себя чрезвычайно, даже абсолютно свободным, оказавшись в шайке политических авантюристов, добровольно подчиняется шайке, сливается с её направленностью и деятельностью и при этом воображает себя свободным, нравственным, моральным. Это обычная апология сталинского периода всех его подручных: «Таков был режим, таковы были представители власти, мы, конечно, участвовали, но оставались самими собой». Ничего подобного! Во что погрузились, в том вы и тем вы и остались! Свобода и самоотчуждение — вещи несовместимые, они исключают друг друга! Свобода есть пребывание у себя самого, а не в чём-то другом и в зависимости от другого.

А опыт нам даёт только одно: зависимость пустого сознания как tabula rasa от какого угодно жалкого существования, существующего содержания, совершенно ничтожного, совершенно превратного, но поскольку оно объективно, оно есть, а сознание может питаться лишь выжимками и жалкими отражениями этого содержания, тогда любое содержание — истина. Отсюда ещё: всякое содержание, коль оно объективно, — истинно.

— Ничего подобного! Дело в том, что вовсе не всё, что существует вне сознания, объективно, и более того, не всё то, что существует в мышлении — субъективно, но это уже выходит за пределы опытной науки! Она привыкла, что субъективное — всегда «в голове». Объективное — это вовсе не значит «вне сознания существующее» и субъективное не значит

только «в голове существующее». Можно существовать объективно, вне сознания, и быть совершенно субъективным. Скажите, дикарь объективно существует или субъективно? Любой воинствующий диаматчик скажет: «Дикарь объективен, потому что это реальность, существующая вне моего сознания». Дикарь, тем не менее, хотя и существует объективно, совершенно субъективный человек (потому что объективность и субъективность не имеют в качестве критерия определения «вне и внутри сознания»), по той простой причине, что дикарь представляет собой максимум продукта природы, обычное явление природы.

Когда говорят, что человек делает одну субъективную ошибку за другой, в чём состоит эта ошибка? В том, что у него что-то «в голове» не соответствует чему-то «вне головы»? — Ничего подобного! Всегда если «в голове» что-то есть, обязательно какой-то эквивалент, какое-то подобие имеется и «вне головы», и наоборот. Декарт, Спиноза учили, что в двух основных атрибутах субстанции — протяжении и мышлении — всегда одно и то же содержание, форма разная, а содержание одно и то же. Суть дела в том, что человек попадает в ошибку субъективности только потому, что его мысль, представление, восприятие, образ, цель соответствуют чему-то совершенно преходящему. «Вне головы» может быть совершенно что-то единичное, притом именно в единичной определённости, и «голова» старательно следует именно этому. Чем абсолютнее она будет следовать единичному и его собственной определённости, тем больше эта «голова» будет ходить на голове. Потому что даже организм природы, если и сохраняет свое наличное бытие, то только потому, что не удерживается на отношениях к единичному и особенному, на их определённости. Нам не нравится единичное, потому что мы попадаем в сферу субъективных превратностей, хотя эта единичность, субъективность существует вне сознания, вне ощущения.

[Окончание записи лекции отсутствует]

<< | >>
Источник: Линьков Е.С.. Лекции разных лет. Т.1. СПб.: ГРАНТ ПРЕСС. — 494 с.. 2012

Еще по теме ЛЕКЦИЯ ВОСЬМАЯ:

  1. (10-я ЛЕКЦИЯ) (Дата в рукописи не указана)
  2. Лекция 9 ЗАШИТА ПРАВ. ГРАЖДАНСКИЙ ПРОЦЕСС
  3. Лекция 9 Содержание и особенности трудовых отношений
  4. ЛЕКЦИЯ ВОСЬМАЯ
  5. ЛЕКЦИЯ СЕДЬМАЯ
  6. ЛЕКЦИЯ ВОСЬМАЯ
  7. ВАРИАЦИЯ ВОСЬМАЯ (quasi-фонологическая) СЛАДКОЕ БЕЗМОЛВИЕ МИРА ИЛИ АРХЕ-ЗАБВЕНИЕ
  8. ЛЕКЦИЯ 4 ИЗОБРАЖЕНИЕ И РАССКАЗ (С.Каль — В.Беньямин)
  9. Лекция 11. Классификация и типология стран мира
  10. Лекция 22. Два типа воспроизводства населения
  11. Лекция 36. Отраслевая и территориальная структурамирового хозяйства
  12. Лекция 41. Нефтяная промышленность мира
  13. Лекция 43. Мировая электроэнергетика
  14. Лекция 44. Горнодобывающая промышленность мира
  15. Лекция 48. Машиностроение мира: главные черты размещения
  16. Лекция 58. Мировой автомобильный транспорт
  17. ЛЕКЦИЯ XXVIII
  18. ЛЕКЦИЯ XXXI
  19. ГЛАВА ВОСЬМАЯ НЕПОСРЕДСТВЕННОСТЬ РЕЛИГИОЗНОГО ОПЫТА