<<
>>

МУДРОСТЬ ДЕМИУРГА

Опорой афинского полиса было сословие земледельцев. «В самом деле, — замечает Аристотель, — наилучшим классом народонаселения является класс земледельческий, поэтому и возможно бывает насаждать демократию там, где народная масса занимается земледелием пли скотоводством.
.. Имея, благодаря своим занятиям в своем распоряжении все необходимое, земледельческий класс занимается своим делом и пе стремится к делам посторонним; ему приятнее личный труд, чем занятия политикой и вопросы государственного управления, поскольку отправления магистратур не будут сопряжены с большими материальными выгодами... Доказательством этого служит то, что эта масса перепосила в старину тирапии, а в настоящее время выдерживает олигархии, лишь бы только никто по мешал ей заниматься своим делом и не отнимал от псе пичего из того, что ей припадлежпт: при этих условиях одна часть земледельческого класса быстро богатеет, а другая не испытывает пужды. ... Скотоводство стоит во мпогих отпошеппях близко к земледелию: да и для воеппой службы скотоводы оказываются по своему образу жизни, наиболее пригодными: опи полезны для нее и своим физическим закалом и тем, что могут долго оставаться под открытым пебом. Остальпые классы населения, из которых состоят прочие демократические государства, все почти уступают классам земледельческому и пастушескому. Образ жизни этих остальных классов — плохой, и ни одно из тех занятий, которыми занимается масса, состоящая из ремесленников, торговцев, подепщиков, не имеет ничего общего с добродетелью»

Деревепская добродетельная пеотесанпость и подозрительная в нравственном отпошенпп искушенность и сметливость горожанина сделались общим местом всей морализирующей литературы уже в то времена. Мудрость се- ляппна и кодекс сельской чести сформулировал еще Ге- сиод в поеме «Труды и дни»: трудись, не жалея сил, мо-

1 Политика Аристотеля / Пер.

С. Л. Жебелева. М.. 1911, с. 277—280.

лись богам о даровапии успеха, жди, пока подарит тебе мать-земля пропитание и все прочие блага, наблюдай приметы и пе рой другому яму, в которую не хотел бы угодить ты сам. Благочестие горожанина несколько иного свойства. Афппе оп, конечно, молится, но никакая мать- земля но родит ему из глины даже самого примитивного горшка, тут приходится самому двигать руками («Молись Афине, да и рукой двиган» — старинная городская мудрость), но прежде чем браться за дело, необходимо еще и пораскипуть умом, семь раз отмерить, отвесить, сосчитать. Разумеется, тот, кто первый придумал поковырять землю палкой и посадить туда собранные семена, вместо того чтобы съесть их и подыскивать другие готовыо плоды, был гениалеп, как Архимед; спору нет, и в геспо- довские и в аристотелевские времена земледельцу, чтобы прокормиться, пе приходилось дремать, по его мудрость заключалась в паблюдепии природы и в благочестивом подражании ей, а более всего — в страхе перед неурожаем: на все божья воля. Все, что наблюдал целый свой век сельский житель,— это ежегодное рождение всходов, листьев, цветов, плодов у растений, регулярное прибыва- пие приплода, шерсти, молока у скота; оп учился различать разнообразные породы, отличать лучшие сорта от худших, примечать благоприятные стечения обстоятельств и неблагоприятные. Каждого соседа он знал с рождения того и по его породе, по роду, из которого тот происходил: сын добрых родителей будет добр, сын худых — скорее всего, худ: «от худого семени не жди доброго племени» — это тоже земледельческая мудрость.

Рождение, появление на свет, произрастание и возрастание, все рождающая и рождающаяся природа, а также и порода, прирожденные свойства, определяющие собой весь дальнейший рост и поведение родившегося, называются по-гречески одним словом «фисис». Именно эта прп- рода-фисис стала предметом вппмапия первых греческих философов, которых Аристотель именовал «фисиологамп». Деревепский мудрец всегда так или иначе «крепок задним умом», он учится па опыте, поело события, все его самые продуманные действия идут вслед природо и после нее.

Но уже древпейптий греческий миф противопоставил мудрости Эппметея, «помыслу», мудрость Прометея, «промыселКогда в трагедии «Прикованный Прометей» страдающий титап перечисляет все свои благодеяния человеческому роду, он называет вперемешку и наблюдение примет и науку числа, и грамоту, и приручение скота, и гадания, и жертвоприношения, и врачевание, и обработку металлов, и строительство:

Ведь я их сделал, прежде неразумных,

Разумными и мыслить научил.

(Пер. В. О. Нилепдера и С. М. Соловьева)

И все же в «промысле» городской житель оказался несравненно быстрее селянина: и считать, и отмерять, и писать ему приходилось гораздо чаще и больше, и от «природы» он был дальше, и растягивать на год очередной урок — таков был наименьший срок земледельческой пауки: от урожая до урожая — у пего пе было ни нужды, ни возможности: горшку не нужно вызревать год, да ими и пе засеешь целое поле, чтобы летнего урожая хватило на зиму; горшечник из своей мастерской редко выглядывает наружу, чтобы вопросить небеса, будет ли дождь, а если удастся все горшки разместить пе на открытом дворе, а под навесом, то он и вовсе не взглянет на небо — ему природные приметы знать не так уж важно.

«Думают ли исследователи божеских дел, что они, познав, по каким законам происходят небесные явления, сделают, когда захотят, ветер, дождь, времена года и тому подобное, что им понадобится?» 2 — так говорит отошедший от земледелия Ксенофонт, обнаруживая тем самым полную незаинтересованность проблемами сельского хозяйства, — а сельскому жителю как бы хотелось, вероятно, если по самому взять эти божеские дела в свои руки, то хотя бы выпросить у богов милость предвидеть стихийные бедствия, как дано ему предвидеть смену времен года. Ведь сумел же первый философ Фалес, как рассказывают, предвидеть не только затмение солнца, но и богатый урожай оливок и с успехом воспользоваться этим предвидением3. Но про того же Фалеса рассказывают, что оп, засмотревшись па небо, угодил в яму, — урок всем, кто гонится за дальней мудростью, пе разумея ближних дел (Теэтет, 174 А).

Сограждане Сократа стояли па распутье: от философии мало проку, да и порядочно вреда — мудрствующие молодчики очень уж заносчивы и либо вовсе не занима-

1 Ксенофонт Афинский.

Сократическио сочипепия. М.; Л., 1935,

1 См.: Диоген Ла»ртский. О жизни, учениях я изречениях аиам»- иитых философов. М., 1979, с. 71.

ются практическими вопросами, либо обнаруживают в них такую ловкость, что заморочат и обведут вокруг пальца кого угодно. Полезна или опасна философии?

Ворчит на новые времена почтенный Демодок и все- таки тащится с сыном в город — учить его городской Софии, переплачивая деньги бывшим поденщикам и мастеровым. Величавый Иротагор обнаружил свои философские задатки перед проницательным взором Демокрита тем, что ловко и толково складывал в вязанки дрова, когда юношей работал дровоношей 5, да и сам Сократ начинал путь мудрости каменотесом по примеру и под руководством отца.

Что же это за софия, в которой малопочтенный ремесленник обогнал родовитого земледельца, к тому же хорошо образованного по моде и мерке своего круга?

«Демиург, — вещает платоновский Тимей, — взирает па неизменно сущий эйдос и пользуется им как образцом при создании любой вещи, сообщая ей соответствующий ее назначению облик и приспособленность — тогда его произведение прекрасно, если же он берет образцом уже возникшую, а следовательно, обреченную па уничтожение, вещь, его ждет неудача» (28 Л). Опыт паблюдопия за природой вещей не сулит истинного знания, пока даже в природном, рожденном и смертном, несовершенном существе мы не постигнем, не увидим его вечного и неизменного образца. О произведении ремесленника нечего и говорить — оно сделапо по образцу, который стоял перед мысленным взором создателя до и во время работы и направлял, определял все его действия.

Никогда пичего пе сотворивший своими руками по своему замыслу Диоген попрекал Платона за его идеи стола или чаши: стол я вижу, чашу я вижу, по ни «стельности», ни «чашностп» не вижу. По преданию, Платон ответил так: «Чтобы видеть стол и чашу, у тебя есть глаза, а чтобы видеть стольность и чашность, у тебя нет разума»6. Платоновский Сократ, сталкиваясь с подобной умственной слепотой своих ведущих частную жизпь (по- гречески І8*.штаі — «идиотов») собеседников, призывал па помощь сословие обслуживающих афипский народ ремесленников («демиургов», т.

е. «работающих па парод»).

«Что стоит перед глазами столяра, делающего челнок? Должно быть, нечто, отвечающее природе тканья (прирожденное для тканья)? —

Весьма вероятно. —

А если во время работы челнок расколется, то, делая новый, станет ли оп мысленно взирать па расколовшийся пли па тот образ, по которому он делал и первый челнок? —

На тот образ, — я думаю. —

Так пе вправе ли мы сказать, что этот образ и есть то. что мы называем челноком? —

Мне кажется, да. —

А посему, если пужпо сделать челнок для легкой ткани, либо для плотной, льняной, шерстяной или какой- нибудь другой, то разве пе должны все эти челноки прежде всего иметь образ челиока, а затем уже следует придать каждому изделию такую природу, какая в каждом случае годится лучше всего? —

Да, конечно». (Кратил, 389 А—С).

Какая разница между сделаппым челноком, который может видеть кто угодно, были бы глаза, и той идеей челпока, тем его эйдосом, образом, который видит умственным взором создающий его творец, — не нужно объяснять столяру, легко поймет это и гопчар, вспомнив про свою работу, и кузнец, и художник, и поэт. Ум демиурга заполпен образами его будущих творений; разумеется, образы эти столь совершенны и прекрасны, какими, может быть, пикогда пе бывают творения человеческих рук, образы эти пе подпластпы времени, обстоятельствам. Неудача в работе — челнок раскололся, а образ челпока. его эйдос, сияет в уме неуязвимым совершенством, безупречной добротпостью, которая, как и граждапская доблесть, именуется одним и тем же греческим словом «аретэ» (арегг;). Вы ищете совершенной добродетели, вы находите примеры доблестпых по природе своей мужей, но самую совершенную доблесть вы отыщете там же, гдо и самый добротный челнок — в умственном образе доблести. Ни один муж пе без упрека, по тем не меньшим совершенством сияет безупречный образ доблести, ее эйдос. — Что же, юноша, намереваясь стать доблестным мужем, будешь ты взирать па пример Пе- рикла или своего отца? Или ты будешь подражать Гектору, Ахиллу, Агамемнопу? Упаси тебя бог повторять каждый их шаг, — подражая доблестным мужам, сравнивай их доблести с эйдосом доблести самой по себе: этот эйдос укажет тебе, чему следует, а чему по следует подражать в этих великих примерах.

— Ну что, дорогие собеседники, вы ужо видите столь- пость и чашность или еще пе слишком яспо? Среди вас нет демиургов, по среди вас, кажется, есть влюбленные или те, кто когда-то любил.

Вот Крнтобул — у него на устах вечпо имя Клипия; когда ты перестанешь помнить о Клпнии, Критобул? — «Л если я не произпошу его имени, неужели ты думаешь, что я хоті, сколько-нибудь меньше помпю о нем? Разве ты не знаешь, что я ношу в душе его образ настолько яспый, что если бы я обладал талантом скульптора или живописца, я по этому образу сделал бы подобие его ничуть не хуже, чем если бы смотрел па пего самого»в. Этот образ вселился к тебе в душу, когда К линий был еще школьником, — посмотри, влюблеппый. педь возлюбленный твой уже стареет, а стареет ли образ его? — Нет образ любви все так же юн и прекрасен. — Если вы будете любить мудрость так же, как вы любите своих красавцев, вы будете носить в душе ее нестареющий образ, вы увидите в душе своей ясно и отчетливо любой эйдос, какой захотите постичь — поймать, догнать. Есть среди вас страстные охотники? Вообще, припомните состояние страстной устремленности — оно тоже вызывает в душе ясный и неизгладимый образ предмета страсти. Влюбленпые, охотпики, мы видим эйдосы и гоняемся за ними, но мы пе умеем их постичь. Кто пе рожден скульптором или живописцем, тому приходится молчать о своей страсти, ибо какими словами можно выразить этот эйдос? А ведь носить в душе образ страстно желаемого — далеко пе такое блаженство, как обладать желаппым. Спросите Критобула, радует ли его вид Кли- пиева образа так же, как вид самого Клипия? — Нот, Сократ, «вид образа пе доставляет наслаждения, а вселяет тоску». Пусть мы и вызвали в душе образ добродетели, ее эйдос, но пока мы пе овладели им, не постигли его, мы будем мучиться и тосковать. — А недаром я не только сып каменотеса, — смеется Сократ, — я еще и сын повитухи. Ваша душа полна и обременепа, я помогу вам разрешиться от бремени, вывести наружу то, чем безотчетно мучится дутпа, выразить это в отчетливом слове, в логосе. Эйдос —бремя, логос — разрешение. Здесь мне не помогут, пожалуй, ни влюбленпые, ни охотники. Страсть не очень способна разбираться в своих причинах

• К с єно фонт Афинский. Сократпчсскио сочи пения, с. 222. г» Я

и побуждениях. Здесь мне опять-таки требуется помощь демиургов.

Как говорится у Гесиода?

Самонадеянно скажет ндон: «Сколочу-ка телегу!»

Но ведь в телеге-то сотня частей! Иль но знает он, дурень7.

Образ телеги, по которому будет сколачивать ее мастер, тоже имеет сотню частей, или достаточно представить себе колеса, оси, кузов, поручни, ярмо и перечислить их, отвечая па вопрос, что есть повозка? — ведь образ и есть то, что мы называем повозкой, как было сказано выше, когда речь шла об образе челнока. Дли ответа на вопрос, что есть телега, может быть, и достаточно перечислить несколько основных частей, но чтобы сделать повозку, этого, разумеется, мало. Но то, что имеет пусть не сотню, а даже только десять частей, две части, будет ли это эйдос телеги или это будет уже ее логос? Ведь число мы постигаем счетом, а счет — логос.

Эйдос, этот идеальный образ, совершеппый образец, истинный лик любой вещи, неизменный и вечный, становится в центр внимания классической греческой философии, но у разных философов он приобретает своп черты и свое назначение. Первым заговорил об эпдосах, как теперь считается, Демокрит, называвший «видами», или «луками», свои атомы. Предположив существование атомов, неделимых и отдельных частиц, Демокрит внес возможность раз-личения в темпую и безвидную массу единого сплошного бытия. Первые философы стремились разглядеть за видимым разнообразием вещей их единую общую природу, настаивая па том, что многообразие и хрупкая изменчивость — иллюзия, видимость, истинная же природа неизменна и едина для множества вещей. Один ли у вещей общий корень или таких корней несколько, об этом философы спорили, по так пли иначе предпочитали сводить все многообразие вещей к наименьшему числу корней.

Сколько корней и в каком сочетании составляют истинную природу той или иной вещи и всех вещей в целом, на этот вопрос ответить должен был логос. Но если у всех вещей единая силошпая основа или четыре-пять единых сплошных основ, то как из них складываются вещи? Основы делимы, по до какого предела? Отдельные

1 Гссиод. Работы н дии, 455—456/ Нор. В. В. Вересаева; Ср.: Теэтет, 207A. i»i

определенные вещи нельзя сложить из беспредельно делимых частей — какой-то конец делимости должен быть, только он и сможет стать началом складывания вещей из общих основ. Вещи различны но своему складу, логосу, а начала у всех вещей одни и те же. А те первые, неделимые начала, атомы, имеют свой склад, свой логос? Нет, пе имеют, если не имеют отдельных частой. Но чтобы эти отдельные неделимые части можпо было сосчитать, их необходимо различить внутри вещи, в логосе ее склада, состава. Атомы должны быть раз-личны, должны от-лнчаться видом, каждый атом выделяется в логосе вещи как отдельно различимый лик, эйдос. Каждый атом имеет свою физиономию, свой лик, и поскольку этот лик есть лик атома, то он тоже есть атом, неделимое, следовательно, эйдос неделим — если это эйдос атома. Неделимое не имеет логоса, эйдос атома, таким образом, вно логоса. Так попял Демокрита Платон.

Но если различительное зрение схватывает индивидуальный облик помимо логоса, если созерцапио эйдоса ни требует отчета, как теперь сказали бы, дискурсии, то и образ телеги не складывается ни из ста, ни из десяти частей: пусть недостает двух колес, или поручней, или ярма, мы скажем, что у этой телеги нет колес, пет ярма или поручней, — как и когда мы узпаем, что перед нами телега? Мы сравниваем то, что видим глазами, с тем эйдо- сом телеги, который стоит перед нашим мысленным взором. Эйдос каждой вещи — это ее неделимое единое существо. Телега может делиться на конструктивные детали, а может разбиться на отнюдь не конструктивные обломки, но пи в разобранном виде, ни в сломанном она пе будет телегой как опа есть сама по себе. Идеально добротная телега, цельная, закопченная/ совершенная, т. е. образ телеги как таковой и образец всех возможных телег, эйдос телеги как ее отличительная сущность неделим и постигается помимо отчета. Вещи складываются из атомов, как слова складываются из букв: перемена самих букв или даже только их порядка, числа, расположения дает новое слово. Так рассуждали атомисты и до и после Платона. Как раз сочетание букв пе составляет написанного или произнесенного через их посредничество слова. Слово «телега» отличается от слова «челнок» не по виду, числу или порядку букв, а как имя тележной сущности от имени сущности челночной; имя Сократа отличается от имени Теэтета как две неделимые идеи, а не как два членораздельных логоса. Атом есть эйдос. — гово- рил Демокрит. Эйдос есть атом — говорит Платон, —как атом эйдос не нмеет логоса.

Однако между Демокритом и Платоном стоит Сократ, для которого эйдос был не столько отличительный вид, сколько добротный образец. Эидос-лпк устанавливал от- иошеиия между вещами, отличал одну вещь от другой, эйдос-образец ставил вопрос о соотношении между ликом и вещью, между образцом и копией, а отношение — это опять-таки логос. Если нельзя выразить эйдос, то как выразить логос между эйдосом и вещыо?

У эйдоса пет логоса, но у эйдоса есть имя. Как это понять? Еще раз обратимся к помощи демиургов.

В диалоге «Кратил» собеседники ие решаются повторять за Гіротагором, что мера всех вещей — человек, что какой кому вещь кажется, такова она и есть для пего, равно как н согласиться в том, что все вещи для всех сразу и всегда одинаковы.

«Итак, — заключает Сократ, если не все сразу одинаково для всех и всегда и если не особо для каждого существует каждая вещь, то ясно, что сами вещи имеют некую собственную устойчивую сущность, безотносительно к нам и независимо от нас, и пе по прихоти нашего воображения их влечет то туда, то сюда, но они возникают сами ио себе, соответственно своей сущности.

Гермогеи. Я полагаю, Сократ, так опо и есть.

Сократ. Тогда, может быть, сами они возникли таким образом, а вот действия их происходят иным способом? Или и сами они представляют собою один какой-то вид вещей, эти действия?

1'ермоген. Ну конечно же, и они сами.

Сократ. В таком случае и действия производятся в соответствии со своей собственной природой, а пе согласно нашему мнению. Например, если бы мы взялись какую-либо вещь разрезать, то следует это делать так, как пам заблагорассудится и с помощью того предмета, какой мы вздумаем для этого выбрать? ИЛИ ТОЛЬКО В ТОМ случае, если мы пожелаем разрезать вещь в соответствии с природой разрезания, т. е. в соответствии с тем, как надо резать и подвергаться разрезанию, н с помощью того орудия, какое для этого прирождено, — только тогда мы сможем эту вещь разрезать- и у нас что-то получится, и мы поступим правильно? И с другой стороны, если мы будем действовать против природы, то совершим ошибку и ничего пе добьемоя?

с.1

Гермоген. Я думаю, ато так.

Сократ. Следовательно, и если мы возьмемся что- либо сжечь, то не всякое мнение нам здесь поможет, но только правильное? Последнее же состоит в том, как и с помощью чего нужно сжигать или подвергаться сжиганию исходя из природы этого действия?

Г е р м о г е н. Это так.

Сократ. Значит, и со всем остальным дело обстоит так же?

Г е р м о г е н. Разумеется.

Сократ. А говорить — пе есть ли одно из действий?

Гермоген. Да.

Сократ. В таком случае, если кому-то покажется нужным что-то сказать, то пусть так и говорит, и это будет правильно? Или же если он станет говорить так, как нужно сказать или должно быть сказано в соответствии с природой этого действия и с помощью того, что для этого природой предназначено, то тогда лишь у пего это получится п оп сумеет что-то сказать, а в противном случав совершит ошибку и ничего не добьется?

Гермоген. По-моему, дело обстоит так, как ты говоришь.

Сократ. А давать имена — не входит ли это как часть в нашу речь? Ведь те, кто дает имена, так или иначо говорят какие-то слова.

Гермоген. Верно.

Сократ. Следовательно, и давать имена тоже есть некое действие, коль скоро говорить было действием по отношению к вещам?

Гермоген. Да.

Сократ. Эти действия, как мы уже выяснили, существуют безотносительно к нам и имеют какую-то свою особую природу?

Гермоген. Это верно.

Сократ. В таком случае и давать имена нужно так, как в соответствии с природой следует давать и получать имена, и с помощью того, что для этого прирождепо, а не так, как нам заблагорассудится, если, конечно, мы хотим, чтобы это согласовалось с нашим прежним рассуждением? И тогда у нас что-то получится, и мы сумеем дать имя, в противном же случае — пет?

Г е р м о г е п. ГІо-моему, это так.

Сократ. А скажи, то, что нужно разрезать, нужпо, как мы говорим, чем-то разрезать?

Гермоген. Да.

Сократ. А что нужно ткать, нужно чем-то ткать? И что нужно сверлить, нужно тоже чем-то сверлить?

Г е р м о г е п. Разумеется.

Сократ. И что пужно пазывать, получается, нужпо также чем-то назвать?

Ге рмо ге п. Это так.

Сократ. А что же это такое, чем пужно сверлить?

Гермогеп. Сверло.

Сократ. А чем ткать?

Гермогеп. Челнок.

Сократ. А чем называть?

Гермогеп. Имя.

Сократ. Прекраспо. Следовательно, имя есть какое-то орудие?

Гермогеп. Верно.

Сократ. Так вот если бы я спросил тебя, что за орудие — челнок? Не то ли, чем ткут?

Гермоген. Да.

Сократ. А что мы делаем, когда ткем? Не распределяем ли мы уток по основе?

Гермоген. Да.

Сократ. Тогда и о сверле ты можешь так же сказать, и обо всем другом?

Гермоген. Разумеется.

Сократ. В таком случае и об имени можно так же сказать. Коль скоро имя есть некое орудие, то что мы делаем, давая имена?

Гермогеп. Не могу сказать.

Сократ. Может быть, мы учим друг друга и распределяем вещи соответствеппо способу их существования?

Гермогеп. Верно.

Сократ. Выходит, имя есть некое орудие обучения и распределения сущностей, как, скажем, челпок — орудие распределения нити?

Гермогеп. Да». (Кратил. 280 D—288 С).

Итак, пусть для одпого отдельного эйдоса пет логоса, но где эйдосов больше одпого, там уже логос уместеп и необходим. Орудием распознавания эйдосов внутри логоса служит имя, представитель и заместитель певыразимого эйдоса внутри рассуждения и высказывания. Но какие, если можно так сказать, у имепи полномочия представлять эйдос? Какая связь между именем и эйдосом? Каков, паконец, эйдос самого пмепи?

г.я «Сократ. Кто отыскал для каждого дела прирожденное орудие, тот должен передать его в том, из чего он создаот изделие, не такое, какое он захочет, а прирожденное. И в каждом случае, как видно, должно уметь вложить в железо прирожденное сверло.

Гермоген. Верно.

Сократ. И в дерево вкладывать каждый раз прирожденный челнок?

Гермоген. Это так.

Сократ. Ведь для каждого вида ткани, вероятпо, от природы был свой челнок, и так по всем прочем.

Гермоген. Да.

Сократ. Таким образом, бесценнейший мой, законодатель, о котором мы говорили, тоже должен уметь вкладывать в звуки и слоги имя, причем в каждом случае прирожденное. Создавая и устанавливая всякие имепа, он должен также взирать па то, что есть имя как таковое, коль скоро он собирается стать полповластпым учредителем имеп. И если пе каждый законодатель вкладывает имя в одпп и те же слоги, это не должно у пас. вызывать недоумения. Ведь и пе всякий кузнец вкладывает одно и то же орудне в одно и то же железо: он делает одно и то же орудие для одной и той же цели и пока оп воссоздает один и тот же образ, пусть в другом железе, это орудие будет правильным, сделает его кто-то здесь пли у варваров. Так?

Гермоген. Разумеется». (Кратпл, 389 С—390 Л).

Итак, эйдос орудия определяется целью, причем определяется через отношение прнрождепностп. Дело создателя — отыскать природу челпока. По какая может быть природа у челнока? Где, на каких деревьях растут ткацкие челпоки? Из каких рудников выкапывают сверла? Что значит это выражение «прирожденное орудие»? Природы у челнока, разумеется, никакой пет. Но вид челнока, его эйдос, имеет над всеми возможпымп челноками этого вида такую же власть, как и порода дерева — над всеми возможными деревьями этой породы. Дерево вырастет той породы, какой породы семя упало в землю, земля выведет эту породу на свет божий и дерево не преступит меры своей породы, как по преступит меры сам Громовержец. А челнок — это хрупкое орудие в руках мастера — преступит меру своего образа десять и десять десятков раз, если не будот демиург придавать ему замысленпый образ твердой и верной рукой. Кто же заговорил о природе в мастерской демиурга? Если верить иамяти Ксенофонта, то Сократ пе интересовался природой. Здесь от имени Сократа говорит автор одного из диалогов платоновского корпуса. «Кратил» не всегда удостаивался чести быть приписанным Большому Платону. Но о природной породе вещей много и настойчиво говорит и автор «Тимея» — кого же нам почитать Великим Платоном, если пе его! Для демиурга словосочетание «природный челнок» звучит странновато, но в устах высокородного аристократа, отпрыска аттических царей п потомка мудрейшего из эллинских мудрецов, это — вполне естественная оговорка, вызванная не менее законным интересом.

Сократ тащит своих жаждущих мудрости слушателей в мастерскую — оп происходит оттуда, оп там вырос, он сам работал п знает цену мастерству, а более того, знает заботы мастера. Для широко образованного аристократа поначалу занятпо посетить убогое обиталище демиурга, присмотреться к его работе, подумать, постичь смысл его искусства гораздо глубже, чем способен это сделать сам демиург с его узким горизонтом, — все это благородному гражданину не возбраняется, по ведь пе собирается же оп сам садиться рядом с ремесленником и работать, чтобы создать по бессмертному и совершенному эйдосу челпока несовершенный и недолговечный деревянный челнок. А как мастеру сделать челнок, если в голове у него лишь единый и неделимый эйдос, пе имеющий пи частей, пи выражения? Ведь с чего-то надо начать. Телегу не сделаешь всю сразу — надо заготовить для начала эти пресловутые сто частей! Демиург справится со своим делом, оп работал до Платопа и даже до Господа с Гомером. А как быть государственному мужу, вознамерившемуся получить через философию эйдос истинной и совершенной добродетели? Прирожденную добродетель он видел мпого раз и готов подражать ей, как подражает скульптор модели, сын — отцу, а демиург — совершенному эйдосу. Но добродетель не родится без примеси пороков, как не родится в руднике не только готовое сверло, но даже и чистый металл. Над совершенствованием добродетели тоже приходится поработать, по как? Неужели такой заманчивый яркий образ, обещанный Сократом, оборачивается смутным спом?

65

5 Т. В. Васильева

Не под сводами темпой, теспой и душной мастерской, не у горшечников пли плотников, даже не у каменотесов следует учиться благу и добродетели, говорит Платон.

Мастерская недалеко ушла от первобытной пещеры, да п вся эта жизнь в трудах, заботах н борьбе но подобна ли жалкому существованию прикованных в рудниках рабов! Прежде всего надо выйти из пещеры, совлечь с себя оковы, отвлечься от принижающего несовершенства повседневности, истинная мудрость —в отвлечении (Государство, VI, 505 А—VII. 517 С). Среди демокритовских атомов, кажется, ни один не был лучше другого, они были разполикп, но равноправны. Платон дает понять, что эйдосы не равны по своей породе и есть высший эйдос, сияющий, как солнце, а все прочие постепенно происходит от него и ему подвластны, подчинены. Зовет Платон пещерных обитателей на свет солнца, а попадают они на царский двор. Много СИЯНИЯ И блеска па царском дворе, красиво его зрелище, особенно красиво, наверное, если глядеть с высоты царского трона, а если тебе по рождению твоему, по прпродпой твоей породе, достался эйдос пусть не с самого ппза великолепной ппрамиды, а хотя бы из середины — не тяжело ли тебе такое великолепно?

Платоп понимает, конечно, что тяжело, да он и не предлагает никому становиться в основапие пирамиды и не собирается сам садиться сверху — здесь, в этом мире, ничего этого не нужно, здесь философу вообще нечего делать, а там, куда оп тебя зовет, в мире отвлечений, там и свинец пе тяжелее пушипки. Добродетель — здесь? Добродетель здесь осуждается в судах, продается в рабство. «Поэтому-то и следует пытаться как можно скорее убежать отсюда — туда. Бегство это — посильное уподобление богу, а уподобиться богу — значит стать разумно справедливым и разумно благочестивым... знание этого есть мудрость и настоящая добродетель, а пезнание — невежество и явное зло» (Теэтет, 176А—С). Отвлечение от повседпевпости само собой переходит в отвлечение от жизпн вообще.

Солнцу сказавши «прости», Клеомброт амбракиец внезапно Кинулся вина со степы прямо в Аид. Оп не знал

Горя такого, что смерти желать бы его заставляло: Только Платона прочел оп диалог о душе®.

Эта колкая эпиграмма отмечает пе только глупость Клеомброта, но и малый запас жизнеутверждения в философии Платона. Узревшему солпцеподобное сияние вер- ховпоіі идеи рискован путь обратно в пещеру — так говорит Платон. А нельзя ли принести в пещеру хоть сколько-нибудь света от того бесконечно сияющего солнца? Тогда можно будет хорошо жить, успешно работать и не торопиться «туда», бросаясь со стены вниз головой. Хорошо жить, успешно работать — это одно, а ведать истину — совсем другое. Стремление осветить жизнь светом философской мудрости руководило Аристотелем. Он первым начал различать в картине мира существенные н случайные черты. А если стереть случайные черты, то прекрасные образы совершенных эйдосов можно увидеть и в этом мире.

Сын потомственного врача, в былые времена непременно унаследовавший бы это древнейшее и почтеннейшее из искусств, Аристотель, как никто, знает силу природы в человеке и в каждом живом существе, по, именно зная природу, он не слишком склонен преувеличивать значение породы. Природа достаточно хорошо заботится о каждом своем порождении и у пего есть все, что ему нужно; наблюдать природу — это наблюдать природу, а то, что есть дело рук человеческих, есть произведение искусства, имеющее пное происхождение и бытие.

Порода от породы отличается эйдосом, обликом: как среди произведений ремесла бывают вещи созданные по одному образцу, это вещи одного облика, вида пли один вид вещей, так и существа одной породы составляют один вид существ. Все существующее можно поделить па виды, а один челнок того или иного вида, как и дерево той или другой породы, уже нельзя поделить так, чтобы сохранился в целости его вид — эти отдельно существующие вещи того пли иного вида можно принять за неделимое, за начало разделения и различения видов, но эта отдельная вещь пе есть весь свой вид, она только «атом» своего вида, по-русски — «неделимое», по-ла- тыпя — «индивидуум». Но если атом не весь свой вид, то, значит, он часть своего вида? Эйдос, таким образом, получает состав и логос? Но ведь вид не сумма индивидуумов п не накрывающий их общий парус, и не присутствующий повсюду один единый день (Пармеппд, 131 В). Как же выразить соотношение атома и эйдоса теперь, когда онп перестали быть одним и тем же?

67

5» Атомы, индивидуумы того или иного вида можно зачислить в их вид как в один общпй призыв, как, скажем, граждане того или ипого сословия, того или иного возраста, того или иного имущественного состояния зачисля- ются в один воинский призыв, предписывающий тот или иной вид вооружения, ту или иную стратегическую функцию. Каким образом вид, включающий в себя множество атомов, не делится па эти атомы как на части? Но ведь воинский призыв призывает тоже множество вопнов, по воппы пе составляют частей призыва. Воины —атомы, составляющие войско, а призыв складывается не из воинов, а из их апкетных данных: возраст, имущественный ценз, место рождения, национальность, прописка и т. п. По- латынп воинский призыв назывался «классис», отсюда и произошло слово «класс», как и понятие классификации. Греческое слово «категория» представляет собой также метафору из области гражданской жизпп, если пе вполне аналогичную «классу», то очень близкую. В судах «категориями» или «категоремами» назывались обвинения по той или иной статье закона, т. е., как и «класс», «категория» была результатом проведенной по тем пли иным признакам классификации. И «класс» — это громогласный публичный призыв, и «категория» — это публичное гласное обвинение, и то и другое требуют приведения оснований, закоипого определения. Для зачисления вещи в тот пли иной «вид» тоже нужно изложить основания; изложение оснований есть логос. Отношение атома к виду есть логос, по это не логос математического измерения состава, а логос категорического высказывания, законного определения.

Итак, отдельная вещь как атом, индивидуум логоса не имеет, он не может ни для чего иного быть «категоре- мой», платоновский девиз «атомон — алогон» («неделимые вне определения») сохраняет свою силу и для Аристотеля (Категории, II, I В 6 сл.). Но вид, эйдос, уже не есть атом; как категория эйдос не только допускает для себя логос, по и непременно в логосе нуждается.

Призывы, классы, категории могут обнимать большее число граждан или меньшее, в зависимости от того, какие признаки будут приниматься во внимание, так и виды могут быть видами большого числа атомов или меньшего. Наиболее крупные виды можно уже называть родами, в роды индивидуумы призываются уже не поодиночке, а целыми видами. Основания для зачислення в род, как и для зачисления в вид, дает все тот же логос, только перед логосом — призывом в род уже вид будет выступать как единый и неделимый предмет определения.

Так, если кто-то выкрикнет на площади: стройтесь по шеренгам, челноки, сверла, кратеры, амфоры, — выстроятся четыре шеренги, а если потом будет дана новая команда: построґітесь отдельно, орудия и сосуды, — на площади останутся только две шеренги, зато более крупные, в которые войдут по две прежних. Челноки и сверла, амфоры и кратеры легко различаются по виду на глаз, а как быть с добродетелями? Точно так же: определив видовые признаки справедливости, благоразумия, мужества и тому подобного, выстроить видовые шеренги, затем, объединив их все в одну родовую, сложить признаки отдельных видов вместе? Тогда получится, что добродетель будет складываться из мужества, благоразумия, справедливости и всего остального; кто обладает всемп этими анкетными данными, тот и будет добродетелен? Л разве чтобы быть орудием, нужно быть сразу н сверлом, и челноком, и секирой, и всяким другим видом орудий? Кажется, достаточно быть чем-то одппм из перечисленного, чтобы быть призванным в род орудий. Так же и с добродетелью: достаточно обладать одной из видовых добродетелей, чтобы быть причисленным к роду добродетельных. Все решает определепие.

Но если определенно способно сделать человека добродетельным, то почему же оно не способно сделать человеком двуногого и бесперого петуха? Что же делает челнок челноком, а человека — человеком? Может быть, людьми и добродетельными людьми все-таки родятся, да и челноки имеют прирожденный вид, как утверждал автор «Кратпла»?

У демиурга перед умственным взором образ челнока. А у пахаря есть ли перед взором образ всходов? Есть ли у пастыря перед взором образ овцы? Пахарь и пастырь имеют дело с природой, она дана им, опп ее не делали. Когда мастер берется за изготовление челнока, оп держит в руках кусок дерева — это дерево он тоже пе делал, опо для пего как бы природа, он должен придать этой природе породу, придать этой древесине («материи» по- латыни) вид челпока, его форму. Значит, у овцы — природа, «фисис», а у челнока — форма, «эйдос»? — Получается, так. Тогда отличием деревяпного коня будетэйдос, а живого — фисис. Деревяпный копь от деревяппого челпока отличается эйдосом, но ведь и живой копь отличается от живого барапа — эйдосом, видом, формой частей и целого. Живая плоть для живого копя такая же древесина, материя, как дерево для копя деревянного. Только живая плоть — это природа, со никто пе делал, а разве дерево — пе природа? Кто делал древесину? Материя есть фисис вещи. Древесину не делал никто, по из растущего дерева не сделаешь челнок. Надо уничтожить дерево, выстругать из него брусок древесины — для челнока или несколько досок — для копя, или сотню разнообразных частей — для телеги. Значит, брусок, доска, ось, колесо, кузов тоже имеют свой эйдос? Да, строгавший доску де- ревообработчик тоже имел перед глазами какой-то эйдос. Эйдос чего? доски пли копя? или, быть может, чего-то еще, что можно сделать из этой доскп? Разумеется, обрабатывая доску, мастер должен представлять, что можно будет сделать из этой доски — «динамис» доски, и для чего именно готовит он эту доску — ее «телос». Так же и деревянный конь по-разному будет выглядеть, будет ли он сделан как украшение для крыши дома — «конек» пли для корабельного носа, или, наконец, как укрытие ахейского отряда, как зпаменитый «троянский коны». Тот же трояпскпй копь имел бы иной вид, если бы он был сделан не из дерева, но из меди. Итак, форма, эйдос, сообразуется с возможностями материала и целевым предназначением вещи.

Выходит, в голове у демиурга вовсе не тот сияющий совершенством облик создаваемого творения, какой томит тоской влюбленного или охотника, а распадающийся на представления о возможностях и цели ряд рациональных соображений? Так ведь соображения возможностей землп п целей урожая знакомы и пахарю, чем же умнее пахаря демиург? Аристотель, как мы видели, тоже не жаловал сословие демиургов. Аристократ среди врачей и врач аристократов, отец Аристотеля оставил ему в наследство почтение к «эмпирии» — опыту наблюдений, примет и классификации — мудрость, известную еще и Гесподу, развитую затем Гиппократом и его последователями.

Сократ принес в философию свою мудрость демиурга — мудрость творца, высекающего из камня сколок с идеального образца. Философы до Сократа поделили мир на истину и призрак, изменчивое и ощутимое сочли иллюзией, истину стали искать за ощущениями в построениях разума, полагая, что мысль затем и существует, чтобы открыть истинное бытие. Под личиной вещи скрывается се природа, сверху — разнообразие вещей, глубже — единообразие «стихий» — основных коренных элементов. Сократ впервые открыл для философии новый мир, — мир населен пой образами души, мир «эйдосов», идей, мир «пдеальноїр»— и первый указал на то, что образ вещи в душе пе только след произведенного впечатления, но и образец для произведения новых вещей. Вот почему он слова не мог сказать, пе поминая демиургов. Сократ открыл философскому языку эту область аналогий и метафор, которой он пользуется и которой еще не исчерпал и по сей день. До пего областью аналогий были природ- пые, родовые пли политические связи. Сократ открыл для философского языка область творческой деятельности человека.

Не только иной мир аналогий, но и новая постановка вопросов пришли в философию вместе с мудростью демиурга. До сих пор вопрос ставился о причине рождения, об источниках произрастания, о прародителях, о подателях благ, о началах и распорядках. Об исходном материале и предвзятом образце учит мудрость демиурга. Деятельность демиурга немыслима и бессмысленна вне осознанной цели, которая порой есть всего лишь следующий этап производства: дерево рубят, чтобы добыть древесину, древесину обрабатывают, чтобы паделать заготовок, из заготовок делают детали будущей сборки, собран-. ное изделие может оказаться лишь орудием в другом производстве — последовательность операций, иерархия целей — забота демиурга.

Как вещи попадают в душу, об этом думалп п до Сократа, переход от вещи к идее — дорога проторенная, а переход от идеи к вещи знаком демиургу, как никому.

«Этот строй, один и тот же для всех вещей, не создал никто из богов пли людей, но был всегда и есть и будет вечно-живой огонь, воспламеняющийся определеппымп мерами и угасающий определенными мерами»9. В этом фрагменте можно видеть кульминацию досократовской философии природных стихий. Философия нужна не оторвавшемуся еще от земли человеку как дар предвидения: действия Гомеровых богов непредсказуемы, это прихоть похуже человеческой, ибо на человеческую прпхоть всегда находится какая-нибудь нужда, а блаженно-беспечальные боги ни в чем пе нуждаются. Философы начали учить о мере, которой пе преступит пи человек, ни бог. Сам космос — порядок, продолженный порядок природных явлений, смены времен года, оргапическпх циклов, обращения небесных светил и тому подобпого. *Какпе необходимости правят миром» — так формулирует вопрос о космосе Ксенофонт (Воспоминания о Сократе, I, 1, 11). Главное достижение космологии — предвидение. Сократовский демиург предвидит иначе, чем Фалес, который • Гераклит, фрогм. В 30 / Пер. С.Н.Трубецкого.

познал необходимости пебесных явлений; демиург предвидит постольку, поскольку он свободный творец и создание свое уже видел до начала работы ясно н четко до последней черточки. Зная цепу четкости замысла и совершенству работы, он не мыслит совершенство окружающего мира вне искусства творца (I, 4, 2—18).

Еслн бы Сократ не был демиургом и сыном демиурга, он учил бы иначе? И если бы не были Платон и Аристотель наследниками сократовской мудрости, возможно они нашли бы для философии какой-то иной язык? Явно или неявно, осознанно ИЛИ неосознанно мерой всех вещей стала для этих трех великих философов созидательная деятельность человека, а не естественный и данный человеку независимо от его воли и активности ритм природных процессов; это, разумеется, не исторический казус, а требование жизни, отклик философии на быстрое развитие техники и пауки в современном ей мире. Профессиональное искусство п научное знание, «техне» И «Э1Ш- стеме», обсуждаются в философии теперь неотрывно одно от другого, а зачастую и как прямые синонимы, все чаще в этот же сипонпмпческий ряд включается и «София» Ремесленник и прежде считался божествсппым мудрецом, когда за его искусством подозревали ведовскую или колдовскую силу; теперь божественная софия украсила себя атрибутами ремесленного мастерства: безупречное совершенство избранного образца, точность исполнения, добротность произведения. Философия заговорила языком мастерских, потому что те вопросы, которые она теперь ставпла и решала, в конечном счете именно из мастерской вели свое происхождение и очень далекая цель ее тогдашней работы, пикому еще в те времена и не видная, тоже помещалась в мастерской, неузнаваемо изменившейся и меняющейся, но верной своему «эйдосу», если видеть в нем черты созидапия, преобразования природы, планомерной и целесообразной деятельности.

<< | >>
Источник: Варильоэд Т. В.. Афинская школа философии, М.; Наука 160 c., (Серия «Из истории мировой культуры»).. 1985

Еще по теме МУДРОСТЬ ДЕМИУРГА:

  1. Сократ
  2. ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ К ТОМАМ 3(1) И 3(2)
  3. VI. МАКРОКОСМ И МИКРОКОСМ
  4. § 1. Генезис метафизики сверхсущего и трансцендентного начала в античности
  5. КОММЕНТАРИИ
  6. ПРЕДИСЛОВИЕ
  7. Соперники в любви
  8. ЧТО ЕСТЬ ЧТО?
  9. МУДРОСТЬ ДЕМИУРГА
  10. ПЛАТОН - СОПЕРНИК ГОМЕРА
  11. 9. Игры с Люцифером
  12. Представления о природе до Эриугены
  13. Лекция 4. Божественность и самоубийство: "тайна вулкана, тайна мятежа"
  14. эпоха комментариев
  15. ГЕОГРАФИЯ
  16. Учение мужей апостольских и их ближайших преемников о воспитании