<<
>>

Этапы полемики.

Вот уже 100 лет психоанализ самим фактом своего существования бросает вызов нашим обычным представлениям о науке и познании, заставляя предположить, что здесь мы имеем дело с совершенно особым феноменом.
Тем не менее, в течение долгого времени главная канва спора о природе психоанализа определялась противостоянием давно сложившихся философских позиций — позитивистской (в той ее форме, которая господствовала в соответствующий момент) и феноменолого-герменевтической. По сути своей эта оппозиция восходила к спору «объясняющих» и «понимающих» стратегий, противопоставленных неокантианством в науках о природе и науках о духе. (Заметим, кстати, что с этим противопоставлением в свое время полемизировал сам Фрейд.)

Если мы воспользуемся критериями научности, предложенными в рамках одной из наиболее «жестких» версий методологического позитивизма, — критериями верификационизма, то мы обнаружим, что к собственно науке можно будет отнести лишь немногие дисциплины, и уж точно психоанализ в их число не попадет301. Да и вряд ли с этой точки зрения вообще можно говорить о познании бессознательного — скажем, логики сновидений или смысла слов: речь ведь идет скорее об изобретении такой логики и такого смысла, а это изобретение подчиняется прежде всего эстетическим, а не собственно познавательным критериям (такова позиция Л. Витгенштейна).

Однако неудачи разнообразных попыток применить позитивистские критерии к психоаналитическому знанию не отпугивали исследователей. По-видимому, в самих этих попытках как таковых содержалось нечто положительное, конструктивное. К. Поппер был поражен тем, с какой легкостью психоаналитическая теория находит себе подтверждения302. Причем нередко оказывалось, что ее «подтверждают» прямо противоположные способы поведения. Более того, подчеркивал Поппер, расширяя область привлекаемого материала с фрейдовского психоанализа на адлеровскую индивидуальную психологию и на марксистскую теорию истории, вообще невозможно придумать «такой формы поведения, которую нельзя было бы объяснить на основе каждой из этих теорий».

Как известно, именно эти размышления привели Поппера к формулировке методологической концепции фальсификационизма: если теорию невозможно опровергнуть каким-либо мыслимым событием, такая теория ненаучна, так что неопровержимость — вовсе не достоинство теории, а ее порок303. Но вдумаемся в символический смысл этого факта: при самом рождении критического рационализма, определившего собой полувековую эволюцию позитивистских программ в западной философии науки, присутствует тень «великого шамана», на геометрически строгом здании попперовского рационализма лежит отблеск проблематики бессознательного.

Своей загадочностью психоанализ вновь и вновь заставляет строгих теоретиков, воспитанных на выверенных неопозитивистских канонах, усложнять картину научного познания, вводить новые, более гибкие критерии демаркации между научным и ненаучным. Однако ослабление критериев разграничения, демаркации неизбежно приводит к тому, что область научного чрезмерно расширяется. В соответствии с фейерабендовским критерием «вседозволенности», решающими оказываются не эпистемологические, а социально-прагматические критерии: сам факт решения определенной социальной задачи снимает тогда вопрос о научности- ненаучности теории. Так позитивистская аргументация возвращается к исходной точке: на основе жестких критериев наука практически невозможна (и психоанализ, разумеется, оказывается мифом); на основе размытых критериев «наукой» оказывается все что угодно (в том числе и психоанализ, который, согласно, например, X. Патнему, вполне отвечает такому определению, как «способ конструирования реальности», — только речь в данном случае идет об особой, невротической реальности).

Именно к этой общей методологической линии размышлений о психоанализе принадлежат, например, и работы А. Грюнбау- ма304, которые продолжают традиции англосаксонского аналитизма. Однако в грюнбаумовском подходе есть и свои особенности.

С одной стороны, в отличие от своих противников-герменевтов, Грюнбаум не считает, что исторический опыт познания свидетельствует в пользу противопоставления наук о природе и наук о духе: историческое измерение важно для любых форм знания.

С другой стороны, в отличие от Поппера и попперианцев, Грюнбаум полагает, что психоанализ вполне поддается проверке и опровержению, но только не на уровне метапсихологии, где Поппер обсуждает психоаналитическую аргументацию, а на уровне клинических аргументов, а также некоторых экспериментальных критериев. Грюнбаумовский подход разделяет с другими аналитическими подходами их сильные и слабые стороны: он характеризуется одновременно и надежностью выводов, пусть малых, и ощутимой потерей чего-то существенного, относящегося к самому ядру психоанализа как научной и терапевтической процедуры305.

Однако коль скоро никакие критерии аналитической проверки — ни верификация, ни фальсификация, ни гипотетико-дедук- тивный вывод — к психоанализу не приложимы, быть может, правы оказываются противники позитивистского аналитизма - экзистенциалисты и герменевты, упрекающие Фрейда и психоанализ (по выражению Хабермаса) в «сциентистском самонепонимании»? Быть может, ненаучность психоанализа — это не недостаток, а, напротив, его сильная черта? Быть может, необходимо признать, что применительно к психоаналитическим феноменам важны не законы и причины, а мотивы и мысли, запечатленные в рассказе («нарративе») больного? Тогда вывод таков: психоанализ значим для нас именно как эмансипирующая, освобождающая практика, которая использует герменевтические процедуры. Психоанализ оказывается потрясением не только для позитивиста, но и для феноменолога306. Прежде всего психоанализ за- ставляет, отказываясь от опоры на непосредственные очевидности сознания, искать более надежные, хотя и более трудные пути к пониманию сущности сознания: эти пути ведут через весь универсум законов к «конкретной рефлексии», к тому, что единственно доступно «раненому когито», которое не является «само себе господином». Психоанализ, таким образом, оказывается (для Рикёра, например) ни чем иным, как герменевтикой культуры — одной из форм культурной практики, которая постепенно меняет речь человека, его психику, его взгляд на самого себя. Парадоксально освобождающим является постижение человеком своей трагической участи, конфликтности человеческого существования, неизбежности страданий, которые доставляют человеку его тело, мир, другой человек. Так, психоанализ напоминает человеку девиз софок- ловского Эдипа — «страдая, постигай». Спор между теми, кто искал в психоанализе естественно-научные факты и процедуры, и теми, кто считал психоанализ дисциплиной, которая может претендовать на научность лишь по инерции или недоразумению, — продолжается уже несколько десятилетий. При этом ни одна, ни другая позиция не оставались неизменными: чем дальше, тем больше их взаимодействие приводило к обогащению, а жесткое противостояние осознавалось как тупик: общая картина должна стать более объемной, чем любой предшествующий образ психоанализа — как эмпирико-аналитический, так и экзистенциально-герменевтический.

<< | >>
Источник: Автономова Н.С.. Познание и перевод. Опыты философии языка - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 704 с.. 2008

Еще по теме Этапы полемики.:

  1. ТЕОРИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ эволюции П. Н. МИЛЮКОВА
  2. JI. Н. Митрохин Протестантская концепция человека
  3. Этапы полемики.
  4. § 3. Деррида в России: перевод и рецепция Этапы освоения
  5. § 68 Случайно ли «бытие»?
  6. буддииская космология и традиционная китаИская культура
  7. 8.4. Анализ медийных стереотипов на занятиях в студенческой аудитории*
  8. ВВЕДЕНИЕ
  9. «МИР БОЖИЙ»
  10. Ренессансная культура в XV в.: основные черты и этапы развития
  11. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры (до конца XVIII века)
  12. Руссо и русская культура XVIII — начала XIX века
  13. I. Проблема языка в свете типологии культуры. Бобров и Макаров как участники языковой полемики
  14. 1.Начальный этап развития сравнительно-педагогических исследований
  15. 1. Предмет, задачи и функции сравнительной педагогики на современном этапе ее развития
  16. § 1. Основные этапы развития западноевропейской риторики
  17. Глава 3