<<
>>

Глобальный английский в «зоне перевода»

Книга Эмили Эптер собирает воедино те разнородные, но имеющие отношение к переводу, болевые импульсы, которые переживает автор как представитель своей культуры. Заглавие этой книги, получившей известность не только в Америке, провока- тивно — «Зона перевода».
Откуда оно? Это намек на стихотворение Гийома Аполлинера («Зона» 1912), посвященное конкретной «психогеографической» территории, — парижскому пригороду, где живут мигранты, маргиналы, богема... Так что «зона» здесь — метафора: зонирование предполагает разного рода разграничения (например, между центром и периферией), промежутки между территориями (ср. «санитарный кордон»), различного рода вкрапления, анклавы (и в этом смысле зоной можно считать, например, существование какого-либо языка в диаспоре)682. Провокативно эклектичны и 20 тезисов о переводе, предваряющих книгу в качестве своеобразного эпиграфа. Их скрепляет лишь антитеза между первым, отрицательным тезисом («ничто не переводится») и заключительным положительным тезисом («все переводится»), однако при этом никакого реального или логического продвижения от начала к финалу не наблюдается. Этот эпиграф заслуживает того, чтобы привести здесь его целиком:

«Ничто не переводится; глобальный перевод есть лишь иное название сравнительной литературы; сфера гуманистического (лат. translatio) — это критический секуляризм683; перевод — это зона войны; вопреки мнению военных стратегов США, арабский язык переводим; перевод — это petit nrntier684, переводчики — это пролетариат литературы; смешанные языки685 противостоят империи глобального английского; перевод это — Эдипово напа- дение на родной686 язык; перевод — это травматическая потеря своего собственного языка687; перевод — это многоязычный и постмедиальный экспрессионизм688; перевод это Вавилон, это всеобщий язык, который никому не понятен; перевод — это язык планет и чудовищ; перевод — это технология; смешанные языки перевода (translationese) — это общие языки глобальных рынков; перевод — это всеобщий язык техники; перевод — это механизм обратной связи; перевод способен превратить природу в информацию; перевод — это интерфейс между языком и генами; перевод — это системный объект; все переводимо»689.

Однако из этого нарочито хаотичного перечисления можно вычленить ряд сквозных тем — это тема войны, тема т.

н. «смешанных языков», тема технологий перевода. Тема «война и перевод» имеет свои теоретические, идеологические, психологические, дипломатические аспекты. Под этой рубрикой в книге Эптер обсуждаются языковые аспекты «обычных» войн, формы сопротивления глобальным языкам (языкам бывших или нынешних угнетателей), а также разные виды творческого оспаривания «смешанными» языками глобальных языков и создаваемых на них произведений. Различные формы осмысления этой темы не ограничиваются только одним регионом. Подтолкнувшее к этим размышлениям знаковое событие 11 сентября 2001 г. было уникально и вместе с тем всеобще — как проявление нарастающих в мире общих тенденций терроризма. Это чувство опасности в мире, полагает автор, обостряется не только от прямых форм террора, но и, например, от постоянно расширяющегося господства «глобального английского», который поглощает другие языковые и культурные компетенции (недаром в сентябре 2001 г. в США возникла паника из-за нехватки арабистов, способных анализировать шифровки). А потому для нас важно все, что ставит эту гегемонию под вопрос, что активно противостоит ей. И прежде всего — это феномен «ЯЗЫКОВЫХ ВОЙН»690.

Формой противостояния глобальному английскому становится изучение его различных вариантов (Englishes) или, иначе говоря, всего множества английских языков691. В центр внимания ставится при этом опыт любых меньшинств, реабилитирующий их творческие возможности, и соответственно — их способность к самовыражению, наряду с творением собственных идентичностей. Эптер рассуждает так: когда для той или иной категории населения недоступны экономические, военные или научные поприща, главной сферой их творчества становятся язык и литература — они обеспечивают наиболее демократичную площадку, на которой возможно соревнование с уже утвердившими себя языками и литературами, борьбп за внимание читателей и литературные рынки. На языке понятий литературной теории эти явления можно было бы назвать «провинциализацией литературного канона».

В самом деле, когда языковая изобретательность авторов, пишущих на креольских языках, завоевывает успех у публики, воспитанной на каноническом английском, это становится продуктивной формой такой провин- циализации. Впрочем, примеры активного многоязычия, отрицающего канон, не обязательно искать у тех, кто пишет на креольских языках: мы находим их у многих европейских и американских авторов от Льюиса Кэррола и Джойса до современных.

Хотя тема переводчика как представителя угнетенного сословия, «пролетария умственного труда» перечисляется среди важнейших, она лишь эскизно намечается у Э. Эптер (в уже упоминавшейся книге Лоренса Венути о «переводчике-невидимке» она предстает весомее). Много внимания уделяется «смешанным языкам» (пиджин, креольские). Этот своеобразный лингвокуль- турный феномен рассматривается как средоточие разных социальных процессов: речь здесь идет о малых языках в противоположность глобальным, о «смешанных» языках в противоположность «чистым», о языках бесписьменных или младописьменных — в противоположность языкам с традициями литературного письма, уходящими в глубь веков и др. Эптер напоминает, что в нынешней экономической ситуации именно «смешанные языки» обслуживают потребности глобальных рынков, объемлют огромные геополитические пространства. Для того чтобы дать этим языкам их культурный шанс, созданные на них произведения нужно переводить на другие, в том числе «глобальные» языки, хотя трудности такого перевода совершенно очевидны.

Таким образом, вырисовывается апория, или неразрешимое противоречие. С одной стороны, в мире нарастает монолингвизм, одноязычие (причем речь идет не только об английском, но и о других глобальных языках, например испанском), и это безусловно ограничивает возможности самовыражения людей, для которых эти языки не являются родными. С другой стороны, нарастает тенденция к плюрализации действующих языков, к сопротивлению глобальным языкам и их канонам, к литературному творчеству на малых, цивилизационно не продвинутых языках.

Если мы, продвигаясь в своей теме, зададимся вопросом о том, где же собственно находится «переводимость», а где — «непереводимость», и решим, что переводимость сосредоточена на полюсе од- ноязычия, а непереводимость — на полюсе многоязычия, то скорее всего ошибемся. Для Эптер область глобального английского (вопреки ожиданию) и есть область непереводимости. Напомним, что переводят в мире в основном с английского, на английский же переводится гораздо меньше, а то, что переводится, подвергается обработке в теми критериями понятности и прозрачности, о которых нам уже говорил, например, J1. Венути.

Что же касается переводимости, то мы вряд ли обнаружим ее там, где работают переводчики со «смешанных языков», уж кому- кому, а им хватает сложнейших проблем с переводом. Судя по развернутому эпиграфу к книге, непереводимое для автора сосредоточивается скорее в зоне политической и военной, а переводимое — в зоне технической и технологической. Так, в царстве политики, нацеленной на глобальное, царит непонимание локальных проблем, глухота к специфическому. Напротив, в сфере цифровых технологий, программирования и др. переводимость становится по крайней мере более достижимой, нежели там, где всего этого нет. При этом, вслед за Бернаром Стиглером и Сэмьюэлом Вебером692, автор возлагает надежды на так называемую «эпистемологию умений», способную работать с любым материалом (так, ее источниками могут быть деконструкция, прагматизм, теория систем, теория информации, лингвистика, символическая логика, программирование, искусственный интеллект, коммуникация, эстетика, кибернетика, кино, телевидение, перформансы, психоанализ, разнообразные интернет-технологии и многое другое), осуществляя всеобщие превращения или переводы между разными формами и видами передачи информации, знаний и умений.

Все эти потоки перечислений и разрозненных обломков знаний кажутся совершенно хаотическими. Однако их так или иначе организуют две главные идеи. Первую автор называет «переводческим транснационализмом» (translational transnationalism: повтор элемента «транс» в русском переводе теряется).

«Переводческий транснационализм» направлен против традиционного для европейской культуры отождествления языка и нации. Национальное и языковое, заявляет автор, неизоморфны: об этом свидетельствует, в частности, существование языков, которые не определяют и не именуют нации (например, каталанский693, баскский694, гэльский755 и др.), но питают интересную и многообразную литературу. Чтобы прервать мысленную ассоциацию между нацией и языком, следует опираться не на родство, но на соседство языковых сообществ695, и уметь выводить из этого соседствования многообразные культурные и этические следствия. В конце концов, нам важно все, что теснит гегемонию глобального английского и других мировых языков, определяющих баланс сил в производстве мировой культуры. А потому на повестку дня ставится предельное расширение проблематики перевода и взаимоперевода: она должна побуждать и поощрять переводы с креольских языков, межмедийный перевод, изучение экспериментов литературных авангардов и пр.

Вторая идея получает название «транснационального гуманизма» (transnational humanism). Его тоже не удается удовлетворительно перевести на русский язык. Дело в том, что в английском цепочка однокоренных слов связывает все те понятия, в которых формулируется эта идея: (человеческое (human) — человечество (humankind) — гуманизм (humanism) — гуманитарные науки (humanities) — гуманитарная помощь (humanitarian aid) и др.); тем самым смысловое единство «человека» и «гуманитарных наук» живо и непосредственно воспринимается в самой языковой материи. По мысли автора, этот исторический ряд терминов с основой «человек» (human) служит своего рода историко-культурным опровержением идеи субъекта и одновременно выражением новой «несубъектной» формы гуманизма696. Отказываясь от ренессансного гуманизма с его опорой на античность и от европейской филологии, воплощавшей гуманистические идеалы в области познания языка, основы «транснационального гуманизма» иные: это прежде всего «универсальный экспрессионизм»697, который ставит во главу угла ценность любого языкового самовыражения и творчества как наиболее трудно отчуждаемых свойств отдельных людей и целых сообществ.

Дисциплина, которая претендует на охват всех этих новых процессов, называется сравнительной литературой.

В США, а теперь, все шире, и в Европе, — это одна из важнейших дисциплин современного гуманитарного цикла. Планетарный процесс распространения текстов от языка к языку, многоязычные практики поэтов и прозаиков в больших и малых литературах, развитие новых языков маргинальными группами по всему свету — все это свидетельствует о новом этапе «лингвистического постнационализма». А потому новая сравнительная литература, считает Эптер, должна поставить во главу угла работу перевода. Ведь проблематика перевода в целом, по мнению автора, плодотворно соединяет литературный и социальный анализ, а педагогика перевода, можно надеяться, приведет в будущем к обновлению различных структур социальных взаимодействий, в том числе структур дипломатии, принужденной сталкиваться (но не умеющей взаимодействовать) с культурным и социальным Другим. Выдвигая на первый план работу перевода, сравнительная литература исходит из факта лингвистического и культурного разнообразия, отказываясь при этом от подходов, которые, вслед за Куайном или Гумбольдтом, очерчивали вокруг каждого языка круг, за пределы которого нельзя выйти. Поэтому она сближается с проблематикой перевода в рамках «мультикультурализма» и «культурных исследований» (cultural studies)698.

Каков, однако, эпистемический статус этой дисциплины? Представляется, что целый ряд черт делают ее скорее артистическим, художественным, нежели исследовательским мероприятием. Акцент на маргиналиях, во многих смыслах полезный, не может быть безусловным в исследовательской перспективе, так как часть вне общего фона заведомо непонятна. Без учета этих соотношений акцент на маргинальном неизбежно приводит к фетишизации данных, к сакрализации наличного состояния языка или диалекта, тем самым тормозя естественные изменения, происходящие в каждом языке, и их изучение. Если считать новую сравнительную литературу, как это имеет место, особой «постдисциплинарной» практикой, включающей, наряду с литературой, и другие медиа — в частности, кино и телевидение, можно ли по- прежнему называть ее исследованием — ведь она не имеет никаких внятных критериев сравнения, описания, анализа? Сравнительная литература ничего не выбирает и не предписывает: она считает возможным пользоваться любыми подходами в разных пропорциях и смешениях699: Недаром сокращенное название сравнительной литературы (comparative literature) — comp-lit (отметим частичное созвучие с complete — полный), а ее повсеместное, всеохватное распространение обозначается термином сотр- lit-ization. Она претендует на статус инновационной платформы культурных и языковых практик, претендующих на статус межнациональных исследований нетрадиционного типа, а потому нам не безразлична судьба этой дисциплины, быстро распространяющейся и в России.

Можно составить целый перечень тех натяжек, в результате которых маргиналии предстают здесь как явления более существенные, нежели «канон» (хотя без осознаваемого «канона» никакие маргиналии не имеют ни смысла, ни облика). Если бороться против изоморфизма нации и языка, взывая к примерам басков и цыган, или же отвергать подобострастное отношение переводчика к оригиналу, опираясь на те редчайшие случаи литературных мистификаций, при которых оригинала, по сути, вообще не существует700, то все выглядит как явные преувеличения. При этом критерии традиционной филологии отвергаются представителями сравнительной литературы как «квазинаучные»701, однако, спрашивается, приобретает ли сама «новая сравнительная литература» научный статус? Или же это — вопрос, который она не хочет себе задать?

Как известно, в США именно представители сравнительной литературы, а вовсе не философы, стали передаточным звеном в рецепции французского структуралистского и постструктуралистского наследия. Главные французские кумиры Э. Эптер — Делёз с его идеей универсальности сингулярного и Деррида с его анализом апорий перевода, которые развертываются не только между языками, но и внутри языков. Что означает, например, статус франко- магрибца, оторванного от своих еврейских и арабских корней, но блестяще владеющего «неродным» французским? Это означает, как выражался Деррида, что мой единственный язык — «не мой»; что он лишает меня экзистенциальной опоры, хотя и открывает передо мной огромное поле, в котором рассеивается и сохраняется текстовое наследие. Представляется, что американская рецепция Деррида в рамках сравнительной литературы далека от проработки его сложных аналитик, да и проблематику перевода она подчас по- вертывает своей идеологической стороной — всеобщим оборотни- чеством, превращениями всего во все. Однако тот факт, что сравнительная литература делает перевод своим девизом, говорит о многом и, в частности, об очевидно возрастающей роли переводческой проблематики на всем мировом культурном пространстве...

Перенесемся теперь на другую, европейскую сцену современных размышлений о переводе. На ней разыгрываются разные сюжеты — в частности, те, в которых традиции европейской филологии применяются к современному материалу в нынешних социально-политических условиях. Европа отнюдь не стремится упразднить свое огромное языково-культурное разнообразие, более того, за последнее время оно лишь нарастает — и вширь, и вглубь. Исследование вширь показывает огромные области Европы, одушевленные языковым и переводческим беспокойством как вопросом государственной, общекультурной и вместе с тем личной важности. Лаватерминообразования и концептообразова- ния кипит на рубежах старой Европы — главным образом, восточных и южных: в странах, образовавшихся из бывших республик Советского Союза и отчасти в странах, ранее входивших в социалистическую систему. Огромное значение имеет практика переводов и размышления над ней в современной России, о чем у нас далее пойдет речь. Исследование вглубь показывает, как в странах «старой» Европы встает вопрос о внутренних ресурсах, о концептуальной соизмеримости категориальных систем, о возможностях трансмиссии культурного и познавательного опыта. Заново складывающееся ныне европейское сообщество не может оставить без анализа и такую важную сферу дискурса, как научная терминология и философские языковые практики, в которых оттачиваются универсалии культуры.

Сходство и различие, соизмеримость и радикальная инако- вость опыта волнуют и «старую» и «новую» Европу во всех ее уголках. Современные европейцы все больше дают себе отчет в том, что понимание в отношениях между людьми и странами не изначально, не первично, не дается само собой, но представляет собой результат работы — перевода, интерпретации. Все эти моменты многое определяют в том, какой быть Европе, — например, насколько воплотятся в жизнь проекты интеграции и реального взаимодействия в сферах труда, обучения, культуры702.

Социальная ситуация в Европе и в России последних 20 лет дает мощные стимулы к разработке проблемы перевода в социальном, культурном, историческом и философском плане. Для современной Европы это задача построения европейского социального и культурного пространства, которая неизбежно предполагает соотнесение мыслительных ресурсов различных языков, культур, различных традиций философии, записанных в языке. Яркий пример такой работы — европейский «Словарь непереводимостей», подготовленный большой группой философов, филологов, историков, текстологов из разных стран703: в нем представлены проблемные места в терминологиях главных европейских философий, традиций, языков. При всех различиях стиля, замысла, подхода между «Зоной перевода» и европейским «Словарем непереводимостей» есть нечто значимо общее. Они одушевлены идеей конструктивного отказа от лингвистического национализма, от такой абсолютизации возможностей и средств отдельных языков и культур, которые бы становились основанием их социальной и политической гегемонии. Однако для того, чтобы можно было отказаться от абсолютизации лингвистических и концептуальных различий, их нужно сначала со всей возможной тщательностью изучить.

<< | >>
Источник: Автономова Н.С.. Познание и перевод. Опыты философии языка - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 704 с.. 2008

Еще по теме Глобальный английский в «зоне перевода»:

  1. Глобальный английский в «зоне перевода»
  2. 2. Становление и углубление сотрудничества
  3. 1. Информационно-психологические войны
  4. ПРОБЛЕМЫ ПЕРЕВОДА
  5. §4.2. Тест на зрелость планетарной цивилизации (Очерк сценария выживания)
  6. 2.5 Структура и новый характер конфликтов
  7. Человеческая природа
  8. Глава 5 ЧТО ТАКОЕ ЭТНИЧНОСТЬ. ПЕРВОЕ ПРИБЛИЖЕНИЕ
  9. Версии маршала Г. К. Жукова об игнорировании угрозы большой беды
  10. ГЛАВА 1 Миф о всемирном терроризме
  11. Часть 2 СРЕДСТВА РАЗВЛЕЧЕНИЯ И ПРОПАГАНДЫ В 2000 ГОДУ
  12. Размышления эксперта
  13. Очерк четырнадцатый ЭТНОСОЦИАЛЬНЫЕ ПРОЦЕССЫ В МИРЕ СОЦИАЛИЗМА*