Методологизация: язык как метод в структурно-семиотической перспективе.

Термином «методологизация» обозначается здесь совокупность научных и культурных явлений, связанных с методологическим самоопределением лингвистики и ее воздействием на другие социальные и гуманитарные науки: литературоведение, искусствоведение, этнологию, психологию, историю и др.
Так, примерами методологизации языка могут послужить «формальная школа» в русском литературоведении, московско-тартуская школа структурно-семиотических исследований культуры, и в особенности французский структурализм 60—70-х годов, связанный прежде всего с переносом методов исследования естественного языка на другие области исследования культуры. Во всех этих направлениях мы видим либо прямое заимствование приемов и методов исследования языка при анализе весьма разнородного материала культуры, либо апелляции к языку как аналогии, модели, на которой можно изучать свойства объектов, включающих языковой пласт, или целиком мыслимых в качестве структур, подобных языковым структурам. Процесс методологизации особенно усилился после смыкания лингвистики с семиотикой и возникновения единого комплекса лингвосемиотиче- ских исследований, преодолевших атомарный подход к знаку и создавших возможность семиотики культуры597. Столь большое разнообразие сфер, методов, приемов и перспектив семиотического анализа заставляет задуматься над вопросом, «существует ли в принципе общая перспектива, которая связывает или должна связывать эти различные подходы?»651.

Если идти от определения знака, то такое единство представляется невозможным: знаками являются и слова, и жесты, и образы, и нелингвистические звуки. При этом и пирсовская семиотика, делавшая акцент на отношении знака к объекту, и моррисовская семиотика, делавшая акцент на интерпретаторе (восприятие которого только и способно сделать знак знаком), строились на основе определенных логико-психологических посылок, которые были в полной мере осознаны лишь их последователями в наше время. И акцент на субъекте как интерпретаторе знака, и акцент на объекте как референте знака связаны в этих концепциях с представлением о самом знаке как о вещественной сущности, оставляя в тени специфику знака как отношения, функции. Другой подход к семиотической проблематике был предложен Ф. де Соссюром, который уделил главное внимание не субъекту-интерпретатору, и не объектам, к которым отсылает знак, но структуре отношений, определяющих знак как таковой: это отношение означаемого и означающего (Соссюр понимает его как взаимоотношение двух психических образов — акустического и понятийного), настаивая при этом на произвольности этого отношения и произвольности языка как социально установленного целого598. Как показало последующее развитие семиотики, соссюровская трактовка семиотической пробле- матики с ее акцентом на реляционной сущности языка оказалась для последних десятилетий наиболее плодотворной599. Об этом свидетельствуют, в частности, исследования Р. Барта (литература и массовые коммуникации), А.-Ж. Греймаса, Ц. Тодорова (повествовательные структуры фольклора и литературных произведений), К. Метца (кино как специфическая знаковая система), JI. Прието (логика систем визуальных коммуникаций), А.-Ж. Греймаса и Ж. Фонтания (семиотика эмоций) и др.600.

В контексте нашего рассуждения наиболее интересно то, что семиотические исследования смогли стать методологией анализа культурных феноменов. Эта тенденция ярко обнаружила себя уже в 20—30 годы XX в. в идеях Пражского лингвистического кружка, а позднее — в том скрещении проблематик лингвистики и антропологии, которое было порождено творческой встречей Леви-Строса и Якобсона в Нью-Йорке в 1943 г. Средоточием нового подхода было использование естественного языка и его методологии как аналога при анализе других явлений, лишь отчасти включавших языковую составляющую или вовсе ее не включавших. Эта трактовка языка как метода особенно ярко проявилась в различных вариантах научно-гуманитарного структурализма. Яркими предста- вителями этой тенденции методологического использования семиотики стали, как уже отмечалось, французский структурализм 60—70-х годов, Московско-Тартуская семиотическая школа 60—80. При таком универсализирующем семиотическом подходе к различным явлениям культуры трактовка лингвистической методологии как ядра метода предполагает — прежде всего у Леви-Строса — и наличие перевода в широком смысле слова — перевода между различными уровнями культуры, между различными языками и семиотическими системами. Эта широкая концепция перевода представлена и у Лотмана, с его идеей семиосферы и перевода между различными уровнями культурных систем, между отдельными языками, а также перевода как перехода от довербального опыта к построению культурных текстов. Таким образом, различные формы анализа способов, посредством которых данное общество воспринимает, организует, преобразует мир, т. е. «логики культуры», предполагает изучение механизмов культурной переводимое™ и непереводимости и фактически складывается вместе с ними в единый комплекс проблем655.

Для Лотмана перевод — это метод семиотического исследования, однако применяется он не только в собственно семиотике, но, скажем, и в историческом познании. Лотман возражает против таких исторических подходов, при которых «мир объекта» и «мир историка» сливаются и даже полностью идентифицируются (в данном случае он имеет в виду концепцию Коллингвуда). Напротив, путь исследователя «предполагает предельное обнажение различий в их структурах, описание этих различий и трактовку понимания как перевода [курсив автора] с одного языка на другой»601. Схема перевода прилагается к этой ситуации взаимоувязывания мира объекта и мира историка в силу некой презумпции многоязычия: историк и история, объект и наблюдатель «го- ворят на разных языках»; вследствие этого они описываются разными языками, а при их соотнесении возникает необходимость постоянного, многократного перевода.

Семиотическое пространство в целом Лотман трактует как «многослойное пересечение различных текстов»602, имеющих сложные взаимоотношения и соответственно разную степень переводимое™ и непереводимости. Он ставил не только вопрос о переводимости различных семиотических языков друг в друга, языка объекта и языка описания — друг в друга, но также и вопрос о переводимости реальности (как феномена и даже как ноумена) в текстовое пространство. Проблема перевода у Лотмана требует отдельного исследования, и моя задача здесь только указать на плодотворность пути, на который указывают многие высказывания ученого. Хотя Лотман прямо этого, кажется, и не говорит, можно предположить, что именно схематика перевода в известной мере обеспечивает соотношение между функционированием культуры, рассматриваемой как совокупность семиотических систем, и динамическими прорывами в новые семиотические системы, а также соотнесение, условно говоря, системного с несистемным как аспект и этого функционирования, и этой динамики.

Для Лотмана фактически разные формы соотношения между переводимым и непереводимым подготавливают и запускают в действие взрывные процессы, осуществляют прорывы семиосферы в запредельные пространства. Лотман очень четко говорит о том, что абстракция одного-единственного языка общения (здесь имеется в виду прежде всего якобсоновская схема) является лишь ограниченно полезной, а если на нее безоговорочно полагаться, и вовсе становится вредной, дурной абстракцией. Причина этого в том, что идентичность языка передающего и языка принимающего, которую предполагает эта абстракция, встречается на эмпирическом уровне не как правило, но, напротив, как редкое исключение из обычной, «нормальной» модели коммуникации — принципиально многоязычной.

Мне уже приходилось анализировать концепцию Лотмана по другим поводам, и потому здесь я не буду углубляться в подробности трактовок и полемик. Однако есть еще один вопрос, который необходимо рассмотреть более внимательно: это вопрос о соотношении диалога и перевода в концепции Лотмана. Вот одно из ключевых мест, где Лотман, рассуждая о диалоге и переводе, строит то, что выглядит как жесткая дефиниция их соотношения: «Мы говорили, что элементарный акт мышления есть перевод. Теперь мы можем сказать, что элементарный механизм перевода есть диа- лог» (курсив мой. — Н.А.)65Н. При взгляде на эти высказывания у большинства читателей может возникнуть мысль о том, что речь идет о сопоставлении перевода с концепцией диалога в духе Бахтина (такова для большинства читателей первая ассоциация при слове «диалог»), что Лотман подчиняет перевод диалогу — как взаимодействию равноправных «голосов». Такому впечатлению будут способствовать и те исследования, в которых позиции Бахтина и Лотмана по вопросу о диалоге уравниваются или по крайней мере предельно сближаются. Мне представляется более обоснованной совершенно иная точка зрения: несмотря на отдельные высказывания, казалось бы, свидетельствующие о сближении Лотмана с Бахтиным начиная с середины 70-х годов, в целом и по сути концепция диалога у Лотмана радикально отличается от бах- тинской, а иногда оказывается даже противоположной ей по смыслу. Это происходит прежде всего потому, что Лотман трактует диалог, развивая свои структурно-семиотические позиции, вовсе не отказываясь от них, вопреки ныне распространенному мнению, тогда как Бахтин неоднократно выражал решительное, принципиальное неприятие семиотической позиции: пусть для других важны системы и коды, а он, Бахтин, везде слышит «голоса»603... Как известно, Лотман видел диалог и в общении животных, и в межполушарных взаимодействиях. А потому «коды» Лотмана и «голоса» Бахтина и в познавательном, и в экзистенциальном смысле суть явления диаметрально противоположные.

А теперь вернемся назад, к тому высказыванию Лотмана, где цитата была прервана на полуслове: «Мы говорили, что элементарный акт мышления есть перевод. Теперь мы можем сказать, что элементарный механизм перевода есть диалог». — Этот фрагмент фразы уже был приведен выше, но Лотман продолжает свою мысль: «...Диалог подразумевает асимметрию, асимметрия же выражается, во-первых, в различии семиотической структуры (языка) участников диалога и, во-вторых, в попеременной направленности сообщений. Из последнего следует, что участники диалога попеременно переходят с позиции "передачи" на позицию "приема"»604. Как видно, Лотман здесь развивает мысль о диалоге в бы- товом и лингвистическом смысле: диалог для него — это попеременный обмен репликами между говорящим и слушающим: речь идет о смене позиций «прием» — «передача» как общесемиотическом и общелингвистическом механизме. Для Лотмана такое понимание диалога как обмена репликами является основным, а у Бахтина мы вряд ли вспомним хотя бы один контекст, где диалог трактовался бы подобным образом. Далее, у Лотмана позиции общающихся асимметричны, они говорят на «разных языках» (и семиотические структуры этих языков различны). Фактически любой диалог возможен лишь при наличии общего языка, но для того чтобы его выработать, нам и нужен перевод. Именно в этом смысле я считаю перевод условием возможности диалога, а не наоборот. Если все время помнить, что диалог Лотман трактует совершенно не по-бахтински, то тогда с его формулировкой предпочтений (элементарный механизм перевода есть диалог), пожалуй, можно было бы даже и согласиться: в самом деле, механизм перевода в живом общении есть попеременный обмен репликами между говорящим и слушающим, а механизм перевода в рамках тех или иных семиотических систем, даже и не являющийся живым общением, предполагает механизм «прием — передача», аналогичный обычной схеме языкового общения. Однако чтобы избежать дальнейших недоразумений, точнее было бы сделать в этой формуле инверсию: иначе говоря, воспользовавшись лотманов- ской формулой, мы сказали бы, что «элементарный механизм диалога есть перевод». Именно перевод, который обеспечивает понимание сообщений на разных языках, выступает как условие диалога, а не наоборот...

Для меня важно, что Лотман вводит в понятие перевода не только перевод в узком и собственном смысле слова (с языка на язык), но и перевод в широком смысле слова. Фактически Лотман трактует как перевод (перевод невербального в вербальное) любое построение текста и шире — любое преобразование опыта в текст. Главное для Лотмана в культуре то, что она функционирует как знаковая система, при том что самым главным структурным (и структурирующим) устройством в ней выступает естественный язык. А потому проблема перевода возникает уже в тот момент, когда жизненный опыт претворяется в культуру: «Само существование культуры подразумевает построение системы, правил перевода непосредственного опыта в текст (курсив мой. — Н.А.)»Ш. Для того чтобы можно было запомнить то или иное индивидуальное событие, его нужно отождествить с тем или иным элементом в структуре «запоминающего устройства» и включить в разверну- тую систему языковых связей — только тогда можно сказать, что станет элементом памяти, элементом культуры. Трактовка этого базисного культурного процесса как перевода у Лотмана последовательна и непреклонна: «...внесение факта в коллективную память обнаруживает все признаки перевода с одного языка на другой, в данном случае — на "язык культуры"»605.

<< | >>
Источник: Автономова Н.С.. Познание и перевод. Опыты философии языка - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 704 с.. 2008

Еще по теме Методологизация: язык как метод в структурно-семиотической перспективе.:

  1. Текст как семиотическая проблем
  2. Н. Я. Дараган ПРЕДМЕТ И МЕТОД ИССЛЕДОВАНИЯ В «СТРУКТУРНОЙ АНТРОПОЛОГИИ» К. ЛЕВИ-СТРОССА
  3. МЕТОДЫ ПРОГНОЗИРОВАНИЯ В РАМКАХ ПОСТРОЕНИЯ ДЕРЕВА НА ПЕРСПЕКТИВУ
  4. В.              JI. С в э г е р ПОСТРОЕНИЕ ДЕРЕВА НА ПЕРСПЕКТИВУ — МЕТОД ТВОРЧЕСКОГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ПРОГНОЗОВ
  5. А. А. Никишенков МЕТОД СТРУКТУРНОГО АНАЛИЗА А. Р. РЭДКЛИФФ-БРАУНА И ПРОБЛЕМА ИЗУЧЕНИЯ ОТНОШЕНИЙ РОДСТВА В ДОКЛАССОВЫХ ОБЩЕСТВАХ
  6. 3.1. БИОГЕОЦЕНОЗЫ КАК ЭЛЕМЕНТАРНЫЕ СТРУКТУРНЫЕ ЕДИНИЦЫ БИОСФЕРЫ
  7. Зеркальность как продуцирование структурно-родственной противоположности
  8. Г орбунова Л. И.. Язык как знаковая система особого рода : учеб. пособие, 2013
  9. 1. ЯЗЫК КАК ЗНАКОВАЯ СИСТЕМА
  10. 4.2. КОНФЛИКТ ЭКОНОМИКИ И ПОЛИТИКИ КАК ВЫРАЖЕНИЕ СТРУКТУРНОГО ПРОТИВОРЕЧИЯ СОВРЕМЕННОГО ОБЩЕСТВА
  11. § 1. Бессознательное структурировано как язык
  12. § 4. Деконструкция как язык справедливости