<<
>>

О некоторых трактовках перевода в связи с языком

Формализация и ее недостижимость. Термином «формализация» обозначается здесь тенденция к «очищению» языка как средству достижения научности описываемого в языке знания. Эта мечта об идеальном, свободном от случайностей обыденного словоупотребления языке характеризует устремления логического позитивизма.
Вряд ли можно рассматривать эту тенденцию к формализации как прямое воплощение и продолжение гносеологических установок классического рационализма, в частности проекта построения «mathesis universalis»: в XVII—XVIII вв. формализация языка, вытекавшая из его логизации, была исходным постулатом, в XX в. она становится искомым, но недостижимым идеалом, поскольку обнаруживаются принципиальные пределы формализации языковых систем (так, гёделевские теоремы о неполноте формальных систем и о невозможности доказать непротиворечивость формальной системы средствами самой системы показывают принципиальную невозможность формализации человеческого мышления). Пример языковой формализации — это развитие в XX в. языков математики и математической логики, построение исчислений и аксиоматических систем, конечный, хотя и весьма отдаленный прообраз которых усматривается в некоторых синтаксических свойствах естественного языка.

Мысль о переводе в рамках формализующих тенденций так или иначе фиксирует эту недостижимость, настаивает на ее принципиальном характере. Рассматривая возможности и невозможности концептуального перевода, мы обращаемся в первую очередь к концепции онтологической относительности Куайна, которая заостряет различие между концептуальными языками или, иначе говоря, теориями и их онтологиями (совокупностями объектов, о которых можно говорить в данном концептуальном языке): логически несоизмеримые теории возникают как вследствие различия языков, так и вследствие различия онтологий. В любом случае онтология зависит от языка, хотя это и не значит, что она не имеет отношения к реальному миру, к объективной реальности: просто делать те или иные утверждения насчет онтологии данной теории можно не внутри нее самой, а лишь выходя за ее пределы.

Тем самым возникает удвоенное требование перевода: язык одной теории и вытекающие из его принятия онтологические допущения должны быть сопоставлены с другим языком и вытекающими из его принятия онтологическими допу- щениями. Можем ли мы осуществить такое усложненное, двойное сопоставление? Куайновский ответ на этот вопрос — радикальное сомнение.

Куайн ставит вопрос в радикальной форме, показывая, что даже обычный лингвистический перевод, если взять его в экспериментальных условиях, оказывается невозможным или, точнее говоря, неопределенным или недоопределенным. Отсюда и вытекает тезис Куайна о неопределенности радикального перевода. Радикальный — значит, такой, который осуществляется на пределе всех сложностей — без переводчика, без словаря, перед лицом чужой культуры, почти без всяких посредников. Его мысленный эксперимент предполагает лишь наблюдателя, туземца, зайца и чисто поле... Внутри европейского культурного пространства, где многие трудные места текстов культуры уже «намолены», политы слезами многих поколений переводчиков, представить себе такую культурную tabula rasa было бы сложно, а на «диком Западе» — очень даже возможно. Этот пример Куайна, который должен был проиллюстрировать неопределенность радикального перевода, стал хрестоматийным. Исследователь «в поле» видит быстро бегущего зайца, слышит возглас информанта «гавагай», но не знает точно, к чему он относится — к зайцу в целом, к какой-то его «неотделимой части», к «появлению зайца в поле зрения в данный момент времени», к зайпевости как таковой и т.д. Все эти гипотезы могут показаться нам искусственными, однако для американского исследователя, живущего бок о бок с людьми, говорящими, например, на языках североамериканских индейцев (отличных от так называемого «среднеевропейского стандарта»), — языках, где предложение не делится на части, представляет собою непрерывную протяженность, не членимую на подлежащее и сказуемое, и проч., каверзный вопрос об аспектах, длительностях и моментах становится вполне осмысленным и совсем не надуманным.

Как уже отмечалось, радикальный перевод оказывается не столько невозможным, сколько неопределенным или, скорее, недоопределенным.

Конечно, опытный лингвист-практик, привычный к полевым исследованиям, сможет оперативно отсечь ненужное и в конце концов принять решение, диктуемое здравым смыслом, но все равно это будет означать, что в объективно неопределенную ситуацию он внес нечто от себя, доопределил ее на свой страх и риск. Разумеется, выдвигая все новые аналитические гипотезы, развертывая систему контекстуальных отсылок, проводя более детальные сопоставления, можно значительно продвинуться в переводе, однако даже лучший результат на этом пути все равно не разрешит проблему его неопределенности. Ведь круг взаимных отсылок остается: а это значит, что употребляемый че- ловеком язык каждый подтягивает его к своей онтологии, к своему кругу объектов, а каждый новый перевод будет менять содержание теории и ее онтологию. По этому поводу, как правило, говорят, что при терпеливом рассмотрении таких аналитических гипотез, которые учитывали бы возможно более полную информацию культурно-исторического или культурно-антропологического свойства, вопрос о переводе все же приблизился бы к разрешению в рамках уместной степени строгости, а также констатируют, что, несмотря на всю свою специфику, куайнов- ский тезис о неопределенности радикального перевода в конце концов не так уж сильно отличается от представлений континентальной философии о естественных языках как различных формах видения мира...

Если Куайн ставил вопрос о переводе как о возможности проверки аналитических гипотез в осложненной ситуации наблюдения, то Кун, впрочем, активно ссылавшийся на куайнов- ские размышления о переводе, ставит вопрос о переводе в совершенно иной плоскости. Ему важен не мысленный эксперимент в крайне осложненной ситуации, но перевод в ситуации весьма обычной и даже повседневной, регулярно наблюдаемой в истории науки при столкновении различных концепций и возникающих при этом ситуациях радикального непонимания. Другое дело, что эти ситуации коммуникативных кризисов в науке, связанных с несоизмеримостью, редко рассматриваются как ситуации неудачного перевода.

Именно на это и указывает Кун, когда он ставит во главу угла перевод не индивидуальный, а интерсубъективный, перевод как реальную и взаимно направленную работу людей, попавших в неразрешимые коммуникативные ситуации. Кун ввел гипотезу о целительной роли перевода именно столкнувшись с феноменом несоизмеримости научных теорий и несоизмеримости парадигм в ситуации разрушения научной коммуникации. Сейчас об этом эпизоде его творчества исследователи почти не вспоминают, но к нему стоит заново присмотреться.

Свои предложения по урегулированию кризиса несоизмеримости с помощью перевода Кун изложил в дополнениях 1969 г. к основному тексту «Структуры научных революций». Здесь Кун призывает нас обратиться к переводу: «...все, чего могут достигнуть участники процесса ломки коммуникации, — это осознать друг друга как членов различных языковых сообществ и выступить затем в роли переводчиков с одного языка на другой»586. При этом нам предлагается следующий путь действий: прежде всего — очер- тить область согласия, а она всегда есть, пусть и небольшая; далее — попытаться понять причину трудностей в научной коммуникации, вычленив основные места разногласий, те выражения и термины, которые являются средоточием непонимания. Затем — опереться на собственный здравый смысл и поупражняться в умении поставить себя на место другого человека, пытаясь при этом как бы говорить на чужом языке, представляя себе одновременно и то, что сказал бы другой в моей ситуации. Если приложить все возможные усилия, то через некоторое время мы научимся более или менее правильно предсказывать поведение друг друга (для Куна определяющими являются бихевиористские критерии — наблюдение за актами поведения, которые осуществляются под воздействием тех или иных стимулов). Так как Кун ссылается на работы Куайна и Найды587, он, по-видимому, исходит из аналогии между ситуацией концептуальной несоизмеримости и изучением языков чуждых сообществ, когда наблюдатель постепенно научается предсказывать поведение своего объекта.

Только в куновском случае речь идет не о наблюдении за объектом, а о взаимных усилиях по переводу — важно уже одно то, что взаимоперевод признается вещью в принципе достижимой: «Каждый научится переводить теорию другого и ее следствия на свой собственный язык и в то же время описывать на своем языке тот мир, к которому применяется данная теория»588. Кун не ограничивается ситуацией несоизмеримости в данный момент времени и расширяет свою гипотезу, точнее, свой мыслительный эксперимент с переводом, на область ис- тории науки. Попытка перевода при изучении объектов прошлого «составляет постоянную работу историка науки»641; во всяком случае, добавляет Кун, по-видимому, сомневаясь в переводческой усидчивости своих собратьев по истории науки, — такая работа есть «именно то, что ему надлежит делать»589. Если перевод окажется удачным, он поможет участникам эксперимента ощутить некоторые из достоинств и недостатков точек зрения друг друга и, возможно, принять иную точку зрения. А потому в переводе Кун видит «мощное средство и для убеждения и переубеждения»590.

Однако как раз по поводу убеждения и переубеждения возникают проблемы. Даже научившись переводу и добившись того, чтобы и наш собеседник научился нас переводить, мы не можем быть уверены в своей способности переубедить коллегу, ведь даже восприятия одного и того же у разных людей разные. При этом Кун вполне отдает себе отчет в том, что его предложения о переводе как коммуникативной и концептуальной технике не тривиальны; во всяком случае «для большинства людей перевод представляет собой процесс, угрожающий нормальной науке и совершенно ей не свойственный»591. Наверное, это не должно особенно нас удивлять: перевести теорию на язык другого научного сообщества, надеяться найти новых приверженцев можно лишь в том случае, если мы покажем, как она практически мыслится и работает. Кроме того, между разумным убеждением в правильности той или иной теории и ее эмоциональным, аффективным принятием подчас простирается пропасть; даже находясь уже в рамках новой теории, некоторые ведут себя в ней как чужестранцы в незнакомой стране: «ни достаточные основания, ни перевод с одного языка на другой не обеспечивают переубеждения»592.

Потому-то Кун, столь весомо напомнивший нам о переводе, остается в принципе при своей начальной точке зрения: большинство революционных изменений в науке являются «переключением гештальта», возможным лишь при наличии переубеждающего опыта. И все же, запомним это, в состав самого переубеждающего опыта отныне входит и гипотеза о роли перевода. А потому поиск соизмеримости теорий593, выраженных в разных научных языках, не может отныне обойтись без перевода языков, концепций, форм опыта. В целом эти предложения Куна в связи с переводом, как представляется, не получили надлежащей проверки, хотя некоторые исследователи594, продвигаясь по этому пути, рискнули осознанно допустить в перевод элементы истолкования и одновременно принять возможность изменений в собственном языке, полагая, что в этом случае сопоставление теорий через механизмы перевода получит более широкую и прочную основу.

г

В этом контексте уместно будет напомнить о том, что само понятие несоизмеримости (incommensurability), которое ждала в будущем философская слава, активно использовалось еще Сепиром в 20-е годы: при этом автор имел в виду невозможность поэлементных и поуровневых связей между различными языками. С этим часто связывалась релятивистская гипотеза лингвистической относительности, хотя Сепир вовсе не был релятивистом и даже увлекался проблемами создания общего языка типа эсперанто. Собственно эта гипотеза была сформулирована учеником Сепира Бенджаменом Уорфом. Судьба гипотезы Уорфа необычна: она была сформулирована не в том виде, в каком ее представлял сам исследователь, далее отвергнута большинством исследователей за крайнюю формулировку, не принадлежавшую автору, а когда ей стали придавать большое значение, это делалось, как правило, исходя из общефилософских, а не профессионально-лингвистических соображений595. Сама гипотеза, по сути, не была ни подтверждена, ни опровергнута, так как она подняла вопросы, для решения которых, несмотря на обилие фактов, у исследователей не было и нет ни практического инструментария, ни понятийного аппарата596. Эта гипотеза была сравнительно мало заметна в первой половине XX в., но стала важна в связи с коммуникативным поворотом второй половины века, вновь заставив обратить внимание на связи мысли с языком и культурой.

<< | >>
Источник: Автономова Н.С.. Познание и перевод. Опыты философии языка - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 704 с.. 2008

Еще по теме О некоторых трактовках перевода в связи с языком:

  1. 12.1 Концепция понимания языка М.Даммита
  2. Некоторые особенности языка гуманитарных наук
  3. Введение
  4. § 1. Бессознательное структурировано как язык
  5. Культура и перевод: от спонтанного к рефлексивному
  6. § 2. Ипостаси языка и подходы к переводу От «мышления, мыслящего само себя», - к языку
  7. О некоторых трактовках перевода в связи с языком
  8. Социологические аспекты языка и перевода.
  9. Понимание и перевод в герменевтике
  10. Перевод: конъюнктуры и объективность
  11. КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ ИЗУЧЕНИИ СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ
  12. § 1. Философский язык Деррида: методологические проблемы
  13. § 3. «Больше одного языка»: междуязычное пространство метаксю (ретар)
  14. БИБЛИЯ И РИМСКОЕ ПРАВО: ПОНЯТИЯ ПРАВА, зАКОНА И СПРАВЕДЛИВОСТИ в вульгате[516]
  15. Комментарий