<<
>>

§ 5. Об одном состязании с Хайдеггером

В заключение мне хочется рассказать читателям об одном ярком исследователе и переводчике — Т.В. Васильевой, которая уже в советское время предприняла попытку пересоздать на русском языке немыслимый стиль хайдеггеровской прозы.
Татьяна Вадимовна Васильева реально с Хайдеггером не встречалась, никогда в глаза его не видела. Она узнала о Хайдеггере и стала его читать тогда, когда «живые» встречи советских людей с иностранцами не допускались, а книжные встречи для многих интересных книг ограничивались спецхраном (правда, Хайдеггер, кажется, никогда туда не попадал). Зато у меня была реальная встреча с Т. Васильевой, которой могло бы и не быть. Я встретилась с ней в И МЛ И у М.Л. Гаспарова, и она за руку привела меня, выпускницу филологического факультета МГУ, в Институт философии, где меня взяли в аспирантуру, а потом и оставили на работе. Я благодарна судьбе за эту встречу.

Сектор, куда она меня привела и где сама недавно стала работать (бывший диамат, ныне теория познания), блистал яркими фигурами (Ильенков, Трубников, Никитин, Батищев и др.). Ей, выпускнице кафедры классической филологии МГУ, не просто было на новом месте: филолог среди философов, женщина среди мужчин, начинающая — среди маститых... Она искала место, где бы могли соединиться ее собственно филологические интересы и интересы окружавших ее людей. Она искала себя. Это важное место стыка между философией и филологией она нашла в Хай- деггере. Это был философ, которого философы тогда не знали (это сейчас они клянутся Хайдеггером на каждом шагу), и это давало ей шанс — попасть в такую философию, которую бы она, как филолог, могла открыть философам.

Интерес к Хайдеггеру у нее появился еще в университете, под влиянием германиста А. В. Михайлова, который в 60-е годы переводил и комментировал Хайдеггера, хотя ее реальная работа над переводами началась лишь в Институте философии.

Это была программная статья Хайдеггера «Учение Платона об истине». Помню, Т. Васильева дала мне в вечное пользование перепечатку своего свежеиспеченного перевода, а также перевода другого важного хайдеггеровского текста — «О существе и понятии фюсис» у Аристотеля. Это было как раз в те времена, когда в научных кругах царил «академический самиздат» — машинописные перепечатки под копирку, в которые от руки вписывали греческие термины: они предназначались ближайшим коллегам, а время масштабных изданий еще не пришло.

В 60-е годы в СССР стали появляться интересные работы о Хайдеггере, и прежде всего — работы П.П. Гайденко; все это шло в русле нового (в России, как всегда, запоздавшего) интереса к экзистенциализму и феноменологии. В целом концепция Хайдеггера вписывается в общее движение пересмотра оснований мысли и бытия. Хайдеггер ставил вопрос о смысле бытия и провозглашал необходимость «деструкции» всей европейской философской и культурной традиции: ведь она, считает Хайдеггер, утеряла бытие, рассматривая его по аналогии с сущим, вторичным, эмпирическим. Наперекор этой тенденции мы должны добраться до первоисточника бытия. Путь к нему — у раннего Хайдеггера — проходит через «здесь-бытие» (Dasein, которое и есть мы сами), а у позднего Хайдеггера — через язык «как дом бытия» (эта мысль содержится в статье Хайдеггера «Учение Платона об истине»). Этот путь идет от метафизического мышления, подталкивающего к науке и технике, омассовлению, урбанизации, — к досократов- ской и допарменидовской Греции, которая еще жила в истине бытия и умела слышать в языке поэзию. Эта хайдеггеровская «спекулятивная филология» была построена в традициях немецкого романтизма; она возвращала к истокам, но исключала возмож- ность рационального познания бытия. Поворот позднего Хайдег- гера от систематических форм мысли к поэтико-эссеистическому стилю представлялся новым, интересным шагом.

Т. Васильева говорила, что философско-экзистенциалистская суть концепции Хайдеггера ее не очень интересовала.

Главным вызовом для нее стала виртуозная хайдеггеровская работа с языком, с языками — греческим и немецким. Требовалось пересоздать Хайдеггера на русском языке и в русской культуре. Как «дать родной словесности русского Хайдеггера»? Для этого нужно сдвинуть русский язык с места, почувствовать и найти в нем новые средства, проделать работу филолога, чуткого к новой философской интерпретации текстов. К этому времени Т. Васильева (автор переводов платоновских диалогов «Кратил» и «Теэтет») уже была профессиональным переводчиком, хотя с немецким ей предстояло преодолеть многие трудности. Ведь это был не обычный немецкий, а язык, употреблявшийся как средство «деструкции» всей западноевропейской метафизики: без игры с «нечистой силой», без колдовства и магии такого не сотворишь. Было ясно, что Хайдеггер использует слова далеко за гранью их рационального смысла, но не было ясно, как построить русский текст, эквивалентный радикальному хайдеггеровскому перепрочтению античной традиции. Переводить приходилось изнутри плотного и «тесного» риторского контекста, изобилующего напряженными ритмами и полетами вербальных ассоциаций, — при полной невозможности пользоваться существующими переводами античных авторов, цитаты из которых вкраплены в хайдеггеровские тексты. При этом, учитывая оригинал, переводить приходилось даже не с греческого, а с того немецкого, которым Хайдеггер передавал греческий, по многу раз проверяя и перепроверяя те или иные словесные единицы в словарях — целиком и частями, по отдельности и в составе однокоренных семантических гнезд. О том, как шла эта работа — перевод и осмысление — и что из нее получилось, и позволяет судить сборник, включивший «семь встреч» Т. Васильевой с Хайдеггером.

В основе книги — переводы трех статей Хайдеггера («Учение Платона об истине», «Изречение Анаксимандра», «О существе и понятии фюсис») и три статьи Т. Васильевой о Хайдеггере («Сти- хослагающая герменевтика М. Хайдеггера», «Философский лексикон Аристотеля в интерпретации М.

Хайдеггера», «Божественность "под игом" бытия». Первые три — свидетельство магии поэтической «деструкции»; вторые три — попытки противодействия магии слова собственным рассуждением. Условно говоря, эти три статьи Т. Васильевой — это соответственно творческое славословие, синопсис и подражание. «Стихослагающая герме- невтика» остается под властью хайдеггеровской магии, хотя и показывает непосвященному, как колдует колдун. «Философский лексикон Аристотеля» (где Хайдеггер пересматривает весь понятийный словарь аристотелевской физики, стремясь освободить его от наслоений схоластики) - это фактически сокращенный вариант перевода, который сокращает количество связок и увеличивает обобщенность текста (этот жанр, вполне полезный, теперь, к сожалению, больше не существует). «Божественность "под игом" бытия» — это попытка написать о Хайдеггере в манере самого Хайдеггера, это апофеоз философского творчества и самоутверждения. Т. Васильева не участвует в критической дискуссии, она поглощена соревнованием, из которого выходит, с блеском пересоздав на русском языке головокружительные ассоциации хайдеггеровской поэтической прозы.

Т. Васильева последовательно шла своим путем. Она сосредоточивалась на поэтическом строе хайдеггеровского философствования, строила образ «своего Хайдеггера» («Мой Хайдеггер» — это похоже на цветаевское «Мой Пушкин»). Она была уверена в своей правоте: «раз я знала такого Хайдеггера, значит он такой и есть», аточнее было бы сказать «...значит, он есть и такой»... Конечно, ее жизненный опыт, как и любой человеческий опыт, по-своему безусловен. Но можно было бы, наверное, сказать и иначе: раз я так понимаю Хайдеггера, значит есть и другие люди, которые его понимают так же, и им пригодится то, что я делаю... Итак, Т. Васильева категорически утверждает, что статьи Хайдеггера — это поэтические произведения, которые, стало быть, и дОлжно переводить как поэтические произведения, иначе они перестанут говорить то, что они должны говорить. Но она вполне отдает себе отчет в том, чего это требует от переводчика: он становится соревнователем автора, и если переводчик, как в данном случае, с честью выполняет свою работу, — это дает уникальный результат.

Однако пределы такой соревновательной работы ограничены. Можно поэтически образцово перевести одну или несколько статей, однако взяться за перевод, скажем, «Бытия и времени» Т. Васильева себе не позволила, ибо эту работу нельзя было бы сделать образцово в свете тех требований, которые она к себе предъявляла. А когда за такой перевод брался человек, без достаточных на то оснований притязающий на конгениальность автору, получались катастрофы, которых мировое хайдеггероведение уже насчитывает несколько.

Т. Васильева фактически сняла сам вопрос о верности/неверности, адекватности/неадекватности своего перевода и считала такую неоценочность фундаментальным принципом герменевтики. Конечно, конгениальный перевод поэтического произведения бессмысленно разбирать и оценивать. Однако не всегда переводы конгениальны оригиналам. Не все ассоциации хороши, не все гипотезы равноценны. К тому же герменевтика не обязана оставаться в одиночестве — аналитика может ей помочь, и тогда трудные вопросы могут стать хотя бы отчасти разрешимыми. Они неразрешимы лишь в общем виде. Но если спросить себя, в каком смысле, с какой точки зрения тот или иной перевод лучше или хуже другого, то окажется, что на этот вопрос вполне можно дать ответ. Критерии перевода историчны, их набор и сравнительный вес меняются от ситуации к ситуации, а внутри каждой ситуации существует ряд критериев, вокруг которых можно строить интерсубъективное обсуждение перевода. Так что преподаватель будущего, имея в своем распоряжении десяток переводов Хайдеггера, всегда сможет объяснить студенту, какой перевод лучше с точки зрения целого, какой — с точки зрения частностей, а какой и вовсе — еди- ничностей (уточнив при этом, на каких страницах такие единичности попадаются), в каком — лучше передан стиль, а в каком - концептуальная связность и т д.

Однако я не буду пытаться оценивать представленные в книге переводы, сопоставляя их с оригиналами или с другими вариантами переводов, вышедших за эти десятилетия. Важнее их направленность, обусловленная духовным поиском незаурядной личности в определенном историческом контексте. А для этого нужно понять различие переводческих ситуаций — той, в которой работала Т.

Васильева, и нынешней.

Ситуация, в которой создавались переводы 60—70-х годов — угасающая оттепель, когда смелые стенгазеты, ранее висевшие на стенах Института философии, уже перекочевали в домашние хранилища, и свободу нужно было опять индивидуально искать, строить, быть может, в форме профессионального труда над неведомым публике предметом. Показать коллегам, что поэзия может быть способом философствования, — это был тогда необычный шаг. Однако в наши дни. когда современная российская культура наводнена переводами с западных языков (главным образом — из современных французских последователей Хайдеггера), это утверждение о поэтическом бытии философии стало расхожим, хотя и спорным, общим местом.

Кроме того, в 60—70-е годы речь могла идти лишь о штучном пересоздании подлинника искусным мастером. В наши дни переводы встали на поток, и случилось целое наводнение: современная западная мысль выходит из берегов, а российская культура открывает шлюзы, закрытые в течение всего советского периода. В результате на головы российских читателей обрушиваются целые потоки содержаний, которые они осваивают с трудом. Оказы- вается, что травма от недостатка и травма от избытка сходны по своим последствиям. Во всяком случае, главным культурным требованием стало не воссоздание яркой стилистики единичных персонажей, а работа по выковыванию — коллективными усилиями — новых возможностей русского концептуального языка, так как наличный философский язык, доставшийся в наследство постсоветской эпохе, со своими смысловыми и коммуникативными задачами явно не справлялся.

Далее. Для современного читателя особую роль в конкретизации некоторых хайдегггеровских интенций играют современные французские концепции, выросшие под безусловным влиянием Хайдеггера и ныне представленные в России. То, что послевоенный Хайдеггер стал во Франции чуть ли не главным национальным философом, мы видим по Э. Левинасу, М.Анри, Ж.-Ф. Лиотару, Ж-Л. Нанси и особенно — по Ж. Деррида, который превращает хайдеггеровскую деструкцию в деконструкцию, обобщает замыслы мастера, расширяя критику метафизики на всех фронтах, а поэтическую работу с языком делает главным исследовательским приемом. Сейчас эти приемы — уже не в качестве первопрорыва, но в качестве моды — пришли в Россию и вызвали бездну подражаний стилю и языку без попытки разобраться в аналитике аргументации. Всего этого в 60-е годы в России нельзя было ни видеть, ни предвидеть.

Когда в споре мысли и стиля Т. Васильева предпочла стиль, этот выбор был адекватен культурному моменту и запросам, связанным с работой над новым культурным материалом. Но ситуация изменилась. И потому сейчас перевод нужен нам не столько как работа культурного гения (поле своеволия слишком сильно разрослось), а как работа профессионала, отвечающего за свои выборы понятийных эквивалентов и готового обсуждать свои предпочтения с коллегами и читателями. Это вовсе не призыв к тому, чтобы переводить в равной мере адекватно и стиль, и мысль, что просто невозможно — в силу специфики функционирования языка и границ человеческого внимания. Единственный известный нам эксперимент по удержанию этой двуединой задачи (сохранение авторского стиля плюс мысли, разъясненной в квадратных скобках) — это, как уже отмечалось, перевод «Поэтики» Аристотеля М. Гаспаровым. Однако автор перевода признавался, что работа над этим небольшим текстом была для него настоящей каторгой и что перевести с такой же самоотдачей, скажем, «Метафизику» он бы никогда в жизни не решился. Сейчас, когда перевод становится массовым занятием и предполагает более демократичные процедуры обсуждения принятых решений, для перевода философской словесности, по-видимому, нужен акцент на пере- воде мысли с вкраплением более или менее развернутых иллюстраций, дающих адекватное представление о стиле...

Несколько пояснений в связи с этим последним утверждением. Дело в том, что восприятие стиля перевода никогда не тождественно восприятию стиля оригинала. Так, Аристотель или Хайдеггер на русском языке более непривычны, чем на немецком или на греческом (хотя они трудны для чтения и на греческом, и на немецком). Вследствие этого стиль в переводе в большей мере отвлекает от содержания. Это происходит потому, что в оригинале гораздо шире развернут успокаивающий восприятие спектр возможных перекличек непривычного с привычным. В языке перевода — иначе, там этого фона нет, и стилевые моменты оказываются более выпуклыми и яркими. Поэтому и подражать более резкому стилю перевода (разумеется, мы говорим о переводах, способных воспроизвести стиль) гораздо легче, чем внятно воспроизвести чужую мысль своими словами (и, разумеется, стиль легче пародировать). А потому при вторжении огромного количества новых философских произведений путь через стиль слишком сильно отвлекает от мысли, особенно — на первых порах.

Весь опыт Т. Васильевой включен в рамки фундаментального вопроса западной культуры — вопроса о слове и понятии, о философии и филологии. Философ хранит мысль, предметность, филолог более адекватно представляет стиль. Но вместе с тем филолог реконструирует и понимает тексты, а философ просто их берет, пользуется ими для своих нужд и своих ассоциаций, ничего не выверяя и не проверяя. История философии вообще невозможна без филологов. Соотношение философии и филологии — любви к мудрости и любви к слову - это универсальная проблема европейской культуры. Она не всегда выходит на первый план, но сейчас в российской культуре, где идет интенсивное обогащение концептуальных средств русского философского языка, она приобретает особую актуальность.

Работа с Хайдеггером и была для Т. Васильевой полем рассмотрения этой фундаментальной проблемы. Мне доводилось слышать от Т. Васильевой характеристику Хайдеггера как «философа для филологов». Не знаю, вошла ли она в ее письменные тексты. Наверное, это своего рода метафора. Однако поэтические опыты Хайдеггера подчас действительно выглядят как сочный материал для филологической критики Неогумбольдтианские приемы языковой практики Хайдеггера предельно далеки от тех подходов, которые стремились подвести знания о речи и языке как можно ближе к области, доступной научному постижению. Для Гумбольдта «язык есть исповедь народа», вечный гарант сопряжения слов и вещей, для Хайдеггера — «язык есть дом бытия». Все, что отно- сится у Хайдеггера к филологии, слишком далеко от того, что в филологии может, хотя бы в принципе, быть научным. Нечто похожее происходит сейчас в восприятии весьма популярного в России Деррида. Его тоже иногда называют «филологическим философом». Представляется однако, что это недоразумение. И в хайдеггеровском, и потом в дерридеанском подходе нет ни грана той филологии, которой дорога фактуальность и доказательность. Главное для них — творческое пересоздание исходного материала, которое ближе к искусству. Но в этом разговоре, разумеется, все зависит от того, как мы понимаем слово «филология», как мы видим ее возможности и задачи.

Т. Васильева не сводила с Хайдеггером критические счеты; завершив ранний романтический этап соревновательства, она просто вышла из него и перешла в другое состояние. После многолетних рвавших душу поисков она пришла к самой себе, к своему слову, своему языку, научилась писать просто, но не упрощенно, о самых сложных предметах античного наследия в современности, выработала свой научный стиль. В работах последнего десятилетия ей уже не нужно было доказывать себе или кому-либо, что она философ. Она была им, оставаясь филологом. И если в период увлечения Хайдеггером красочная романтическая философия потеснила в ней филолога, то теперь баланс сил выровнился, и она со всем своим авторитетом и вместе с тем — деликатностью сумела напомнить своим коллегам-философам о пределах их компетенции в античном материале, который они интерпретировали, следуя больше собственным интуициям, чем фактам, и затем применяли эти интуиции при доказательстве своих философских положений. То, что этот соблазн охватывал не только рядовых, но и крупных, великих мыслителей (М. Мамардашвили, М. Петрова), делало тему, которую подняла Т. Васильева, особенно важной. Достоинство философа не будет ущемлено, если он увидит между философией и филологией границу и будет переходить ее более осмотрительно. В любом случае, без филологов, которые работают с текстами, фактами и исторической конкретикой, философу не обойтись. Книга о встречах с Хайдеггером вышла в свет в то время, когда время работы Т. Васильевой над Хайдеггером далеко позади. Нынешнее поколение знает другого Хайдеггера. Полные немецкие издания, русские переводы, перевод «Бытия и времени» Бибихи- ным, подготовка нового перевода... Но материал, представленный в книге, — кусок живой истории. Если сравнить эти две ситуации знакомства с Хайдеггером, то разница получится такая, как между тонким ручейком и мощной, хотя и грязноватой, рекой. Хайдеггера стало больше, но ситуация не стала лучше. Сейчас мы видим, что эти переводы и парафразы 60—70-х годов делались старательнее и умнее, так как человек чувствовал большую ответственность за свое дело, а потому не только блестящие переводы, но и тщательные разъяснительные комментарии Т.В. Васильевой сохраняют свое значение и при всем изобилии нынешних переводов и критических текстов.

Сравнительная значимость тех или иных аспектов перевода меняется, и то лучшее, что есть в переводах Т.В. Васильевой (совершенство стилистического воссоздания оригинала), для нас сейчас, быть может, не самое главное. Однако неизменно значимым остается то, что может показаться самым хрупким: одушевленность создававшего их человека, его жизненные принципы — «работай без халтуры», «как в последний раз», само стремление к совершенству. Когда такие шедевры, как «Изречение Анаксимандра», вступят в светлый круг культурного внимания, новый читатель, внимательный к историческим контекстам и происходящим в них превращениям, сможет — хочется надеяться — увидеть в них и образцы поэтического стиля, и нелегко доставшийся глоток свободы, а также — венец труда, «избранного стать делом жизни».

<< | >>
Источник: Автономова Н.С.. Познание и перевод. Опыты философии языка - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 704 с.. 2008

Еще по теме § 5. Об одном состязании с Хайдеггером:

  1. § 5. Об одном состязании с Хайдеггером