<<
>>

Онтологизация языка (в феноменологии и герменевтике).

Этим термином обозначается здесь совокупность явлений, фиксирующих превращение языка в некое самодостаточное, «непрозрачное» бытие, не сводимое к каким бы то ни было закономерностям внеязыкового плана (иногда — как самодостаточное бытие, недоступное никаким объективациям).
По-видимому, внутри данного проблемного типа существуют различные варианты; например, в проекции на объект при этом могут строиться онтологии «релятивного» или «субстанционального» характера, а в проекции на субъект — онтологии «субъектного» или «внесубъектного» характера. Так, несубстанциональная онтологизация языка — это представление о языке как о самодостаточной сущности, специфика которой определяется в системе отношений, абсолютно независимых от своего субстанционального воплощения (это представление мы находим в некоторых постсоссюровских лингвистических направлениях, например, у Ельмслева). С другой стороны, субстанциональная онтология — это представление о том, что язык есть самобытная сила, «грубое бытие», неподвластное человеческому вмешательству, более того, способное навязывать человеку свои законы. Оно характерно для модернистских и постмодернистских течений в искусстве и литературе. Пример субъектной онтологизации в каком-то приближении можно видеть в концепции языка позднего Гуссерля, который отказался от идей чистой универсальной грамматики в пользу анализа субъектного акта высказывания, ситуативно обусловленной речи, включенной в обыденный «жизненный мир», или же в идеях М. Мерло-Понти, считавшего язык важнейшим компонентом онтологии личности, формирования «внутреннего» опыта. Обе эти трактовки языка во многом определили интерпретации языка в современной герменевтике. Характерный пример «внеличностной» онтологии — это хайдеггеровская концепция языка как «дома бытия». К этому же подтипу онтологизации языка тяготеют также концепции языка как особого рода бытия, определяющего мышление, культуру и, следовательно, круг вопросов, связанных с так называемой гипотезой «лингвистической относительности».

Онтологическая проекция языка в концепции Хайдеггера означает несколько взаимосвязанных тезисов.

Главное для Хайдеггера — это высказывание своего слова о бытии, а потому началом всякой философской работы должно быть сопоставление слов, обозначающих бытие и сущее. Судьба бытия — не поэтический предмет и не научный, но в нем есть общечеловеческий смысл, который мы и обязаны так или иначе разыскать в каждом высказывании текстов, которые мы толкуем и переводим. Ни ис- торико-научный, ни собственно филологический подход к таким пересмотрам нас не призывает, однакобез филологической работы вряд ли можно осуществить подобный пересмотр. С одной стороны, у Хайдеггера есть основательная подготовка, открывшая ему путь к языку греческой мысли, и довольно широкое знакомство с научной филологией своего времени (хотя он, отмечает, например, Т.В. Васильева, этого не подчеркивает и даже скорее это скрывает). С другой стороны, его прочтения недвусмысленно тенденциозны и противоречат слишком многому в научной филологической работе. У Хайдеггера мы видим фактически работу на уровне внутренних образов слова и того, что соответствует (или не соответствует) им в разных языках606. В любом случае Хайдеггер скорее художественно убедителен, нежели научно доказателен. Насколько возможен русский Хайдеггер, если даже немцы жалуются на его непонятный язык?

А вот и объяснение того, как это должно осуществляться — на основе хайдеггеровского понимания перевода: «Изречение мышления поддается переводу лишь в собеседовании мышления с его изреченным. Мышление, однако, есть стихослагание, причем не только некий род поэзии в смысле стихотворчества (версификации) или песнопения. Мышление бытия есть изначальный способ стихослагания. В нем прежде всего речь только и приходит к речи, а это значит — приходит в свое существо. Мышление ска- зует диктат истины бытия. Мышление есть изначальное dictare. Мышление есть прапоэзия, которая предшествует всякому стихотворчеству, равно как и всякому поэтическому в искусстве, поскольку то выходит в творение внутри области речи. Всякое стихослагание, в этом более широком и более тесном смысле поэтического, в основании своем есть мышление. Стихослагаю- щее существо мышления хранит силу истины бытия.

Поскольку мыслящий перевод тем самым стихослагает, стихотеснит (dichtet), постольку перевод, которым могло бы высказаться это древнейшее изречение, оказывается необходимо насильствен- ным»607. Этот отрывок переплетает этимологические сближения — немецкое dichten, латинское dictare и связывает то и другое с немецким dicht (тесный, плотный, густой — отсюда собственно и смысл притеснения и насильственности). Филологи-профессионалы критиковали Хайдеггера за надуманность и неточность его этимологии. Статья, из которой взят этот фрагмент, есть попытка перевода известного, но малопонятного фрагмента Анаксимандра о воздаянии за несправедливость существующих вещей... Каковы критерии понимания изречения досократика? Есть ли у нас основания для пересмотра устоявшейся традиции в изучении мысли досократиков? Хайдеггер предполагает, что платоновско-аристо- телевская традиция задает такой путь, который не подходит для чтения и толкования досократиков, и пытается вернуть фрагменту полноту и силу начала.

При этом Хайдеггер исходит из романтической трактовки языка как исповеди народа, а в этимологии ищет внутренний образ слова, который не подвластен истории и не может быть исследован, но лишь услышан чутким слухом и душой. Вера Хайдеггера в то, что главное в переводе — это истолкование истины бытия, обнаруживает себя и в его переосмыслении Аристотеля («О существе и понятии фюсис»). Чтобы услышать и увидеть истину как несо- крытость бытия, нужно отойти от схоластики Нового времени, которая мыслит Аристотеля «не по-гречески». Однако «поскольку этот «перевод» есть, собственно, истолкование, то к нему требуется одно только разъяснение: этот «перевод» ни в коем случае не есть перетаскивание греческих слов под специфическую нагрузку нашей речи. Он собирается не заменить греческий текст, но лишь только ввести в него и как введение в нем исчезнуть»608. Перевод как поэтическое истолкование под сенью онтологии — такова доминанта хайдеггеровской трактовки перевода. Хайдеггеровский подход к переводу во многом разделяет Гадамер, осуществляя «онтологический поворот герменевтики на путеводной нити языка»609и тем самым переводя философские вопросы понимания в онтологический план.

Он побуждает переводчика, который должен сохранить сказанное в контексте другого языкового мира, следовать путем «онтологической герменевтики», разбирая и проясняя судьбу человека, «живущего в языке»610.

В качестве попутной ремарки отмечу, что в русских переводах Хайдеггера мы и поныне видим много различий в выборе и трактовке терминологических эквивалентов. Так, в целом ряде вариантов существует знаменитое Dasein. Есть вариант «бы- тие-сознание»611, или иногда просто «человеческое бытие» (во Франции хайдеггеровское Dasein переводилось и трактовалось, по крайней мере поначалу, как existence humaine612). Бибихин дает этому термину красивый перевод, ставший, кажется и наиболее привычным - «присутствие», ссылаясь на то, что он укрепился в таком переводческом решении в церкви, на проповеди613. Существует вариант «сию-бытность»614. Есть варианты, присоединявшие к «бытию» (Sein) элементы здесь- (здесь-бытие) или тут- (тут-бытие). Есть переводчики, которые просто оставляли термин как есть без перевода и даже без транслитерации и писали просто Dasein615. Е. Борисов в переводе «Пролегомен к истории понятия времени» предлагает вариант «вот-бытие»616. В отличие от многих других переводчиков, Борисов достаточно развернуто излагает свои основания для выбора терминов. Вообще приведение списка своих эквивалентов во введении или заключении следовало бы считать прямой обязанностью переводчиков, однако чаще всего они предпочитают не выносить свои трудные отношения с оригиналом на всеобщее обозрение. Борисов в указанном издании делает неоценимую услугу читателю, приво- дя перечень своих терминологических расхождений с Бибихи- 11ым617, который, в свою очередь, списка своих эквивалентов не приводит, возможно, по принципиальным соображениям: ведь для него проблема терминологии вторична и даже враждебна основным установкам его философии языка как свободно цветущего (а не концептуально кристаллизующегося) организма.

<< | >>
Источник: Автономова Н.С.. Познание и перевод. Опыты философии языка - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 704 с.. 2008

Еще по теме Онтологизация языка (в феноменологии и герменевтике).:

  1. АФ — это философия, последовательно устраняющая из аргументации метафоры и произвольные аналогии.
  2. 12.4 Аналитическая философия и герменевтика (К.-О.Апель)
  3. § 2. Понятие предпосылочного знания. Основания и предпосылки научного познания
  4. СЛОВАРЬ
  5. 3. АНТИНОМИЯ ЯЗЫКА
  6. Введение
  7. Онтологизация языка (в феноменологии и герменевтике).
  8. Понимание и перевод в герменевтике
  9. § 49 Феноменология, язык и герменевтика
  10. Дополнительная литература
  11. Взаимообращенность в рамках трансцендентализма
  12. АА.Никишенков ЭДВАРД Э.ЭВАНС-ПРИЧАРД В ИСТОРИИ АНТРОПОЛОГИЧЕСКОЙ МЫСЛИ
  13. Герменевтика и проблема «герменевтического круга»
  14. Г ерменевтика как одна из ведущих когнитивных практик
  15. Густав Шпет и современная методология социально-гуманитарных наук
  16. Герменевтика, феноменология: выяснение природы веры и достоверности
  17. Познавательные отношения в синергетике
  18. От аналитики к постструктурализму. Движение ко всеобщей эстетизации.
  19. Структура и интерпретации.