<<
>>

Ответ на критику

. В отклике на эту рецензию я предложила свое понимание поднимаемых С. Зенкиным вопросов462.

Предлагая свой вариант перевода двух главных понятий Деррида, рецензент утверждает, что проверил все значимые для такого решения контексты.

Однако могу утверждать, что собственно философских контекстов среди них нет — ни исторического, ни современного. Почему так получилось — трудно сказать. Может быть рецензент считает философию не самым значимым контекстом для Деррида (что совсем не абсурдно), а, может быть, философия до известной степени растворяется для него в других проявлениях культуры (прежде всего, литературы и литературной критики)...Если это так, то подобные мотивы окажутся созвучны современному российскому восприятию Деррида и, условно говоря, «постмодернистской» проблематики в целом, при котором в философии выбирается не столько понятийное, сколько стилевое, образное.

Нельзя не согласиться с тем, что по своей манере письма Деррида дает основания сомневаться в его философской принадлежности. Он отказывается от общих понятий, любит конкретные контексты, поражает читателя сложностями стиля. Его концептуальные орудия подчас выглядят как полутермины-полуобразы, однако образные элементы его мысли не безбрежны и не самодостаточны. По сути, лишь наличие более мощных и фундаментальных скреп мысли позволяет им функционировать как концептуальные орудия, иначе они так и остались бы образами.

Когда говорят «стиль — это человек», это верно прежде всего относительно художника, который не существует без приметной, яркой, легко узнаваемой манеры. А философ? Конечно стиль мысли очень важен, и теперь ему уделяется гораздо больше внимания, чем раньше, когда казалось возможным всех подверстать под один безликий шаблон выражения. Но все же было бы, видимо, неправомерно утверждать, что «философ — это стиль», приравнивая, вслед за Ницше и Валери, философа к художнику. В самом деле, в Деррида есть и художественное и концептуальное. Однако мне кажется, что Деррида-мыслитель интереснее Дерри- да-художника, а эти вещи взаимосвязаны, но не неразрывно. Ведь стиль воспринимается легче, чем мысль, и подражать стилю Деррида проще, чем пересказать своими словами, о чем идет речь в той или иной его книге. Именно поэтому я и решила переводить прежде всего мысль, которая, в отличие от стиля, не бросается в глаза. Ее приходится извлекать бережно и с трудом, пытаясь в первую очередь подобрать и удержать эквиваленты основных понятий, и лишь во вторую очередь, по мере возможности, передать художественные стилистические моменты.

Думаю, что это так или иначе соответствует потребностям развития философии в России: для современной русской культуры Деррида-философ важнее Деррида-эстета, а опыт мысли важнее опыта стиля. Опять-таки именно поэтому я и позволила себе проясняющий перевод, иногда вставляя отдельные слова по контексту (это немногие места, обозначенные квадратными скобками). Мне говорят: «это не Деррида».

Скажу иначе : то, что получается вместе со скобками, — это не стиль Деррида. И с этим я не только соглашусь, но буду настаивать на этом со всей возможной твердостью, так как именно здесь мы вплотную подходим к важнейшему вопросу о переводческом выборе и стратегии. В этой полемике между мыслью и стилем — проблеме отнюдь не только современной — у меня был образец, хотя признание в этом сразу покажет, насколько я от него далека. Это перевод М.Л. Гаспаровым «Поэтики» Аристотеля463. Столкнувшись с трудностями «темного» Аристотеля, М. Гаспаров сделал перевод с пояснениями в скобках, так, чтобы читатель, предпочитающий «стиль», мог читать текст, пропуская эти пояснения, а читатель, предпочитающий «мысль», мог читать весь текст. И это представляется наиболее удовлетворительным способом работы при столкновении с проблемой «мысль и стиль».

Спрашивается, а зачем вообще такие резкие суждения — выбор, предпочтение? Пусть переводчик переведет, а читатель потом сам разберется, что кому нужно. Ну конечно же, читатель разберется, но только если ему прямо и без обиняков скажут, что и как переводилось. Как уже многократно отмечалось, ни один переводчик никогда не переведет всего, и это даже не вопрос компетенции, так как передать в равной мере и мысль и стиль в переводе невозможно по законам функционирования языка. Можно переводить спонтанно и интуитивно (и, как правило, непоследовательно), но для читателя полезнее получить отчет о том, какой был сделан акцент.

Деррида безусловно мыслитель сложный. Он попытался переосмыслить всю традицию западной философии, вскрыв в различных ее текстах незаметные авторам противоречия, особенности и парадоксы, выведя их на первый план и применив, в частности, в этой своей работе приемы художественного обращения с текстом. У него безусловно есть и понятия и даже категории (понятия огромного объема), хотя таких слов он не любит как слишком напоминающих о традиции. Но ведь от нее никуда не деться. Просто так перенестись на ковре-самолете в какое-то новое пространство мысли невозможно. Поэтому он ищет в самой традиции то, что подталкивает к выходу за ее пределы, и уже на этой основе пытается строить что-то свое.

Переведенная книга посвящена странному герою, несуществующему объекту — письму (в прямом и в расширенно-метафорическом смысле) или иначе различимым, ощутимым следам артикулирующей, дифференцирующей работы человеческой мысли в самых разных областях. Реабилитация письма строится на широчайшем историко-философском материале и, более конкретно, на концепциях трех главных героев — Соссюра, Леви-Строса и Руссо, мысль которых имела и традиционные черты, не позволявшие заметить письмо, и новые черты, это письмо схватывающие. Письмо в широком смысле слова и есть совокупный опыт различения, артикуляции, расчленения. Заметить в означаемом означающее (Соссюр), заметить в напевном языке будущие трудные артикуляции согласных (Руссо), а в простом подзывании одного человека другим классификацию, вписывающую индивида в сетку различий (Леви-Строс), — все это и значит обнаружить в мнимой полноте и самотождественности мысли и бытия момент «различия», следы «письма».

Главных понятий, обслуживающих такую реабилитацию письма, в книге три. По французски это presence, difference, differAnce. В нашем переводе — наличие, различие, различАние. Наличие — это обобщенная характеристика всей классической мысли о тож- дестве и самодостаточности. Различие — это понятие классической философии, которое одновременно и принадлежит ей, и выступает в ней, вместе с понятием знака, как пятая колонна (позволяет заметить иное в том, что кажется абсолютно полным и самодостаточным). Наконец, третье, собственно понятие Деррида — различАние — это обобщенная форма различения, фиксирующая прежде всего временной аспект, а кроме того весь сопутствующий рой следов, промедлений, откладываний, разрывов, перебоев и других конкретных форм нетождественности.

Проблемы, связанные с переводом философской мысли Деррида, вовсе не начинаются, как в рецензии, с дифференции (difference). Они начинаются уже с наличия. В самом деле, наличие, несмотря на его многочисленные прототипы, можно считать собственным понятием Деррида. Именно у него оно достигает невиданной степени охвата, обозначая все, что самодостаточно и са- мотождественно (независимо от того, является ли оно бытием или сознанием, идеей или телесностью, так что к «не-бытийности» оно вовсе не сводится: это лишь один из аспектов). Конкретных имен наличия в книге не счесть (тождество, целостность, полнота, смысл, трансцендентальное, идеальное и пр.), но само это понятие надежно собирает в некое парадоксальное единство все то, от чего отталкивается мысль Деррида. В русскоязычной философской литературе, как уже отмечалось, существует вариант «присутствие», который в ряде случаев был бы уместнее, так что это был для нас случай трудного выбора по совокупности многих критериев.

Термин различие (лат. differentia) давно и прочно закрепился в русских переводах философской литературы и сомнений не вызывал. Так что следующим сложным моментом было различАние (дифферАнс), попытка обобщенно представить этот различающий и различительный опыт. Поясняя это необычное слово, Деррида вводит и момент «динамики» (именно этим значением он вошел в знаменитый 9-томный «Словарь» Робера), и отсутствие выбора между активностью и пассивностью, и аналог среднему залогу греческого глагола (эллинистов это ставит в тупик) — словом, понимайте, как знаете. Пожалуй, обобщенно-динамический смысл преобладает здесь над прочими, но важен здесь также и опыт отсрочки, промедления — впрочем, он не ориентирован только линейно и только вперед, как полагает рецензент. Он предполагает скорее возможность разнонаправленных, в том числе рекурсивных ходов, осмыслений задним числом: недаром Деррида так любит фрейдовское понятие последействия (Nachtraglichkeit).

Итак, мои эквиваленты для французской пары понятий (difference, differAnce) это соответственно «различие» и «различАние». Но об этом думали и другие исследователи. Среди предла- гавшихся вариантов, как уже отмечалось выше, были и остроумно-экзотические (различие-разлишие, различие-разлучение), и стерто-усредненные (различие—различение), и отказы от поиска единого зквив&іента с переводом по контексту, и простая транслитерация и даже сохранение написания латиницей. На этом фоне предложенные мною варианты представляются предпочтительными. Так, первое слово хорошо держит понятийную традицию, второе выделяется необычностью (оно весьма необычно и во французском языке). Рецензент не согласен с моим выбором. Он предпочитает «отличие», в котором больше «телесности», и «отличение», которое «естественно» и даже «органично». Представляется, однако, что приводимые им доводы свидетельствуют не в пользу «отличия», а против него. Различие и должно — в общей своей форме, в терминологическом смысле слова — быть абстрактным. А различАние (дифферАнс) и должно быть необычным, зацеплять необычностью. Тут я безусловно настаиваю на приставке «раз» и не настаиваю на суффиксе (в принципе дифферАнс можно было бы перевести и более привычным словом «различение», хотя по вышеприведенным соображениям мой вариант представляется предпочтительным).

Читатель, далекий от проблем перевода, скажет: подумаешь, приставка! «Раз» или «от» — какая разница? Впрочем, и франкоязычному читателю нелегко было бы понять суть спора, так как в слове difference, заимствованном, как и в других европейских языках, из латинского слова differentia, есть оба значения: различие, отличие. Однако разница тут есть, и немалая: русскоязычные приставки «раз» и «от», достаточно близкие, на первый взгляд, разнятся по своей этимологии и по смыслу.

Прежде всего приставка «раз» в слове «раз-личие» (как и латинская приставка «dis» в слове «differentia»: от глагола (dis)fero — «разносить», нести в разные стороны) этимологически предполагает именно рас-ступание, раз-лом, рас-пад, раз-дел, движение в разные стороны (а не так, чтобы одна часть оставалась на месте, а другая от нее откалывалась). Движение от чего-то в одну сторону, отделение части от целого — от-личие — обозначалось бы приставкой «де». (Например, declinatio — склонение, или от-клонение от-пад-ающих пад-ежных форм от неподвижной эталонной номинативной формы). Ощущение этой этимологии сохраняется У каждого носителя языка, независимо от того, насколько она осознается. И не случайно все французско-русские словари, перечисляя значения дифференса, начинают с «различия»: «различие, отличие», а не «отличие, различие». Но и в собственной семантике и онтологии Деррида, где зыбкий мир расползается во все стороны и различия множатся сразу во многих направлениях, где «дифференция» зияет между двумя расколовшимися частями некоей (не)мыслимой субстанции, без какой-либо возможности остаться на безопасном берегу, — более уместным мне представляется именно термин «различие». Этот выбор подтверждается и другими особенностями семантики слов «различие» и «отличие» в русском языке.

Во-первых, слово «отличие» требует дополнений и овеществляющих конкретизации (что, от чего и чем отличается), тогда как «различие» таких дополнений не требует и может употребляться в абсолютном и обобщенном смысле, гораздо более уместном в подавляющем большинстве философских контекстов. Во-вторых, у слова «отличие» есть свое семантическое облако, явно мешающее его философскому употреблению: это облако ярко положительных значений (отличник; ср. у Даля: «его начальство отличает»; иногда в ироническом смысле — «отличился»...), тогда как «различие» не имеет таких неуместных семантических «шлейфов».

Совокупность всех этих обстоятельств уже представляется достаточной, чтобы объяснить, почему в русском философском языке закрепилось именно слово «различие», а также почему оно оказывается уместнее при передаче радикально несубстанциа- листской мысли Деррида. Но если все же заняться проверкой предложенного рецензентом эквивалента на историко-философском материале, значимом для данной книги, мы сразу же убедимся в том, что он «не проходит». В противном случае пришлось бы переписать всю историю философии от Платона и уж по крайней мере — от Гегеля до Делёза, критиковавшего Гегеля, так как именно общеразличительный, а не специфицирующий, раз-делительный, а не от-делительный смысл общеевропейской «дифферен- ции» так или иначе выходил в ней на первый план. В частности, именно (анти)гегелевский контекст, скрепленный категориями тождества и различия (а не тождества и отличия), для Деррида первостепенно важен. Конечно, в русском слове «различие» есть и момент «отличия» — его однокоренного соседа. Однако если уж встать на уровень тонкой семантики, предлагаемой рецензентом, то окажется, что момент отличия, отличения при движении мысли вовсе не всеобъемлющий, а, напротив, промежуточный: так, поначалу мы воспринимаем просто различие, потом выясняем, что, чем, от чего отличается (это и есть момент отличения), а потом опять выходим к различию, которое несет в себе обобщенный опыт различения, дифференцирования. При этом не так уж важно, строим ли мы понятия по Гегелю или по Карнапу.

Более того, приняв предложенный вариант (отличие, а не различие), мы должны были бы переписать и новейшую историю лингвистики, начиная с Соссюра, для которого, как помнят с пер- вого курса все филологи, «в языке нет ничего кроме различий» (differences). Это фраза из «Курса общей лингвистики» не только легла в основу структурной лингвистики, но и стала опорой структурных методов в других гуманитарных науках, в частности в структурной антропологии. Иной перевод — «в языке нет ничего кроме отличий» — стал бы выталкивать и Соссюра, и Леви-Строса в иные концептуальные пространства.

А уж затруднений по более конкретным поводам было бы просто не счесть. Так, «Письмо и различие» (L'ecriture et difference) — книга Деррида, вышедшая почти одновременно с «Грамматологией», стала бы «Письмом и отличием»464. Фундаментальная работа Делёза «Difference et repetition» преобразовалась бы из «Различия и повторения» в «Отличие и повторение». Да и вся французская «философия различия» 60—70-х годов стала бы «философией отличия» со всем шлейфом требуемых конкретизации — что, от чего, чем отличается. Таких превращений не вынесут не только Гегель, но и современные мыслители от малых до великих (от Франсуа Ларюэля до Жиля Делёза). Вряд ли Барт с Кристевой, так или иначе опиравшиеся на структурную лингвистику, поддержали бы это предложение.

Каков же итог? Все сказанное свидетельствует о том, что предложенный рецензентом вариант «отличие» не может служить единым эквивалентом. По сути, его введение предполагало бы раздробление единого французского термина на два подтермина (в некоторых случаях — различие, а некоторых — отличие) или же перевод по контексту. Вполне возможно, что в отдельных случаях «отличие» звучало бы уместнее «различия», что регулярно случается при подборе терминолог ических эквивалентов, поскольку в разных языках семантические объемы соотносимых слов и их употреблений не совпадают, но это не может служить основанием для отказа от поиска единого эквивалента. Терминологический подход желателен всегда, но он просто необходим применительно к тем несущим, базовым понятиям, о которых здесь идет речь, тем более к терминам вполне классической, академической работы Деррида.

Однако труда, потраченного на проверку выдвинутых гипотез, вовсе не жаль. В итоге мы обогатились вниманием к полезным и важным смысловым оттенкам слов, так что это не бесполезная работа, даже если вместе придумать новый вариант трудного понятия пока не удалось. Придется подумать еще: может быть, вер- нуться к «разлике», «различке» (Даль). Или, в самом деле, отказаться от поиска русского эквивалента и узаконить латинскую «дифференцию» и «дифференциацию» на всех фронтах. Кроме того, по ходу обсуждения становятся видны и более общие сюжеты, все шире открывается поле совместной философской и филологической работы (только не импрессионистической, а той, которая стремится тщательно выверять свои ассоциации и свои интуиции).

В последнее время споры философов и филологов в России стали культурно заметным явлением. И это не случайно. Они сталкиваются и при обсуждении традиции (заведомо «великой» литературы и, скажем так, трудно развивавшейся философии), и при исследовании проблем развития русского философского языка, и, конечно, прежде всего — в связи с многообразными проблемами перевода. Обладая некоторым опытом профессионального использования языка обоих сообществ — философского и филологического — я хотела бы подчеркнуть: речь не должна идти о том, кто кому даст урок или, иначе, кто кого (или сам себя) «выпорет» перед всем честным народом. Продуктивным было бы предельно широкое сотрудничество, а не соперничество. Только для этого и философия, и филология должны были бы отказаться от чувства своего превосходства и принять за аксиому, что им есть чему учиться друг у друга. Конечно, мысль складывается не только в словах, она во многом затрагивает предсловесное и засловесное, но именно поэтому так важно словесное выражение, закрепление отдельных ее стадий, этапов, которые обеспечивают ей подвижность и возможность экспериментов с другими контекстами. В случае концептуально трудных переводов, строго говоря, ни философ, ни филолог друг без друга не справятся. Филолог не сможет выделить точно базовые концептуальные единицы философского текста, а философ не сможет последовательно провести и сохранить в новом тексте чужой опыт, выраженный в словах. В этом смысле каждый переводчик философского текста сам себе и философ, и филолог. В этой работе по артикулированию мыслей, поиску слов, выработке языка нет мелочей, о чем свидетельствует и судьба маленькой приставки, несущей философский смысл.

<< | >>
Источник: Автономова Н.С.. Познание и перевод. Опыты философии языка - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 704 с.. 2008
Помощь с написанием учебных работ

Еще по теме Ответ на критику:

  1. 2. Два лейтмотиви критики лібералізму комунітаризмом — критика гоббсівського атомізму-інструменталізму і критика кантівського деонтологізму у світлі дискурсивної етики
  2. Правила конструктивной критики и принципы восприятия критики
  3. Ответ
  4. Ответ
  5. ОТВЕТЫ
  6. БЛАНК ОТВЕТОВ
  7. ДЕЙСТВИЕ КАК ОТВЕТ
  8. Ответ на приглашение
  9. § 4. Сущность и виды ответов
  10. В ОТВЕТ А. С. ХОМЯКОВУ7
  11. ОТВЕТЫ И РЕШЕНИЯ