<<
>>

Психоанализ и фактологический фундамент знания

. Все до сих пор известные попытки понять особенности психоанализа как познания упираются в специфику психоаналитического факта. Это серьезное обстоятельство, поскольку «фактов» в психоанализе немного.
Психоаналитический факт одновременно и доказывает существование бессознательного, и лежит в основе психоанализа как терапевтического метода. Соответственно, психоаналитический факт можно толковать двояко. С одной стороны, его можно рассматривать как познавательное образование, относящееся к определенному предмету и фиксирующее данный предмет в теории, которая констатирует и взаимоувязывает некоторые характеристики человека и его бессознательного. С другой стороны, — это факт, с которым имеет дело врач307, факт индивидуальной биографии конкретного человека. Только факты первого рода могут быть проверены (например, статистическими методами) и подкреплены экспериментами. В этом случае мы можем заранее предполагать (в соответствии со статистической вероятностью появления неврозов и других заболеваний), каковы будут психические последствия той или иной травмы. Конечно, такая картина может быть лишь вероятностной: болезнь возникает не у каждого. Отсюда, впрочем, и еще одна важная особенность психоаналитической работы: аналитик вынужден принимать какую-то версию раскрывающегося перед ним патогенного процесса до того, как он сможет сколько-нибудь надежно проверить правоту этой версии: иными словами, он всегда вынужден исходить из общей картины, открытой для поправок и пересмотров.

Сложность процедуры верификации психоаналитического факта в том, что внутри него единой цепью связаны разнородные события, относящиеся к разным временным отрезкам. В психоанализе мы, по сути, вообще не имеем ни «атомарных» (позитивистских), ни «нарративных» (герменевтических) фактов, но лишь своеобразные фактообразуюшие цепочки, состоящие из нескольких звеньев. Почему, например, факт вытеснения — единственный общепризнанный факт, подтверждающий существование бессознательного, — не может быть удостоверен как нечто цельное и атомарное? Можно предположить, что причина этих ограничений в том, что бессознательное образуется в результате двухступенчатого вытеснения или, точнее, взаимосоотнесения в памяти и психике двух сходных событий, из которых лишь второе выступает как вытеснение в собственном смысле слова.

В самом деле, ведь психоанализ как познание — это проработка неосознаваемых детских влечений и побуждений, связанных преимущественно с широко понимаемой телесностью, со становлением пола и воздействием этих процессов на жизнь взрослого человека. Среди всех живых существ на земле у человека самое длинное детство и, соответственно, самый долгий период полной и безусловной зависимости от других людей. Переход от детства к взрослости — качественный рубеж, отмеченный многими царапинами. Следы детских впечатлений сохраняются как бы в латентном состоянии (первичное вытеснение), пока их активизация — другим в чем-то сходным событием — не приведет к травме, которая уже и становится пусковым механизмом болезни.

Предлагаю представить, что бессознательное строится как бы в трех пространствах, на трех различных сценах (события, в них происходящие, разновременны и соединяются лишь в воображении или в памяти).

Начало кристаллизации факта (или, иначе, «первая сцена» или «первое вытеснение») — это какое-то сильное переживание детства (как правило, еще на доязыковой стадии) - событие, смысла которого ребенок не понимает. Следующая стадия этого процесса (непрерывности тут нет, и события разделяют иногда долгие годы) — подкрепление первого впечатления задним числом (на «второй сцене», в результате «второго» вытеснения или собственно вытеснения). Однако и этот подкрепленный «факт» — еще не факт, ибо он собственно вытеснен, т. е. как бы «забыт» или же сублимирован (хотя обычно не полностью, продолжая воздействовать на психику и поведение). Для того чтобы эта канва или заготовка факта стала настоящим фактом, он должен, по мысли Фрейда, предстать в ясности воспоминания и осознания и, вследствие этого, прекратить свое травмирующее воздействие. Иначе говоря, факт должен быть «достроен» в совместной работе аналитика и пациента. Но для этого нужна «третья сцена», на которой развертывается психоаналитический курс, состоящий из сеансов. Получается, что прошлый факт становится (может стать) травмой значительно позднее, а прекратить свое травматическое воздействие в еще более дальней перспективе, в ходе психоаналитической (или иной психотерапевтической) практики. Событие случается в одном времени и пространстве (на одной сцене), становится травматогенным в другом времени и пространстве (на другой сцене) и может прекратить свое болезнетворное воздействие в третьем — экспериментальном психоаналитическом времени и пространстве (на третьей сцене)334. Факт в психоанализе — не точка, а след, так что психоаналитик — не «гинеколог души» и не «исповедник дьявола», как нередко говорится, но прежде всего именно «следопыт». Таким образом, психоаналитический факт — это сплетение и взаимная реактивация нескольких следов и нескольких времен — «реальных» (жизненных) и экспериментальных (психоаналитических). Факт как бы все время находится в процессе конструирования, в стадии достройки, причем последний этаж этой сложной конструкции достраивается в самом психоаналитическом сеансе. Неудивительно, что перед столь сложно организованным образованием все способы проверки фактов оказываются в тупике. Все они учитывают лишь какой-нибудь один фактообразующий момент, не отмечая другие, не менее значимые. Но ведь если выпустить хотя бы одно звено — начальное ли, повторно-подкрепляющее или эмоционально-ин- терпретативное и пр. — психоаналитического факта не будет.

И тем не менее констатация трудностей в построении и обнаружении психоаналитического факта — это вовсе не аргумент в пользу иррационалистических и релятивистских трактовок. Прочность психоаналитического факта, при всей его кажущейся зыбкости, обеспечивается механизмом, который можно назвать «двойным переводом» — взаимоувязыванием двух отношений. Первое отношение связывает первоначальный психический след и его закрепляющее повторение (причем само это отношение уже есть некая предпосылка будущей структуры психоаналитического факта); второе отношение связывает эти подкрепленные следы с их изживанием и вербальным прояснением в пространстве психоаналитического сеанса. Оба эти отношения вместе взятые оформляют телесно-психический материал и создают особым образом обработанную и достроенную психоаналитическую реальность, не тождественную ни физической, ни психической, ни биологической реальности.

Возникает вопрос: а можно ли вообще проверить такой факт - ведь проверка отчасти включается в саму конструкцию факта? Но дело не только в этом. Главный способ подтвердить ту или иную гипотезу о событии, повлекшем за собой травму, — это, с точки зрения Фрейда, воспоминание больного о действительном событии. Но ведь память ненадежна, причем подчас особенно склонны вводить в заблуждение как раз «сверхъясные» (iiberdeutlich) воспоминания (ясность в них оказывается результатом вторичного взаимоувязывания более сложного узора следов памяти) и так называемые экранирующие воспоминания (один из способов защиты от бессознательного).

Впрочем, даже если бы память всегда была надежной, а воспоминание действительно могло считаться удостоверением факта, как быть, если воспоминания так и не приходят? Заметим, что шансы всплыть в памяти далеко не одинаковы у первично вытесненных и вторично вытесненных событий. Если в случае вторичного вытеснения в психике уже существуют достаточно развитые структуры, способные удерживать следы памяти, то в первом случае «воспоминание» как бы оказывается за порогом памяти и, соответственно, вне пределов возможности воспоминания. Если воспоминание не приходит, Фрейд советует положиться на работу истолкования — реконструкции предполагаемого события. При этом психоаналитик делает допущение насчет некоего класса возможных травматогенных событий (например, предполагает событие типа «сексуальное совращение детей взрослыми»), а пациент его принимает или же отвергает. Но ведь и сам факт такого выбора — согласия или отвержения — вряд ли можно счесть достоверным свидетельством за или против той или иной реконструкции. Такой выбор может заранее обусловливаться убежденностью больного в правоте психоаналитических схем, стремлением угодить врачу и др. Иными словами, кабинет психоаналитика — это все же не совсем лаборатория по проведению научных экспериментов, как того иногда хотелось Фрейду.

Особенно много путаницы вносят в проверку психоаналитических фактов связи и разрывы между словесным и аффективным или, иначе говоря, отношения переводимое™ или непереводимости между различными элементами и уровнями психической структуры и ее функционирования. Дело в том, что в психической жизни человека смысловые и эмоциональные моменты нередко подчиняются совершенно различной логике, и соответственно их динамика оказывается подчас разнонаправленной. Если, например, в сознании слово и предметное представление тесно связаны, а в так называемом предсознании такое соотнесение, по крайней мере, в принципе возможно, то в бессознательном все связи между предметными представлениями, словесными представлениями и аффектами отсутствуют. Иногда случается так, что одна часть предметного (вешного) представления входит в сознание (минуя цензуру, отделяющую бессознательное от предсознания), а другая — остается неосознаваемой, расщепляясь далее на более мелкие части, которые то сгущаются, то смещаются, прикрепляясь к новым объектам, а в итоге бессознательное представление так и остается скрытым от сознания и обнаруживает себя не иначе как в виде фантазма или симптома. Поскольку переводимость бессознательного в язык ограниченна, языковые представления нагружены308 эмоциями и аффектами, постольку и логика суждений, выраженных в языке, также ненадежна: например, согласие пациента с истолкованием психоаналитика всегда нуждается в дополнительной проверке, в сличении показаний в сходных ситуациях, а отрицание часто свидетельствует лишь о том, что вытесненное представление находится как бы на полпути к осознанию: оно уже названо, но пока еще продолжает подвергаться отрицанию (например, оно может быть принято интеллектом, но отвергаться чувствами); за этим может последовать и эмоциональное принятие того, что ранее сознанием вытеснялось.

Однако если проверка психоаналитических фактов столь ненадежна, если для нас не достоверны ни факт воспоминания (или осознания) травмы, ни целительный эффект наступившего осознания, то с чем же тогда связано целительное воздействие психоанализа? В последнее время все настойчивее звучат гипотезы о том, что в основе психоаналитического воздействия лежат гипноз309, эмпатия310, — словом, интенсивные, эмоционально окрашенные межличностные отношения между пациентом и психоаналитиком. Среди философских обоснований гипноза и внушения особое место занимают неовиталистские концепции: для них главный, если не единственный способ, каким нам дается бессознательное, — аффект, не переводимый в словесные формы; иначе говоря, даже то, что всплывает в сознании, воспоминании, нельзя назвать собственно бессознательным, — это лишь его поверхностные слои311, под которыми сосредоточено то, что относится к матрице первоначальных человеческих отношений, именуемых «влиянием» (Ф. Рустан), «трансом» (Борш-Якобсен). Этот подход к сознанию и бессознательному противопоставляет себя «солип- систскому» подходу 3. Фрейда.

Когда сторонники аффекта, эмоции, эмпатии в психотерапии критикуют Фрейда за чрезмерное доверие интеллектуалисте ким критериям осознания и вербализации, в их доводах есть момент правоты. Конечно, словесное выражение пережитого, осознание, объяснение не всегда лечат и даже, быть может, не всегда участвуют в психотерапевтическом лечении. Однако не учитывать именно этот уровень механики бессознательного применительно к субъекту как «говорящему существу» (parletre, Ж. Лакан) было бы совершенно неправомерно. К тому же язык, который изучает и истолковывает психоаналитик, — не интеллектуальный, не концептуальный, не понятийный, это язык бессознательного (или бессознательный язык), который состоит из цепочек означающих, не осложненных соотнесенностью с означаемым. Элементы такого внутренне расщепленного, «незнакового» языка способны прочнее, чем обычный язык, срастаться с теми или иными аффектами. Первоначальное освоение языка для ребенка эмоционально окрашено принятиями и отторжениями, связанными с непосредственным телесным опытом, и потому язык пропитан «эротикой» и постоянно расцвечивает обертонами этого опыта весь последующий жизненный опыт, все перипетии психического становления человека312. В работе с бессознательным язык важен и как форма, фиксирующая упорядоченности психических процессов, и как способ закрепления норм и запретов, и как вместилище эмоционально нагруженных313 содержаний. Здесь подобное лечится подобным: раскрепощение языковых форм в процессе свободного ассоциирования раскрепощает и соотнесенные с определенными языковыми элементами психические содержания. Тем самым могут быть устранены зажимы, увеличена возможность новых сочетаний элементов психического опыта, расширен спектр шансов конструктивного выхода из болезни.

<< | >>
Источник: Автономова Н.С.. Познание и перевод. Опыты философии языка - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 704 с.. 2008

Еще по теме Психоанализ и фактологический фундамент знания:

  1. Зигмунд Фрейд. Основные психологические теории в психоанализе. Очерк истории психоанализа, 1999
  2. VI. ЧАСТНЫЕ ЛОГИЧЕСКИЕ СОВЕРШЕНСТВА ЗНАНИЯ А. ЛОГИЧЕСКОЕ СОВЕРШЕНСТВО ЗНАНИЯ ПО КОЛИЧЕСТВУ.— ВЕЛИЧИНА.—ЭКСТЕНСИВНАЯ И ИНТЕНСИВНАЯ ВЕЛИЧИНА.— ШИРОТА И ОСНОВАТЕЛЬНОСТЬ ИЛИ ВАЖНОСТЬ И ПЛОДО-ТВОРНОСТЬ ЗНАНИЯ.— ОПРЕДЕЛЕНИЕ ГОРИЗОНТА НАШИХ ПОЗНАНИЙ
  3. 23.2. ОСНОВАНИЯ И ФУНДАМЕНТЫ. МЕХАНИКА ГРУНТОВ. ИНЖЕНЕРНАЯ ГЕОЛОГИЯ
  4. Здание «новой метафизики» на старом фундаменте
  5. 65 Психоанализ 3. Фрейда
  6. § 1. Наука ли психоанализ?
  7. ПСИХОАНАЛИЗ
  8. ПСИХОАНАЛИЗ XX ВЕКА
  9. Глава 23 СТРОИТЕЛЬНАЯ МЕХАНИКА. СТРОИТЕЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЫ. ОСНОВАНИЯ И ФУНДАМЕНТЫ
  10. § 4.Психоанализ и науки о человеке