<<
>>

§ 3. Следы истории: перевод под вопросом

Речь здесь пойдет об одной «идеологически непереводимой» книге — «Рождении психоаналитика: от Месмера к Фрейду» Р. де Соссюра и JT. Шертока. Путь этой книги к российскому читателю был долгим и трудным340.
Во Франции она вышла в начале 1970-х годов и была переведена на многие языки. В СССР судьба изданий, посвященных бессознательному, психоанализу, фрейдизму, складывалась непросто, сейчас все об этом забыли, а потому полезно будет напомнить некоторые моменты. Я перевела эту книжку сразу после Тбилисского конгресса по бессознательному (1979), вначале 1980-х годов. Однако в течение десяти лет она про- лежала в портфеле издательства «Прогресс» под спудом. Ни добрые отношения одного из ее авторов, J1. Шертока, с издателями, ни его готовность изменить заглавие, где стояло запрещенное тогда слово «психоанализ» (вместо «Рождения психоаналитика» предлагался, например, вариант «Одиссея психотерапии»), результата не приносили: сдвинуть дело с мертвой точки не удавалось341. Напомню, что Тбилисский симпозиум по бессознательному 1979 г. был реабилитацией бессознательного, но вовсе не был (и не мог быть) реабилитацией психоанализа. А потому при попытке издания книги я столкнулась с тем, что можно назвать непереводимостью по идеологическим причинам: даже при наличии готового перевода книга не могла быть опубликована, не могла пересечь культурную границу. Она вышла в свет уже после смерти JI. Шертока — в самом начале постсоветского периода, который ознаменовался новыми событиями и прежде всего попытками — поначалу робкими, а потом все более интенсивными, — возродить психоанализ в России.

Издание этой книги в России стало одним из первых знаков добрых перемен. Для любознательного читателя это учебник по истории психотерапевтических учений, который читался как детективный роман — роман идей и событий, связанных с осмыслением человеческой психики, межличностных отношений, с тем, что близко затрагивает — наряду с профессионалами-психотерапевта- ми и психологами — каждого человека.

Речь в этой книге идет, конечно, прежде всего о Зигмунде Фрейде и его учении о бессознательном, психоанализе, возникшем в конце XIX в. и распространившемся ныне по всему миру. Но не только о нем. Ведь психоанализ не родился на свет как нечто раз и навсегда завершенное и самодостаточное. В каждом конкретном акте познания человеческой души, всех ее нормальных и патологических проявлений вновь оживают те обстоятельства и предпосылки, которые некогда вызвали появление психоанализа и были им так или иначе учтены: прошлое входит в настоящее и незримо присутствует в нем. Вот почему эта книга, посвященная истории возникновения психоанализа, драматическим судьбам предшествовавших ему учений о флюиде, внушении, гипнозе, важна для нас не только как исторический документ. Она и сейчас полезна нам как настольное практическое пособие для психолога и философа, для педагога и воспитателя, для каждого, кто хочет лучше понять самого себя, свои мотивы и поступки, свои отношения с другими людьми.

История идей, представленная в книге, — не собрание нейтральных фактов: она «исполнена страстей и сама вызывает страсти». Конвульсии и кризы, чудесные исцеления и жестокие преследования, опасности и сопротивления — в истории европейской психотерапии последних двух веков мы находим немало увлекательных эпизодов, то трагичных, то не лишенных комичной театральности. Бережное обращение с фактами не мешает авторам живописать яркие портреты — блистательного Месмера, благородного Пюисегю- ра, великодушного Льебо, мудрого, чуть ироничного Шарко. Между ними — сознательно или неосознанно — идет перекличка идей, происходит накопление знаний о человеческой душе.

То общее, что проясняется на страницах этой книги, может, на первый взгляд, показаться нам теперь простым и даже тривиальным. В самом деле, идейный стержень, вокруг которого сосредоточены все умственные и душевные усилия представителей европейской психотерапии XVIII—XIX вв., — это идея межличностного отношения врача и пациента. Сколько времени и сил потребовалось, однако, для того, чтобы, как Месмер, перейти от изучения влияния планет и воздействия магнитов к идее универсального флюида — особой физической субстанции, более гармоничное распределение которой в контакте врача и пациента приводит к исцелению больного342; чтобы заметить, как Пюисегюр, что помимо «магнетического флюида» для излечения необходимо отчетливое желание исцелять у врача и особое, похожее на любовь, состояние зависимости у пациента; чтобы понять, как де Виллер в его «Влюбленном магнетизере», что не только желание врача «исцелять», но и собственное желание больного выздороветь становится условием успеха в лечении, и т.

д.

Эти исследования, представившие важный фрагмент истории бессознательного, помогают нам теперь понять, почему осмысление этого аспекта психотерапии давалось так нелегко, увидеть, что этому мешали не только «эпистемологические препятствия», но и различные внеэпистемологические обстоятельства. Не случайно ведь месмеровский «животный магнетизм» был осужден как «опасный для нравов» (экземпляр доклада Байи, члена специальной комиссии короля Людовика XVI, с таким заключением хранился в личной библиотеке Фрейда), а его исцеляющее воздействие на больных было приписано воображению. Сексуальный элемент магнетизма, а в дальнейшем внушения и гипноза, надолго стал камнем преткновения для экспериментов и исследований в этой области. И дело здесь, пожалуй, было не только в пуританской морали, но и в более глубоко укорененных социальных табу, десакрализовать которые не смог, вопреки распространенному мнению, и сам психоанализ373.

Только осознавая это, мы начинаем понимать, что наукообразная естественно-научная форма размышлений о гипнозе и внушении в XIX в. — это лишь одна сторона медали, что за сухостью описаний подчас скрывается стремление избежать нравственной опасности, исключить возможность злоупотреблений. На мысль об этом наводят и нейрофизиологическая трактовка гипноза у Брейда, и чисто физиологическое его описание у Бернгейма, полностью исключающее роль межличностного фактора в лечении, и акцент Шарко на механических, телесных реакциях при гипнозе, никак не связанных, по его мнению, с человеческими страстями и привязанностями, и полное отрицание межличностных отношений у ученика Шарко П. Рише, объяснявшего гипнотическое воздействие повышенной тактильной чувствительностью, и пр.343.

Новую и одновременно законченную форму придает этой психотерапевтической идее концепция Фрейда. Эта форма парадоксальна: Фрейд признает несомненную реальность межличностного взаимодействия в психологическом (а не только физиологическом) плане и вместе с тем предельно отстраняется от этой реальности, стремится «изъять» себя из ситуации личностной вовлеченности, доказать свою объективность, беспристрастность и нейтральность.

Акт творения психоанализа и рождения психоаналитика был для Фрейда одновременно и отказом от гипноза и внушения (в его сильной, прямой форме), и признанием особой реальности «трансфера», или переноса эмоций пациента на врача (а также обратного переноса или контртрансфера344). Фрейд отказался от гипноза и внушения по нескольким причинам: гипноз ограничивает свободу пациента, мешает осознанию сопротивлений и, стало быть, прошлых травм; кроме того, число больных, способных входить в глубокое гипнотическое состояние, несоизмеримо меньше, чем число больных, которых можно подвергать психоанализу — оно практически неограниченно. Интеллектуальное решение Фрейда, связанное с созданием психоанализа и ситуаций экспериментальной «трансферентной» любви, подконтрольной врачу, было обусловлено, разумеется, не только такой личной особенностью Фрейда, как «страх перед сексуальностью». На принятом Фрейдом решении сказались — прежде всего в его трактовке трансфера — каноны естественных наук того времени с их требованием воспроизводимости наблюдаемых явлений, их подвластности контролю экспериментатора и др. Для возникновения психоанализа нужны были, помимо открытия трансфера, и другие компоненты, например, идея психологической (а не чисто физиологической, как считалось ранее) природы истерии, важности детских психических травм (включая и сексу- альные) в дальнейшем развитии личности и в образовании тех или иных патологических симптомов, владение техникой гипноза, способность вызывать, а затем устранять экспериментальные неврозы, доказывая тем самым действенность бессознательного, выявление в истерии сексуальных аспектов, разработка самого понятия бессознательного и пр. Все эти составные элементы были объединены в одну общую теорию в 1895 г. Однако связывает все эти различные линии воедино, с точки зрения авторов книги, именно концепция переноса, в котором препятствие к познанию и психоаналитической работе превращается в стимул и движущую силу такой работы.

Для того чтобы понять, как, собственно, происходит такое превращение, постараемся еще раз представить себе психоаналитический сеанс.

Основное правило для больного — говорить все, что приходит в голову. Он обычно лежит на кушетке, видимый врачу, но сам не видящий врача, и рассказывает, что хочет. Поначалу Фрейд принимал содержание рассказов своих пациентов за реальность, но вскоре понял, что речь идет о неосознанно искаженных событиях, о фантазмах — воображаемых слияниях желаемого и действительного. Одни только паузы или, скажем, ограниченность, бедность ассоциаций применительно к какому-то событию или предмету уже могут свидетельствовать для врача о наличии вытеснений — то есть о передвижении травмирующих событий в более спокойные зоны бессознательного, где они уже не причиняют невыносимой душевной боли, но лишь косвенно проявляются в изменениях речи и поведения. Как заключал Фрейд на основе анализа сновидений — особенно плодотворного материала для наблюдения за игрой ассоциаций, — язык, речь больного, независимо от тех вторичных переработок и рационализации, которые придают рассказу о сновидении связный вид, позволяют судить о наличии тех или иных психических травм, как правило, пережитых в детском возрасте. В любом случае сгущение (совмещение различных понятийных рядов) и смещение (выдвижение на передний план какой-то одной, на первый взгляд незначительной детали и соответственно искажение всего повествования) элементов речи свидетельствует о психической патологии и требует дальнейшей работы — распутывания запутанного и восполнения отсутствующего. Во время рассказа психоаналитик, как правило, молчит, но поддерживает рассказ своим вникающим слушанием. Нередко пациент обращается к врачу с вопросом или, как позднее стал говорить Ж. Лакан, с «запросом». Следуя правилу «нейтральности», врач понимает, что чувства пациента направлены не на него лично, а на некое «третье» лицо (на какой-то значимый в его жизни персонаж), и потому не поддается на «провокации», не отвечает ни на положительные, ни на отрицательные чувства паци- ента, направляя тем самым его душевную энергию на осмысление событий собственной жизненной истории.
Неудовлетворенный «запрос», странствуя по различным уровням психики, меняя свою форму, все ближе подходит к тому архаичному психическому слою, где в сколь угодно искаженном и запутанном виде запечатлены неразрешенные психические конфликты или — еще глубже — потребность в материнской (родительской) любви.

Как известно, Фрейд считал свою концепцию психоанализа и, в частности, трансфера, научной и рациональной. Воспоминание, прояснение и осознание жизненных травм должны были, как ему казалось, привести к излечению больного. Трактовка трансфера как рационально контролируемой процедуры должна была подтвердить необратимость генезиса психоанализа как научной дисциплины из донаучных видов психотерапевтической практики: по сути, Фрейд считал психоанализ излечением через осознание. Таким образом, он преувеличил силу разрыва психоанализа с его эмоциональными, гипносуггестивными истоками. Именно этот момент со всеми последующими сомнениями Фрейда ярко показан в книге Шертока и де Соссюра. Отказавшись в своей практике от гипноза, Фрейд, по-видимому, недооценил и сложность устранения взаимного переноса эмоций между врачом и пациентом, и наличие в психоанализе неконтролируемого внушения, подчиняющего больного воле и мысли врача в большей степени, нежели это допускает тезис о «нейтральности» и «невовлеченности» психоаналитика. Столь же избирательно Фрейд воспринимает те трудности, которые связаны с функционированием психоанализа как особого социального института345. Речь идет прежде всего об отношениях между членами психоаналитического сообщества, учителями и учениками. Как известно, условие самостоятельной практики для психоаналитика — прохождение курса личного психоанализа под руководством опытного наставника («дидакта»). При передаче психоаналитических навыков и знаний особую роль приобретает личная эмоциональная зависимость ученика от наставника и, следовательно, возникает опасность работы в психоанализе лиц с «неснятым трансфером», институционализация пожизненного неравноправия между членами психоаналитического сообщества.

Дальнейшее развитие психоанализа заставило усомниться в правомерности самой формулы «излечение через осознание». Интерес к аффективно-эмоциональным сторонам межличностного отношения все более усиливался. Споры и обсуждения вызывают прежде всего такие вопросы: столь ли радикален «эпистемологический разрыв», отделяющий психоанализ от предшествующих видов психотерапии (внушения, гипноза)? Столь ли подконтрольна сознанию психоаналитическая практика? Столь ли специфичен психоанализ как социальное установление среди таких авторитарных институтов, как церковь или армия? Все эти три аспекта недооценки эмоционально-аффективного компонента в психоанализе — исторический, практико-терапевтический и социальный — были оспорены его последующей историей346. Однако это произошло не сразу. Сначала предстояло сделать еще один шаг по пути развития тех традиций психоанализа, которые предполагали верность Фрейду. И для понимания этого шага необходимо обратиться к той странице истории психоанализа, без которой многое остается неясным в идейном подтексте его современной ситуации.

Одним из крупнейших последователей Фрейда, сохранивших и усиливших интеллектуал истеки й пафос психоанализа, был Жак Лакан. В психоаналитической теории и практике Лакан заостряет именно те интеллектуально-интерпретативные моменты, которые считал существенными и сам Фрейд, и потому лакановский девиз «назад к Фрейду» сохраняет свой смысл, несмотря на все произведенные им переосмысления фрейдовской программы. Франция довольно сильно запоздала с признанием и распространением психоанализа: вплоть до конца Второй мировой войны число практикующих психоаналитиков здесь было невелико. Именно с Жаком Лаканом, «французским Фрейдом»347, связан подъем французского психоанализа в послевоенные годы. Лакановское отношение к психоанализу было попыткой «большого синтеза», стремлением включить в психоанализ данные современных гуманитарных наук — этнологии, антропологии, литературоведения, математики, философии и, прежде всего, лингвистики. Акцент на языке и речи, на символическом уровне психики, где, собственно, и действует язык, порядок, закон, новая ступень деперсонализации психоанализа, при которой общение врача и пациента предстает, по сути, как саморазвитие языковых интерпретаций, а роль врача сводится к пунктуации этого движения языка, — все это свидетельствует о том, что в Лакане, несмотря на все головокружительные языковые игры, было стремление к своего рода интеллектуализации психоаналитической работы. Об этом свидетельствует, в частности, его радикальный отказ от гипноза и внушения (в противоположность более мягкой позиции Фрейда) и широкая, включающая не только вербальные, но и топологические модели, опора на истолкование и прояснение. Как известно, Лакан не ставил целью излечение и полагал, что оно может быть лишь случайным побочным следствием психоаналитического процесса — и эту трактовку можно считать как подтверждением, так и отрицанием проясняющей позиции. Что же касается внетеоретических форм деятельности Лакана, то в них с достаточной определенностью выражалась эмоциональная гипносуггестивная подоплека психоаналитических процессов, порождая сомнения в правильности акцента на интеллектуально-интерпретативную сторону психоанализа в ущерб его эмоционально-аффективной стороне348. р

Справедливости ради нужно отметить, что уже в 20-е годы ученики Фрейда Ференци и Ранк подчеркивали значение эмоционально-аффективных компонентов в психоанализе, утверждая, что осознание позволяет устранить симптомы лишь в тех случаях, когда мы имеем дело не с собственно бессознательным, а лишь с предсознательным, неполно вытесненным: само бессознательное, которое существует где-то на довербальном уровне, невозможно ни вспомнить, ни пережить, ни осознать349. Актуальность всех этих пророческих предупреждений в полной мере выявилась в рамках французского психоанализа к концу 70-х годов. Сомне- ния и переосмысления сосредоточились как раз в тех трех направлениях, по которым у самого Фрейда, а затем и у Лакана шло «вытеснение» глубинных эмоционально-аффективных компонентов психоанализа. Все более очевидным становится не только присутствие в психоанализе аффективных моментов (в частности, внушения и гипноза)350, но и наличие непосредственной преемственности между психоанализом и предшествовавшими ему психотерапевтическими практиками. Кроме того, гипносуггестивные моменты обнаруживаются в самом фундаменте психоаналитического сообщества, во взаимоотношениях учителя и ученика — прежде всего по отношению к Фрейду и Лакану.

Ныне подвергается сомнению главный тезис Фрейда о господстве осознания над чувствами, о преимущественной роли интеллектуального истолкования в излечении больного. Эти сомнения возникли прежде всего в среде англо-американских психотерапевтов и психоаналитиков (Боулби, Малер, Масуд Кан, Уинникот, Когут и др.) после Второй мировой войны. Философское обоснование такого подхода дается в работах О. Маннони, Ф. Рустана, М. Борш-Якобсена351 и прежде всего — М.Анри352, который утверждает, что понять Фрейда — значит по-новому взглянуть на «генеалогию» психоанализа. Раз процессы архаического, симбио- тического уровня, участвующие в психоанализе, развертываются там, где еще нет Я и вообще каких-либо аналогов субъект-объектных структур, значит, на этом уровне невозможно представление чего-либо, относящегося к бессознательному, в вещной, предметной форме, а потому — невозможно забывание, вспоминание, осознание тех или иных бессознательных содержаний в форме представления. Говорить о представлении, полагают М.Анри и М. Борш-Якобсен, можно лишь применительно к вторично или неполно вытесненным психическим содержаниям, сформировав- шимся на стадии эдиповых конфликтов. Их действительно можно забыть, вспомнить, осознать — но ведь это не бессознательное или, точнее, не все бессознательное, но лишь его наиболее поверхностная часть. Наиболее решительный вывод, который в таких случаях делается, таков: бессознательное вообще не может быть объектом научного познания, коль скоро оно, по сути своей, никогда не дано нам в форме представления. А раз у нас нет надежных знаний о бессознательном, значит, у нас не может быть и практики, основанной на знании о бессознательном.

Подобно тезису о первенстве интеллектуального перед аффективным, сомнению подвергается и понятие трансфера как средства разрешения трудностей межличностных отношений на уровне осознания. Проводя своеобразную деконструкцию понятий «трансфер» и «внушение», Шерток обнаруживает истоки обоих понятий в преданалитическом опыте, показывает неправоту или ограниченность современного психоаналитического «логоцентриз- ма»353. Ведь и сама речь в психоанализе пронизана аффективными отношениями. А разве «свободные ассоциации» действительно «свободны» и могут быть свидетельством освобождения субъекта? Если Шерток видит элементы внушения (особенно косвенного) не только в гипнозе, но и в психоанализе, то М. Борш-Якобсен проводит еще более глубокую реконструкцию психоаналитического процесса. Он усматривает общее звено между психоанализом и внушением не в доаналитическом гипнозе, а на уровне транса. Таким образом, поиск общего целительного компонента в различных видах психотерапии подводит ко все более глубоким и архаичным формам существования психики.

В самом общем виде вопрос о внушении, гипнозе и их месте в психоанализе — это вопрос одновременно и о внутренней, и о внешней границе психоаналитического опыта. Однако сходство между гипнозом и психоанализом вовсе не означает, что гипноз и внушение призваны заменить психоанализ. Гипноз и психоанализ — это различные и по-разному ориентированные практики: в психоанализе есть много такого, что никак не связано ни с внушением, ни с гипнозом, и, наоборот, гипноз — это вполне самостоятельная разновидность психотерапевтической практики (в современных исследованиях, например, выдвигается гипотеза о роли гипноза в повышении иммунитета и соответственно — в противораковой терапии). Кроме того, хотя гипноз и психоанализ в чем-то близки, один воздействует прежде всего на волю, а другой — на со- знание354. В любом случае изучение гипноза проливает свет на проблему пределов и границ собственного опыта психоанализа, определяющих и его дальнейшую судьбу.

Из всего сказанного становится очевидно, что исследование Шертока и де Соссюра в известной мере противостоит как классической традиции психоанализа, так и некоторым его современным вариантам. Однако водораздел между этими позициями проходит не там, где, как нам кажется, мы его видим. Позицию авторов не «гносеологический сентиментализм» с его предпочтением чувств и аффектов абстрактному разуму и это не антирационализм с характерным для него стремлением укрыться от свободы, от ответственности, от концептуально организованной мысли на уровне «симбиотических» слияний; скорее это попытка прорваться к новым пластам осмысления аффекта, эмоции, чувства — в соотношении с разумом, а не безотносительно к разуму. В частности, призывы к междисциплинарным исследованиям гипноза и внушения как раз и подразумевают возможность более глубокого рационального постижения тех областей человеческой души и тела, о которых нам еше так мало известно.

Итак, основная идея книги — значимость аффективных факторов, внушения и гипноза в генезисе психоанализа, в психоаналитической практике, вообще — в структуре межличностных отношений. Возникает вопрос: насколько актуален для нас сегодня этот урок? Нужен ли он нам вообще? Существует мнение, что для нас эта проблематика не очень актуальна, поскольку у нас есть свои русские традиции психоанализа, для которых разрыв между гипнозом (внушением) и психоанализом никогда не был характерен. Согласно одной из традиций в рамках русского психоанализа, гипноз и трансфер — это разные проявления одного и того же врожденного механизма, обеспечивающего в первые годы жизни ребенка усвоение тех или иных навыков поведения в общении с близкими. Другая традиция была связана с интересом к физиологическим обоснованиям учения Фрейда: в 20-е годы это нашло свое отражение в обращении русских психоаналитиков к сеченовской рефлексологии. Интересовался физиологическими механизмами психоаналитического воздействия и И.П. Павлов. Однако в данном случае речь идет прежде всего о физиологических, а не о психологических подходах к гипнозу и внушению. Однако никакой непрерывной традиции анализа данного круга проблем в рос- сийском читательском восприятии не существует355, хотя усилиями целого ряда исследователей эта традиция раскапывается, восстанавливается, формируется356.

В целом же нынешнее отношение к Фрейду в России нередко складывается в искаженной исторической перспективе. Налицо, безусловно, отрадные изменения: это публикация обширной литературы, создание обществ, активная работа по освоению психоанализа; однако подчас возникает, или даже сознательно насаждается, иллюзия, будто это первые шаги возрождения русского психоанализа после пятидесятилетнего застоя. При этом, чаще сознательно, чем неосознанно, обходится молчанием или даже искажается роль тех исследователей (прежде всего — Ф.В. Бассина, А.Е. Шерозии и др.), чья деятельность в эти трудные десятилетия подготовила почву, на которой ныне возможен серьезный интерес к Фрейду, бессознательному, психоанализу; преуменьшается значение такого крупного общественного и научного события, как Тбилисский симпозиум 1979 г.357 и публикации четырехтомного собрания работ по психоанализу, которые в течение целого десятилетия были едва ли не единственным источником знаний о бессознательном и психоанализе в пространстве Советского Союза. Тбилисский симпозиум стал событием мирового масштаба, первой крупной встречей по проблеме бессознательного между российскими (советскими) и западными учеными. С тех пор идеология страха и недоверия к данному кругу проблем была подорвана в корне. После печально знаменитой Павловской сессии, закончившейся разгромом всей «инакомыслящей» психологии, это действительно было первое событие, «реабилитирующее» в России Фрейда — правда, в лоне проблематики бессознательного, а не практики психоанализа.

Нынешний момент в истории психоанализа в России с начала постсоветского периода — имеет особое значение. И здесь уже заметно различие между 1990-ми и 2000-ми годами. Первое десятилетие возврата психоанализа на российскую почву столкнулось с ситуацией идеологического раскрепощения языка и мышления и одновременно — с травматическим обострением разрыва между желаемым и действительным, между словом и реальностью. В западной, да и российской литературе эта ситуация как правило истолковывается как массовый общественный инфантилизм, отсутствие сколько-нибудь сформировавшейся «эдиповой стадии»: нет «зрелого поколения», которое бы стремилось «занять место отца» и было готово взять на себя ответственность за собственные поступки и решения, — напротив, общество состоит из «детей разных возрастов», стремящихся укрыться от ответственности в лоне государства — как любящей матери, обязанной заботиться о своих детях. Существуют и другие истолкования этой ситуации: homo soveticus задавлен «строгим отцом», он постоянно прислушивается к авторитету, хотя и ненавидит его. Между этими истолкованиями, пожалуй, нет противоречия, поскольку они отмечают различные аспекты в общей ситуации интеллектуальной и психологической беспомощности с характерными для нее попытками спрятаться за «мы», за коллективного субъекта358.

По-видимому, многое из того опыта, которым сейчас располагает западный психоанализ во всех его разнообразных ответвлениях, может нам пригодиться. Еще в 1984 г., размышляя после одной из своих поездок в СССР о будущем психоанализа в нашей стране (заметка была в шутку названа «Зигмунд в гостях у Карла»359), Л. Шерток высказал предположение, что, вероятно, на повестке дня вскоре будет создание (возрождение) Психоаналитического общества и соответственно просьбы о его включении в Международную психоаналитическую ассоциацию. Правда, Шерток думал тогда, что все это — перспектива не «завтрашнего дня». Однако «завтрашний день» наступил скорее, чем можно было надеяться, принеся с собой множество серьезных и требующих безотлагатель- ного решения проблем, — в частности, связанных с теоретической, практической и организационной подготовкой психоаналитиков.

Осмысливая возможности психоанализа как института и как разновидности психотерапевтической практики, нельзя не принять во внимание исторические доводы. В 1990-е годы сам факт отвержения психоанализа в эпоху сталинизма, безусловно, способствовал его популярности, а в 2000-е этот довод отошел в тень, и на первый план стали выходить не только общеидеологические, но также и прагматические пристрастия. Некоторые, однако и поныне еще настроены на волну сакрализации Фрейда и «защиты» психоанализа360. Нужна ли широкому российскому читателю, мало знающему о психоанализе и легко внушаемому, новая икона? Конечно, нет. В канонизации не нуждается и сама величественная фигура Фрейда. Психоанализ — учение, способное достойно отвечать на критику в его адрес: за 70 лет, прошедших после смерти Фрейда, его концепция неоднократно демонстрировала способность к ответу на новые исторические вызовы. Конечно, гнаться за потерянным временем, повторяя все зигзаги пути, пройденного различными видами и формами западного психоанализа, было бы нецелесообразно. Но каких-то явно непродуктивных поворотов, по-видимому, можно и нужно избежать, учитывая и осмысляя исторический опыт «рождения психоаналитика»361.

Большинство современных исследователей психоанализа на Западе отличаются отчетливо выраженной антигносеологической установкой. Справедливо считая безнадежными любые поиски аналогий и соответствий между психоанализом и развитыми науками естественно-научного типа, они склонны вовсе отрицать научный и — шире — познавательный смысл психоанализа, усматривая в нем прежде всего особый опыт личного раскрепощения, достигаемого через освобождение речи. Конечно, психоанализ способен не просто включать пациента в отторгнувший его (или отторгнутый им) социум, но и учить его быть самим собой без «бегства от свободы». Однако свобода речи — это еще не вся свобода, как мы теперь убеж- даемся на собственном опыте. Здесь представляется уместным одно важное замечание в связи со свободой и зависимостью, индивидуальными и социальными аспектами психоаналитического опыта. В большинстве западных концепций, которые ищут основу человеческого существа в архаических, инфантильных, симбиотических взаимодействиях, этот уровень трактуется как фундамент социальности, особенно в аспекте отношений в группе и в массе. Тогда досоциальное становится основой анализа социального, а эмоционально-аффективное, гипносуггестивное трактуется как социогенное: вряд ли можно согласиться с таким порядком зависимостей применительно к развитой стадии общественных взаимодействий, хотя для филогенеза была характерна именно такая последовательность. Очень часто в качестве примера фундаментального аффективно-биологического факта, лежащего в основе социальности, приводится отношение матери и ребенка. Но ведь такое отношение лишь отчасти биологично, поскольку биологические потребности выражаются здесь в основном человеческими и социальными, а вовсе не чисто биологическими средствами.

Хотя в психоанализе подчас трудно провести грань между мифом и теорией, между художественным и собственно познавательным опытом, это не означает, что нужно вообще отказаться от таких попыток. При этом мы неизбежно сталкиваемся с проблемой соотношения аффективного и когнитивного, суггестии и осознания. Обобщение психоаналитического опыта на всех его этапах и уровнях требует осмысления всех звеньев взаимодействия эмоции и слова, жеста и понятия. Эта сложнейшая задача заключается в том, чтобы «обнаружить универсальное на основе бессмысленного, утвердить возможность общения на основе некоммуникабельного...»362.

Особенно трудно устанавливать соответствия между языковыми и аффективными представлениями, а также между уровнем представлений как таковых и дорепрезентативным уровнем. Если согласиться с тем, что для психоанализа как «психопрактики» главный критерий — излечение, то что важнее в этом процессе: слово или эмоция? Вряд ли здесь уместны однозначные ответы. Для тех заболеваний, которые связаны с нехваткой эмоционального тепла в раннем возрасте (это почти все психосоматические заболевания), целительным будет прежде всего аффективно-эмоциональный контакт. Однако для тех заболеваний, которые возникают вследствие психических конфликтов более зрелого периода (здесь имеются в виду вторичные вытеснения представлений, которые уже имели словесную форму и потому могут быть осознаны), большую роль будет играть ортодоксальная фрейдовская схематика — умственные конструкции пережитой истории, воспоминание и прояснение. Если согласиться с такой трактовкой, то придется предположить, что и соотношение элементов «гипноанализа» и собственно психоанализа будет в этих случаях различным. Вряд ли найдется такой опытный специалист, который смог бы заранее, без учета конкретных реакций пациента, с уверенностью сказать, какой способ лечения окажется наиболее эффективным. В любом случае нам придется смириться с тем, что Фрейд нам «не всё сказал»363, что во многом нам придется разбираться самим.

<< | >>
Источник: Автономова Н.С.. Познание и перевод. Опыты философии языка - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 704 с.. 2008

Еще по теме § 3. Следы истории: перевод под вопросом:

  1. ПРИМЕЧАНИЯ
  2. Деонтология истории
  3. § 3. Следы истории: перевод под вопросом
  4. § 3. Деррида в России: перевод и рецепция Этапы освоения
  5. § 1. Рефлексия и перевод: исторический опыт и современные проблемы этом разделе будут рассмотрены три группы вопросов — о классической и современных формах рефлексии, о переводе как рефлексивной процедуре и, наконец, о формировании в культуре рефлексивной установки, связанной с выработкой концептуального языка. В Рефлексия «классическая» и «неклассическая»
  6. I
  7. ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ
  8. Вопросы в преддверии философии
  9. Тема 1 ПРЕДМЕТ ИЗУЧЕНИЯ, ТЕРМИНЫ И ПОНЯТИЯ. ИСТОРИЯ РАЗВИТИЯ АНТРОПОЛОГИИ В РОССИИ
  10. 1981 Механизм Смуты (К типологии русской истории культуры)