<<
>>

Стратегии перевода

«...перевод - дело культурно-полезное, а статья при переводе может сказать гораздо больше, чем статья (или даже книга) без перевода. Только не поддавайся соблазну апостольства и апологетики: будь критична. Деррида как мыслитель для русского читателя уже не открытие: все худшее у него уже с ветру перенято нашими интеллектуалами-авангардистами, и по-русски уже случается видеть тексты с такими зигзагами мысли, что куда там Деррида. Я бы лучше подчеркнул в статье (и в переводе, конечно), что такое Деррида как художник - его артистизм (или антиартистизм, все равно), которого не хватает его подражателям.
В конце концов, все иррациональное - достояние не науки, а искусства, а Деррида нарочно говорит только о несказуемом и невыразимом: бароккомысли, барочное «сближение далековатых понятий» (и объектов), как выражался Ломопо- сов. Ты можешь об этом сказать лучше, чем кто-нибудь: ты филолог среди философов, это сильная твоя сторона, ею нужно пользоваться, а не приглушать ее. Хорошо, что это серия Ad Marginem: она не обязывает тебя ставить его в один ряд с Платоном и Гегелем, а позволяет и с Захер-Мазохом. Во Франции философия спокон века считалась частью изящной словесности: в XIX в. это означало ясность и прозрачность мысли и стиля (так - еще у Бергсона), а в XX в. стало означать нарочитую темноту и бесшабашную громоздкость (с кого это началось? С Сартра? Или раньше?). Деррида в своей словесной акробатике оперирует и тем и другим, - если ты его впишешь в эту традицию, он будет интересовать, но не будет завораживать (хотя ему хочется именно завораживать своим эпатажем). А это русским читателям и нужно: привычка завораживаться у них (у нас) в крови, а она вредная. Не знаю, об этом ли говорится в книге под названием «Философия, риторика и конец объективности», но могло бы: философия и риторика соперничали и взаимообкрадывались со времен софиста Горгия, сейчас - очередной тур их кадрили, а конец объективности провозглашался уже столько раз, что говорить о нем - несерьезно. Объективности как полного соответствия мысли абсолюту не было никогда, а объективность как интерсубъективный консенсус была всегда и продолжает быть - конец ее наступит, когда люди перестанут понимать друг друга и вымрут, а этого пока еще нет. Напиши, пожалуйста, «проблемную (т. е. с отсебятиной) рецензию», это очень хороший жанр - такой же просветительный, как наши переводы со статьями и комментариями...»

(М. Гаспаров - Н. Автономовой 3 декабря 1994 г.435).

Этот отрывок из письма М. Гаспарова посвящен очень важным вещам: как переводить Деррида? Как вводить его в русскую культуру? Как вообще переводить? В нем содержится целая программа перевода и его роли в культуре. Всякий перевод — а не только Шиллер в переводе Жуковского — разрушителен для оригинала, однако у филолога правила в этой разрушительной работе должны быть систематически выдержаны. Текст типа «Глокая куздра штеко булданула бокра и курдячит бокренка» — это не просто выдуманный Л. Щербой случай: именно такой вид имеют промежуточные стадии работы по переводу с тех языков, которые только- только начинают расшифровываться. Я стремилась построить текст на русском языке, то есть сделать перевод не только с языка на язык, но и с культуры на культуру. В процессе перевода было интересно наблюдать жизнь смыслов, которая в родном языке абсолютно незаметна и течет как бы сама собой. Как приблизить Деррида к читателю и читателя к Деррида? Каковы тактики и стратегии в этой работе перевода? Приходится исходить из того, что ни один перевод не переводит всего в оригинале.

Всякий перевод чем-то жертвует ради чего-то, а кто думает иначе, тот заблуждается — либо сознательно, либо бессознательно. Большинство переводов делается без учета этой ограниченности, и стало быть непоследовательно (в одном месте переводится термин, в другом — стилистический прием). Обычно люди самозабвенно недооценивают то, чем жертвуют: то, что им нравится, застит им глаза.

Деррида сопоставляет перевод с работой деконструкции: в «Письме японскому другу» он рассказывает о том, как искал словесное выражение своего замысла и нашел нужное слово в процессе перевода — как мы бы сказали, в узком и широком смысле. Прежде всего речь здесь идет о переводе понятия «деконструкция» на японский язык и о тех ловушках, которых на этом пути желательно было бы избежать. Однако «темная» проблема перевода возникает не в тот момент, когда мы начинаем искать эквивалент французского понятия на японском языке: она встает уже тогда, когда слово первоначально ищется в языке оригинала при попытке перевести в план выражения то, что лишь подразумевается.

И здесь нам очень важно — еще раз — напомнить саму ситуацию рождения термина «деконструкция». В ней есть и момент случайности, и момент систематичности — как вообще в жизни языка. Само это слово возникло при переводе хайдеггеровских понятий Destruktion и Abbau, относившихся к архитектонике западной метафизики. Французский перевод destruction не устраивал Деррида своим чисто отрицательным значением, не схватывающим сути переосмысления. Более подходящим показалось ему слово «деконструкция»: оно всплыло при переборе толковых словарей и попытке примерить различные предлагаемые в них смыслы. В словарях, толкующих деконструкцию, предлагались различные значения: вычленить части целого, разобрать механизм при перевозке его на другое место и даже — изменить структуру фразы при переводе на другой язык, соответственно «конструкция» — это воссоздание фразы в новом языке), что прямо свидетельствует о переводческом характере деконструкции. Итак, опорное слово всей концепции Деррида возникло при осмыслении проблем перевода: оно существует не само по себе, но лишь в цепочке замен и разветвлений, ведущей от языка к языку. А потому, как уже отмечалось, Деррида вслед за Беньямином заявляет, что перевод не вторичен и произволен, но, напротив, современен оригиналу или даже парадоксальным образом ему предшествует: в любом случае нет оригинала, который не запрашивал бы перевода.

Выбор стратегии определяется тем, как переводчик понимает позицию автора и возможности читателя. Наиболее распространенные типы переводческих подходов к текстам Деррида в России — интуитивистско-харизматический, подражательский, игровой. И все они представлены людьми талантливыми (интуити- вистский — например В. Бибихиным, подражательский — например А. Гараджой, и др.). Но есть и просто неумелые переводчики, которые ограничиваются транслитерацией важнейших авторских понятий, отчаявшись найти им русские эквиваленты436.

В любом случае ясно, что одного-единственного перевода, который бы удовлетворил всех переводчиков и всех читателей, быть не может. Но если этот вопрос о переводческих стратегиях встает применительно к любому моностилевому тексту (научно-терминологическому или, напротив, художественному), то они тем более возникают применительно к переводам работ Деррида. Ведь основные единицы его текстов — поэтико-терминологические (термин Дж. Агамбена): они подчас представляют собою столь же понятия, как и образы. Его мысль ищет свой стиль — по-разному в разные периоды и в разных сочинениях, и это создает дополнительные трудности для переводчика.

В «Грамматологии» — классической работе раннего периода — концептуальное начало все же явно преобладает над метафорическим. А потому, давая себе отчет в этой стилевой двойственности, я все же делаю акцент на концептуальной, а не стилистической стороне текста и предлагаю перевод, который можно назвать «терминологическим». И это — осознанный выбор, решение, а также ответственность — в ситуации, которую я определяю как ситуацию нехватки средств русского концептуального языка и их выработки — прежде всего, в процессе перевода.

Тот, кто будет утверждать, будто ему удалось перевести все в оригинале, вольно или невольно заблуждается. Как правило, выбор бывает неосознанным, в результате чего действия переводчика оказываются особенно непоследовательными. Переводчики часто настаивают на интуитивном выборе эквивалентов родного языка. Однако, как бы важна ни была роль интуиции в этом процессе, она не все определяет. Требуется выйти на такой уровень работы, кото- рый в принципе был бы доступен проверке и обсуждению. Тот или иной выбор эквивалента может проверяться критериями историко- семантическими (занято ли данное слово в русском языке и что оно привычно означает), морфологическими (может ли данное слово способно образовывать однокоренные слова, сохраняя понятийное гнездо), орфоэпическими (речь идет, например, о «произносимо- сти» слова, о его длине или краткости: в русском языке слова обычно длиннее французских, что заведомо утяжеляет фразу) и другими. Учет всех этих требований, как представляется, позволяет сохранять при переводе смысловые ядра, пересиливая господствующую тенденцию к эстетизации восприятия за счет смыслов.

В порядке эксперимента я выбрала в тексте «Грамматологии» полтора десятка базовых понятий, постаралась найти им эквиваленты в русском языке и последовательно выдерживать их, предъявив читателю словарь соответствий. В тех контекстах, когда сохранить выбранный эквивалент почему-либо не удавалось, это оговаривалось особо. Конечно, философия не живет только в словах, но она не живет и вне слов, а потому задача закрепления базовых терминов оригинала в базовых терминах языка перевода, апробирование семантических возможностей тех или иных слов и словосочетаний русского представлялось мне важным этапом работы. Как последовательно выдержать выбранные эквиваленты? Всякий переводчик знает, что это очень трудно, ибо в разных языках семантические объемы даже, казалось бы, «тождественных» слов не совпадают, как не совпадают их способности к синтаксическим сочетаниям, к морфологическому словообразованию и др. Когда то или иное французское слово или понятие в языке перевода дробится, то подобные случаи я поясняла отдельно, чтобы читатель мог опознавать понятия и термины оригинала как определенные единства.

Еще один важный момент, сопутствующий переводу и в известном смысле так же являющийся переводом, — это построение комментария (того, что стоит под одной обложкой с текстом Деррида, но не в форме «Я и Деррида», как случалось у иных переводчиков, а в виде знающего свое место предисловия). Наверное, это главное средство приближения читателя к автору. В предисловии к «Грамматологии», например, была сделана попытка показать ситуацию возникновения книги, пересказать (своими словами!) ее содержание, наметить анализ проблематики, показать принципы перевода. Я стремилась реконструировать то, чем (основные понятия)437, что (основное содержание), как (отклики и оценки), для чего (замысел) исследует Деррида. Приходилось выбирать тог уровень, где есть возможность коллективной работы, обсуждения с коллегами по ремеслу, и этот обмен бесценен. Я провела несколько лет жизни в работе с мыслью Деррида, не будучи ни сторонницей, ни последовательницей Деррида, чему удивлялись все мои знакомые в России и во Франции. Но это время было для меня плодотворным: надеюсь, что мне удалось воспринять и «перевести» некоторые интеллектуальные вызовы, содержащиеся в разномасштабных «неразрешимостях» его текста.

При выработке эквивалентов приходится иметь в виду, что среди русских переводов современной западной философской литературы наметились две крайности: либо уход в русскую этимологию слов, что при массивном использовании делает перевод неудобочитаемым, неоправданно затрудненным для мысли, либо построение таких текстов, которые выглядят как транслитерация иностранного текста в русском алфавите. Сейчас представляется важным такое осмысление переводческой работы, которое исключало бы харизматическую трактовку перевода как откровения для избранных. Иначе говоря, требуется развивать не столько «поэтику» перевода, сколько «науку о переводе», его трудностях и закономерностях. Если бы каждый переводчик счел возможным делиться результатами своего труда с читателями и коллегами, давать себе и им отчет в тех (в принципе общезначимых) основаниях, по которым он выбирал в качестве русских эквивалентов те или иные термины, это позволило бы сделать мощный рывок в развитии концептуальных ресурсов русского философского языка. Перевод слов и перевод мыслей — не одно и то же. К языку перевода мыслей одно требование: каждое понятие должно быть так или иначе сохранено и определено, даже если определение каждого понятия в принципе уходит в бесконечность. И в этом смысле в наши дни на передний план вновь выходят забытые слова — «ремесленник» и «шедевр». Подыскивать переводческие эквиваленты приходится долго, часто на свой страх и риск. И любой публикуемый перевод должен быть «шедевром» — но не в смысле «лучшим на все времена» (в переводе такого просто не бывает), а в средневековом смысле — «лучший образец моей работы, который, при всем его несовершенстве, я осмеливаюсь предъявить в гильдию, коллегам по ремеслу».

чиє); supplement, supplementarite (восполнение, восполнительность) и др. В каждом конкретном случае выбор русского термина требовал взвесить другие возможные или предлагавшиеся варианты и привести доводы в пользу предложенных мною эквивалентов. Например, нужно было объяснить, почему я выбираю «письмо» (а не «письменность»), «прото-письмо» (а не «архи-письмо»); «разбивку» (а не «спасиали- зацию» — это иногда используемый «русскоязычный» эквивалент слова espacement), «восполнение» (а не «прибавку», «приложение» или просто «супплемент») и др.

При этом одна из важных технических задач — это перевод вторгшихся в русский язык, но не проработанных им иностранных терминов. Спациализация, ретенция, протенция, диссемина- ция, депрезентация... Однако ведь даже абстракция вне логики — это отвлечение, аргумент — это довод, а фиксированность, фиксация (вне технологии) — это прочность (устойчивость), проект — замысел, анализ — разборка. В меру возможного я пыталась противостоять такому заимствованию непереваренного: например, «аудио-фоническая система» переводилась как «устройство, позволяющее слышать звук»; «мануально-визуальное письмо» — как «письмо рукой для глаза»; «оральность» (не в психоаналитическом смысле) — как «работа голоса». Однако найти подходящее русскоязычное слово удается далеко не всегда, фактически — редко.... Разумеется, я не призываю возрождать шишковские общества защиты словесности, так как иностранные слова неизбежно входят в язык, однако огромный объем нынешних заимствований во всех сферах жизни требует заботы языка о себе — своей роли, силе, концептуальном статусе (во французской культуре периодически принимаются меры для защиты от внедрения упрощенного англоамериканского), и даже если результаты не соответствуют чаяниям, нужно делать в этом направлении все, что можно.

И последнее. Так как все перевести невозможно, весь вопрос заключается в том, что выбрать и как удержать то, что будет выбрано. Если мы выберем десяток значимых терминов и последовательно проведем их через весь русский текст, то наш читатель не будет плавать среди неясных довербальных смыслов; он сможет работать с понятиями, выраженными в его родном языке. А потому в случае необходимости я предпочитала жертвовать второстепенным, например, стилистическими красотами, ставя акцент на передаче гибкой и сложной мысли. Полагаю, что это сейчас важнее и для читателя, и шире — для функционирования русского философского языка.

Отрадно, что в последние годы, наряду с массой безответственных публикаций — как переводов, так и рецензий на переводы, стали появляться информативные и компетентные рецензии: накал страстей утихает, уступая место серьезной работе, внимательному чтению и комментарию. Применительно к переводам Деррида хочу назвать прежде всего прекрасные рецензии С. Фокина, В. Мазина, А. Ямпольской438. Опираясь на эти рецензии, россий- ский читатель будет, к примеру, знать, чему можно, а чему нельзя доверять в том или ином переводе (например, в петербургской версии «Письма и различия» неудачно переведена феноменологическая терминология, а в московской — психоаналитическая). Особенно полезны широкие сопоставления различных переводческих выборов, обсуждение их достоинств и недостатков. При этом обсуждаются и более широкие проблемы перевода, и условия рецепции французской мысли в России. Применительно к Деррида В. Мазин подчеркивает, в частности, «самостирающийся» статус его понятий. И это — верно. Спрашивается однако: как влияет на способ перевода понятий тот факт, что Деррида в некоторых редких случаях (иначе текст невозможно было бы читать) сначала пишет то или иное понятие, а затем перечеркивает его — крест накрест или горизонтальной чертой? Вряд ли Деррида думал, будто «самостирающиеся» понятия должны переводиться нетерминологично, каждый раз по-разному, на основе контекстуальных вариаций смысла, ведь это не позволило бы читателю, не знакомому с оригиналом, опознавать эти понятия в переводном тексте. Да и сам Мазин, как бы споря с тезисом о самостирающихся понятиях, означающем невозможность и неправомерность установления терминов (или иначе — словесно-понятийных единиц, в принципе стремящихся к однозначности) — твердой рукой соотносит разные переводы и анализирует в них именно способы передачи базовых терминов. Отмечу в его рецензиях редкостный для этого жанра публикаций спокойный и взвешенный тон, лишенный критического натиска, и обстоятельность разборов — принципиально важных для нынешней стадии разработки русского концептуального языка. Ведь от того, какой своей гранью смысла, звучания, внутренней образности иностранное слово повернется к русскоязычному читателю, зависит и дальнейшая судьба переводимых текстов и концепций в культуре.

<< | >>
Источник: Автономова Н.С.. Познание и перевод. Опыты философии языка - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 704 с.. 2008

Еще по теме Стратегии перевода:

  1. § 2. Фуко в России: перевод и рецепция Из истории переводов (в жанре воспоминаний)
  2. § 2. Перевод долга Статья 391. Условие и форма перевода долга
  3. ФИЛОСОФСКОЕ ЗНАНИЕ КАК ОСНОВА ИННОВАЦИОННЫХ СТРАТЕГИЙ НАУЧНОЙ И ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИННОВАЦИОННЫЕ СТРАТЕГИИ В СОВРЕМЕННОЙ НАУКЕ И СИСТЕМЕ ОБРАЗОВАНИЯ: МЕХАНИЗМЫ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ Яскевич Я. С.
  4. § 1. Рефлексия и перевод: исторический опыт и современные проблемы этом разделе будут рассмотрены три группы вопросов — о классической и современных формах рефлексии, о переводе как рефлексивной процедуре и, наконец, о формировании в культуре рефлексивной установки, связанной с выработкой концептуального языка. В Рефлексия «классическая» и «неклассическая»
  5. Стратегия развития представляет собой общую схему мыследеятельности, предназначенную для того, чтобы обеспечить достижение долгосрочных целей и приближение к общественному идеалу. Цивилизационная стратегия должна определить перспективы человечества, его идеалы и ценности, дать руководство к действию.
  6. Стратегия развития представляет собой общую схему мыследеятельности, предназначенную для того, чтобы обеспечить достижение долгосрочных целей и приближение к общественному идеалу. Цивилизационная стратегия должна определить перспективы человечества, его идеалы и ценности, дать руководство к действию.
  7. § 4. Контексты непереводимостей И перевод
  8. Переводы на другую работу
  9. Перевод
  10. | Перевод
  11. § 9. Переводы на другую работу