<<
>>

§ 3. Язык: объект и средство

Проблема обоснования знания поначалу возникает перед методологическим сознанием исследователей-структуралистов, так сказать, «по аналогии», при взгляде на другие, более теоретически продвинутые области социального и гуманитарного знания, причем ее постановка характеризуется отчетливым стремлением заимствовать из других дисциплин те приемы, которые оказались в них плодотворными.

Как известно, на одном из первых мест среди современных гуманитарных наук по использованию точных методов при построении своего теоретико-концептуального и методологического аппарата стоит лингвистика. Заимствование ряда приемов и методов из структурной лингвистики оказалось вполне эффективным для целого ряда наук: в некоторых разделах этнологии (например, в изучении систем родства, в меньшей степени — в исследовании мифического мышления), в некоторых разделах литературоведения (например, в фольклористике). Однако границы распространения лингвистической методологии в других областях гуманитарного знания способом простого переноса далеко не очевидны. А многие логико-методологические проблемы не решены еще и в самой лингвистике — и тем более проблематичны их поспешные экстраполяции в другие науки. Перенос методологии из одной науки в другую, а также из одной сферы научного знания в другую (как это имеет место в данном случае с естественным и гуманитарным знанием) — это явление полезное и продуктивное. При этом унификация методологического аппарата наук, находящихся на разных ступенях теоретиза- ции, далеко не всегда оправданна: например, поскольку собственная структура объекта в ряде областей гуманитарного знания находится в процессе становления, попытки формализации и математизации оказываются здесь порой преждевременными.

Другой путь обоснования гуманитарного знания заключается в попытке обнаружить некоторые предельные философско-мето- дологические ориентиры познания.

Отдельные науки в динамике своего развития ищут такого самообоснования, которое могло бы функционировать в «теле» науки в качестве ее необходимой предпосылки и условия, фактически вырабатывая слой философской проблематики внутри себя и тем самым посягая на некоторые привилегии философии. Такая ситуация артикулированного взаимодействия науки и философии имела место несколько десятилетий назад, и французский структурализм, содержащий в себе развитый слой философской проблематики, служит хорошим примером; в наши дни, пожалуй, можно говорить о нарастании фузионной слитности некоторых философских и нефилософских методологических схематик — с потерей интенсивности взаимодействий между ними, а потому вопрос о том, как строились некоторые попытки структуралистского обоснования науки, затрагивавшие как научный, так и философский уровни, интересен для нас и сейчас. Такое обоснование предполагает два пути — экстенсивный и интенсивный: во-первых, это критико-рефлексивный анализ уже существующих в познании схем и испытание их на новом материале; во-вторых, — это попытка продумать и сформулировать новые схемы познавательной работы, которые подтверждали бы свою плодотворность на этом новом материале. Остановимся теперь последовательно на обеих составляющих структуралистского проекта обоснования знания — критической и позитивной.

Опорные установки классического рационализма в исследовании механизмов познавательного процесса предполагали, во-первых, нахождение незыблемой точки отсчета в данностях сознания и, во-вторых, построение такой проекции этих данностей сознания на внешний мир, в которой внеположная сознанию структура реальности выступает фактически как место воплощения содержаний субъективного сознания, как второе «я» сознания. (Так, вершина классического рационализма — концепция Гегеля — исходит из того, что развертывание объективного духа есть не что иное, как его самоуяснение, и, наоборот, процесс самопознания духа предполагает его вынесенность вовне, его объективацию.) Объект выступает здесь как нечто вторичное, подчиненное саморазвертыванию абсолютного субъекта.

Классическая схема западноевропейской философии вообще не позволяет помыслить сознание как объект, поскольку сознание в этой схеме не объект, а условие объективирования (с этим парадоксом столкнулся еще Кант при выяснении возможности построения психологии как науки). А коль скоро гуманитарные науки непосредственно сталкиваются с сознанием именно как со своим объектом и при этом наследуют некоторые классические схемы мышления, то здесь возникает ряд специфических сложностей методологического и эпистемологического характера. Трансцендентальный механизм обоснования естественно-научного знания о мире запрещает объективацию субъективности, объективацию сознания потому, что в противном случае получился бы регресс в бесконечность: представляя сознание, т. е. «условия возможности» объекта, как объект, мы должны были бы сделать и следующий шаг, ввести некий дополнительный механизм, удостоверяющий то, что ранее не нуждалось в обосновании, представить бывшее обосновывающее первоусловие в роли обосновываемого механизма. Лишь оставаясь принципиально необъективируемым, трансцендентальное сознание могло выступать как условие возможности познания любых объектов опыта.

Но как же в таком случае представить субъект и объект гуманитарного знания? Каким образом возможно сочетать в пределах одного механизма субъективность трансцендентальную и субъективность опредмеченную, представленную как объект (этот вопрос будет далее рассматриваться применительно к вопросу о познании бессознательного у Лакана)? Очевидно, этот парадокс неразрешим в пределах трансцендентальной схемы обоснования знания. И это объясняет те подспудные или осознанные методологические усилия, который направил структурализм на преодоление унаследованных от классического рационализма схем и разработку новых принципов обоснования знания.

Прислушаемся к размышлениям Леви-Строса о том, каким должен быть субъект, исследователь этого «нового» объекта. В «Мифо- логиках», подводя некоторые итоги, он высказывает эпистемологические соображения в виде отчета о жизни и познании: Двадцать лет исследовательского опыта человека, изучающего первобытное общество, мышление, культуру, институты, свидетельствует о том, что прочное и самотождественное Я, эта главная забота всей западной философии, — разрушается, не выдерживая этих постоянных усердных «занятий одним и тем же предметом65, который целиком поглощает и пропитывает его непосредственным чувством собственной ирреальности.

Ибо ведь та реальность, на которую Я еще может претендовать — это реальность единичности, в том смысле, который придают этому термину астрономы: это взаимосвязь места в пространстве и момента во времени, где прошли, проходят или пройдут события, относительная плотность которых — в сопоставлении с другими событиями — не менее реальными, но более распыленными, — позволяет приближенно его описать, причем этот пучок прошедших, действительных или возможных событий существует не как прочная основа, но как место взаимосплетенных слу- чайностей, которые бесконечно возникают не в нем, а где-то еще, появляясь, чаще всего, неизвестно откуда»66. Таким образом, — продолжает Леви-Строс, — ясно, почему «стирание (effacement) субъекта представляет собой, если можно так выразиться, необходимость методологического порядка: оно подчиняется настоятельному стремлению объяснить все в мифе посредством самого же мифа и, следовательно, исключить точку зрения судьи, "расследующего" миф извне и потому склонного находить для него внешние причины. Следует, напротив, проникнуться убеждением, что позади всякой системы мифов вырисовываются как весомые, определяющие ее факторы, другие мифические системы; это они говорят в ней и откликаются эхом друг на друга, если и не до бесконечности, то по крайней мере вплоть до того неуловимого момента, когда <...> человечество создало свои первые мифы»67.

Как уже отмечалось, Леви-Строс отрекается от той разновидности философии, которая «предпочитает субъекта без рациональности — рациональности без субъекта»68, философии, «отягощенной мистицизмом, редко признаваемым открыто и чаще замаскированным под именем гуманизма»69, и считает своим долгом пояснить свои филиппики в адрес философии субъективности одновременно в теоретико-познавательном и методологическом плане: «...философия слишком долго и успешно держала гуманитарные науки в порочном кругу, не позволяя сознанию заметить какой-либо другой объект для изучения, кроме самого себя. Отсюда — и практическая беспомощность гуманитарных наук, и их иллюзорный характер, — ведь сознанию свойственно самообманываться»70.

В качестве этого-то объекта и должна выступить многослойная структура отношений, не доступных непосредственному эмпирическому наблюдению, но, тем не менее, обладающая определенной объективной и эвристически-познаватель- ной ценностью: «Изменяя уровень наблюдения и исследуя отношения, лежащие вне эмпирических фактов и объединяющие их, он [структурализм] показывает и доказывает, что эти отношения более просты и понятны, чем те вещи, между которыми они устанавливаются; хотя их основополагающая природа, быть может, не будет познана до самого конца, однако эта непрозрачность — временная или окончательная — уже не будет препятствием к их истолкованию»71.

При этом не только у Леви-Строса с его экзотическим материалом, но и у Фуко, Барта, Лакана очевидно стремление построить свой собственный объект гуманитарного знания, «другой объект», не являющийся сознанием и не относящийся к сфере сознания. Конечно, идеальное представление о том, каким должен быть этот «новый» объект, сильно варьируется в зависимости от того материала, который привлекается для его разработки, однако он имеет и некоторые общие черты. На уровне идеальной модели такой объект должен был бы обладать принципиально не редуцируемой многослойностъю отношений внутри синхронно-иерархической структуры, одновременно с этим обладая динамикой, направленной на взаимопреобразование этих структур. При этом главным средством для построения «нового» объекта в концепциях структуралистов выступает язык (в той широкой его трактовке, которая характерна для структуралистов). Он призван совмещать в себе сразу две или даже три функции — объекта познания, схемы обоснования условий возможности познания и, наконец, средства познания. Эта абстрактная реконструкция замысла показывает — на уровне аналогий — что на язык в структуралистской схематике возлагается, в частности, та задача обоснования знания, которую в классической западной философии выполняет сознание. Соответственно уровень языкового функционирования должен, по мысли структуралистов, предшествовать всем тем субъектно- объектным разграничениям, которые уже вторично возникают в поле дискурсных взаимодействий.

Именно на фоне этого функционирования лингвистических механизмов с их «смещениями», «сгущениями», «узлами» и «сочленениями» (они выступают в роли необъективируемого условия познания) «субъект», «сознание» могут далее быть представлены как объекты познания.

Основания, по которым на роль условия и одновременно объекта познания был избран именно язык, речь, дискурс, весомы. Ведь язык выступает в пространстве познания человека и общества как наиболее общий, может быть, даже как всеобщий модус.

С одной стороны, в языке заключаются условия возможности функционирования любой системы культуры. С другой стороны, именно язык является средством формирования и фиксации любого продукта культуры, который становится предметом познания. Помимо этого ясны и те причины (вне зависимости от того, насколько четко они осознавались самими структуралистами), по которым функционирование языка и обоснование знания через язык фактически заняло в концепциях французских структуралистов место схемы трансцендентальной субъективности и обоснования знания через сознание. Именно язык, по замыслу структуралистов, должен воссоединить в единстве своего функционирования разобщенные полюса трансцендентальной схемы: с одной стороны, необъективированное и принципиально необъ- ективируемое условие возможности объективирования, а с другой, — тот объект или объекты, которые могут быть помыслены лишь благодаря существованию объективирующей, но не объективируемой субъективности. Воссоединение обоих полюсов трансцендентальной схемы в плоскости языкового функционирования меняет отношение между этими полюсами: объект перестает быть антропоморфным, а обосновывающее условие теряет характер абсолюта, независимого от тех предметов, появление которых обусловливается в конечном счете его объективирующей деятельностью. Этот «новый» объект, для которого сознание уже не является «центром», вполне может быть представлен как многомерное и многоуровневое образование, причем, в отличие от «формального» характера трансцендентального обоснования, оно должно иметь характер «реальности». Эти изменения в соотношении двух полюсов классической философской схемы обоснования знания предполагают вычленение еще одной функции, которая в трансцендентальной схеме не находит обособленного воплощения, — а именно функции опосредования, которая собственно и соотносит обосновываемое и обосновывающее.

Итак, первая роль языкового и речевого функционирования в концепции структуралистов — это роль некоего предельного обоснования, первичного по отношению к позициям субъективности, «задаваемым» лишь вторично. Мы помним, как Леви-Строс писал об «анонимном дискурсе», или же об «анонимной мысли», которые служат тем местом пересечения и сгущения многообразных событий, придающих в конечном счете реальность конструкциям типа Я. Вполне понятно, что Я как место пересечения событий, возникших не здесь, а в иных краях, уже не может претендовать на роль самотождественного основополагающего субстрата этих событий, но лишь служит как бы их «вместилищем». Именно функционирование этого «анонимного дискурса», или бессознательного, актуа- лизирует ту индивидуальную подсознательную «лексику», которой обладает каждый индивид, превращает ее в речь и тем самым придает ей смысл. Так и в концепции Лакана «символическое» функционирование речи первично и по отношению к «реальному», и к «воображаемому». Лишь символическое действие механизмов языка и культуры способно скорректировать те иллюзорные конструкции, которые измышляет Я воображающее, и тех запросов, к удовлетворению которых стремится Я реальное. Так и у Фуко эпистема фактически выступает как бессубъектное и бессознательное условие возможности конструирования тех объектов, которые мы видим и о которых мы можем говорить. Барт ставит вопрос сходным образом: его интересует, каким образом различные типы и формы «письма» преломляются в индивидуальном творчестве; какая совокупность приемов обеспечивает условия возможности литературы и ее познания. Всем этим конструкциям можно найти определенное соответствие и в понятии «проблематика» у Г. Баш- ляра. В любом случае все эти модели условий возможности познания («эпистема» Фуко, «проблематика» Башляра, «письмо» Барта, «анонимная речь» Леви-Строса, «поле, где говорит Оно» Лакана) призваны так или иначе противостоять такому пониманию познавательного процесса, в котором царил суверенный индивид, реализующий свои возможности в накопительной динамике науки. Для структуралистов познание — это процесс производства научного знания, предполагающий определенные предпосылки, средства, условия, орудия и механизмы, с помощью которых исходная перво- материя преобразуется в новый продукт с другой структурой и другими свойствами.

Таким образом, в той схематике, которую мы сейчас рассматриваем, язык структуралистов — это не язык лингвистики. Для указания на этот феномен им приходится прибегать к иносказаниям — «нечто, находящееся на границе дискурсов» и др. Так, Фуко нас предупреждает: дискурсные практики (о понятиях «дис- курсии» и «дискурса» применительно к Фуко — см. во втором разделе) — это не система лингвистических знаков, психологических или логических разграничений — все они вторичны по отношению к дискурсным взаимодействиям. Фуко считает дискурс не столько предметом, сколько функцией, модальностью существования знаков. Таким образом, разделяя с трансцендентальной субъективностью это модальное, функциональное, непредметное существование, дискурс, однако, существует не только в пространстве познания, но и в пространстве «реальности высказываний», выступая именно как способ их существования.

При этом все опорные понятия в анализируемых концепциях несут фактически тройную нагрузку. Так, дискурсная формация у Фуко выступает как совокупное условие речи об объектах, как набор этих объектов и, наконец, как средство связи первого и второго. Так, у Лакана означающее, или «поле, где говорит Оно», — это одновременно и условие возможности всех других речей, и материал, над которым будет работать психоаналитик, и средство анализа.

Помимо этих двух ролей — обосновывающего и обосновываемого — язык в концепциях структуралистов, как мы уже говорили, выступает в третьей роли, понимается как посредник, как связующее звено в познании. И это испытание тройной нагрузкой, по- видимому, было непосильным. Так, функция трансцендентальной субъективности (точнее, обосновывающая функция), структуралистский пересмотр которой заключается в снятии ее формального характера, в установлении связи между всеобщим условием возможности и индивидуальным его воплощением в виде тех или иных продуктов культуры, реализуется в конечном счете таким образом, что равно обоснованным, возможным и допустимым оказывается фактически любой продукт культуры и сознания. Осуществление промежуточной, посреднической функции языка приводит в итоге к тому, что исследовательское сознание, погружаясь в анализ языка как посредника, как бы «забывает» о его посредническом статусе и зацикливается на нем. Пожалуй, наиболее сконцентрированно эти сложности сосредоточиваются в проблеме объекта. Тот объект, который призван появиться в итоге структуралистских исследований, должен был бы обладать многослойностью и многоуровневостью, не сводимыми к представлению о плоском, линейном, кумулятивно развертывающемся объекте, однако языковые взаимодействия вряд ли могут быть подходящим средством для такого конструирования. Но мы не увидели бы этого, если бы большая часть пути не была пройдена. И в этом находит свое выражение один из парадоксов структуралистской мысли: без прорыва к философским проблематизаци- ям научная мысль не живет, однако такие проблематизации неизбежно превышают наличные (или мобилизуемые, создаваемые) познавательные ресурсы.

Таким образом, язык — это не только орудие и средство коммуникации, но также предпосылка и условие формирования человеческого сознания и познания, накладывающая свой отпечаток на все стороны духовной и материальной практики человека, независимо от того, протекает ли она непосредственно в языковой форме, включает ли она артикулированный язык как один из своих компонентов или же никак непосредственно не связана с языком, хотя и предполагает его в качестве фактора, опосредующего любую форму социальной деятельности человека. Будучи обязатель- ным и неотторгаемым условием порождения и функционирования любых продуктов культурного развития человека, язык тем самым включается в систему объективных превращений внутри социального организма. Перевертывание порядка отношений означающего и означаемого, видимость смысловой насыщенности каждого отдельно взятого элемента в отрыве от объемлющей его системы — все это феномены «знакового фетишизма» (аналогичного товарному фетишизму). Реальная сложность этой проблемы, не заканчивающейся в структуралистских построениях, требует погружения в более широкие социальные контексты функционирования знания: динамика любой области социально- гуманитарного познания осуществляется не только за счет внутренних ресурсов ее «саморазвивающегося» объекта, но прежде всего за счет ее «открытости» некоторому общему проблемному полю, в социально-культурном контексте которого она в конечном счете находит свое укоренение.

<< | >>
Источник: Автономова Н.С.. Познание и перевод. Опыты философии языка - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 704 с.. 2008

Еще по теме § 3. Язык: объект и средство:

  1. 2.3 Философия языка "Трактата": логика языка versus логика мышления
  2. Методы и формы познания эмпирического уровня: вычленение и исследование объекта
  3. § 2. Принципы методики обучения иностранным языкам
  4. 38. СОЗНАНИЕ, ЯЗЫК, ОБЩЕНИЕ
  5. § 3. Роль языка в правовом регулировании
  6. 3. АНТИНОМИЯ ЯЗЫКА
  7. § 3. Язык: объект и средство
  8. § 2. Ипостаси языка и подходы к переводу От «мышления, мыслящего само себя», - к языку
  9. ОТКРОВЕНИЕ В АДВАЙТА-ВЦОДНТЕ КАК ОПЫТ СЕМАНТИЧЕСКОЙ ДЕКСТРУКЦИИ ЯЗЫКА
  10. § 3. Соотношение языка и мышления
  11. I. Проблема языка в свете типологии культуры. Бобров и Макаров как участники языковой полемики
  12. Глава 15 ЯЗЫКИ ИМЯ
  13. Язык и познание
  14. 14.1. Специализированный язык в науке
  15. Технические средства обучения (ТСО)
  16. Знак и значение в науках о языке
  17. 3.2. Проблема билингвизма в контексте возрождения родного языка