<<
>>

Заключение

Итак, познание и перевод — не просто какая-то связка слов, идея, неизвестно откуда взявшаяся. В ней опыт моей жизни — мысли, перевода, изучения языков, столкновения с непереводимым, рецепции, осмысления рецепции и др.
При этом читателю был представлен не технологически отточенный результат, а открытая структура, в которой точки над і не расставлены: хочется надеяться, что он сможет здесь найти какую-нибудь продуктивную для себя ассоциацию — с тем, что ему ближе. Все сюжетные нити книги так или иначе собираются к основному тезису — перевод стал философской проблемой со всеми вытекающими отсюда практическими и теоретическими следствиями.

Книга проводит нас через целый ряд позиций и возможных отношений к переводу. Так, в первом разделе главное — это опыт того, что можно было бы условно назвать переводом-для-себя: чтение на иностранных языках, попытки разобраться в новом для отечественной культуры материале. Во втором разделе предметом рассмотрения становится «перевод-для-других», а тем самым — рецепция переводов, так или иначе вошедших в культуру, жаркие споры, с этим связанные, теоретические вопросы, возникающие в связи с практикой и осмыслением перевода. Когда-нибудь о российской рецепции Фуко или Деррида напишут книги будущие аспиранты — наши и западные780.

Захватывающий сюжет — развитие самого переводимого мною и коллегами предмета, который вводился в культуру, — французского структурализма и постструктурализма: Фуко и Лакан, о которых я писала в самом начале 70-х годов, потом еще долго жили, работали, менялись. Менялись и способы их существования в русской культуре: от ограниченной рецепции горсткой людей к массовому переводу и рецепции в 1990-е годы. То, что когда-то читалось в первый раз, теперь вывешено в Интернете на всеобщее обозрение и воспринимается как нечто привычное и потому тривиальное. Структурализм возник, прогремел (как фанфарами, так и агрессивной риторикой его критиков), отошел в тень, — а теперь вот возвращается как нерешенная, но важная проблема — с новыми акцентами и в измененной форме: те импульсы, что его оживляли, значимость провозглашенной им познавательной интенции в культуре, не ушли в никуда.

В любом случае я несу ответственность за то, что когда-то вводила в русскую культуру этот материал, равно как и за то, каким именно образом я это делала — а делала я это предельно антиидеологическим образом, подчеркивая его научное содержание и приглушая сопровождавшие его идеологические коннотации.

Когда- то это была единственная возможность ввести содержания западной мысли в отечественную культуру, а теперь, после вновь пережитого нами периода вульгарных идеологизации, неидеологическая позиция с акцентом на фундаментальном научном содержании вновь становится актуальной. Сейчас былые предметы моего первоначального чтения-перевода отдрейфовали так далеко, их втянуло в воронки таких переинтерпретаций, как правило, чуждых их исходным замыслам и их позднейшим реализациям (это прежде всего интерпретация структурализма и постструктурализма как постмодернизма), что перед нами возникает задача своеобразного «обратного перевода». Теперь нередко можно услышать мнение, что заботиться о сохранности оригиналов вообще не нужно, что это отжившая музейная установка. Какая разница, каков Платон (или Фуко) «на самом деле», если у каждого поколения и в каждой стране он свой. Но с этой позицией нельзя согласиться. Практика перевода характерна именно тем, что, несмотря на все наслоения различных интерпретаций, оригинал — иначе говоря, предмет, референт, подлинник — существует и побуждает нас с ним считаться, если, конечно, мы не заняли позицию столь популярного ныне креативизма любой ценой, при которой исследование, познание, не обеспечивающее смены ярких впечатлений, фактически объявляется устаревшим и ненужным.

Во втором разделе я попыталась показать, что проблема перевода была всегда, но только сейчас, в ситуации кризиса общения и понимания, она достучалась до нашего философского сознания. Тем самым слепое пятно, место превращений и вытеснений, становится областью, подлежащей осмыслению и разработке. Перевод входит в категориальную сетку философии; все те философские проблемы, которые в этой связи обсуждались — прежде всего проблемы рефлексии и понимания — так или иначе связаны с преодолением культурных и интеллектуальных разрывов (задача соизмерения несоизмеримого) и с преодолением возникающих в восприятии склеек между означающими формами и передаваемыми содержаниями (задача критики, направленной на субстан- циализацию мыслительных образований).

Обе эти функции размышления о переводе — критическая и конструктивная — приводят к расширению пространства умопостигаемого, интеллигибельного.

Перевод — это рефлексивный ресурс понимания. Разумеется, он выступает как антропологическая константа человеческого существования и как этический императив. Однако в рамках нашего рассмотрения важнее всего то, что перевод являет себя как методологическая стратегия, которая долго оставалась в тени на фоне более продвинутых — диалога и интерпретации. Однако весь наш опыт свидетельствует о том, что без перевода ни диалог, ни интерпретация невозможны, более того, именно перевод выступает как условие возможности диалога: все претензии на постижение другого посредством одних интуитивных прозрений, без выработки общего языка, неизбежно заканчиваются провалом, гипертрофией своего, выдаваемой за познание другого. Таким образом, если поначалу познание и перевод могли показаться разнородными предметами, то теперь, после того как я провела эти понятия по многим контекстам философии языка, можно, надеюсь, увидеть их как особую, sui generis концептуальную пару: познание в целом ряде своих аспектов выступает как перевод или же предполагает перевод, а перевод, в свою очередь, — как познание или же практику, реализующую познавательное отношение. Все проблемы и все достижения перевода — это проблемы и достижения познания. Все трудности перевода, и в частности проблема переводимости и непереводимости, одновременно и бросают вызов эпистемологии, и оснащают ее пути новыми средствами. Конечно, все эти операции и механизмы работы сознания — рефлексивные и нерефлексивные, дискурсивные и интуитивные — переплетены, и нам приходится, расчленяя их в абстракции, опосредовать эти расчленения челночным движением, выплетающим ткань взаимного познания и понимания.

Разумеется, в книгу вошла лишь небольшая часть материала, относящегося к этой теме. Перевод художественной литературы, в частности поэзии, где особенно сложно сохранять свойства оригинала, литературоведческие и лингвистические теории перевода, процессы обучения языку, психолингвистические проблемы билингвизма, творчество писателей, пишущих не только на родном языке, но и на других языках, новые проблемы машинного перевода и цифровых технологий — все это в принципе изучено лучше, чем «простой» вопрос о познании и переводе.

Однако теперь, по завершении работы над книгой, я вижу во всех этих проблемах дальнейшие направления исследования: философский и методологический смысл этого материала для гуманитарного познания еще предстоит выявить. Интересной перспективой дальнейшей работы будет, в частности, и вопрос об объемных культурных стратегиях перевода — исправляющем переводе во Франции (XVIII в.), о переводе как специфике немецкого гения в его романтическом исполнении (XIX в.), о проекте «библиотеки всемирной литературы» в замыслах Максима Горького (XX в.) — и в этой связи о «принципах советской переводческой школы») и др. — во всех этих подходах запечатлена связь подходов к переводу с общими социальными и культурными потребностями мест и времен. При этом изучать перевод без примеров, в абстракции, непродуктивно, он выступает как своего рода прецедентное знание, вроде английского права. Огромный материал перевода современной западной мысли накоплен в России за последние 20 лет: он нуждается в изучении и обобщении, в разборе достижений и ошибок. В этой книге упомянуто много имен, но еще больше тех, кто, всячески заслуживая изучения, не был даже упомянут; хочется надеяться, что мне еще удастся написать о переводе другую книжку, восполняющую эти пробелы...

История русской культуры — кладезь сведений о культурных и познавательных практиках перевода. Когда-то на Бостонском всемирном философском конгрессе я выступила с тезисом о необходимости выработки русского концептуального языка — после десятилетий информационного и познавательного дефицита, возникшего вследствие отрыва русской мысли от современной западной мысли. Некоторые русские участники конгресса встретили этот тезис негодующими возгласами: разве русский концептуальный язык до сих пор не сложился? Во втором разделе книги приводится обширный исторический материал, свидетельствующий о том, как воспринимали эту проблему классики русской культуры, насколько важной они считали — на разных этапах — задачу развития русского понятийного языка.

Сейчас для нас важно продолжать изучение этого опыта: вот переводы Платона, сделанные Карповым, — скорее буквалистские, вот переводы Владимира Соловьева, создавшие образец для последующих переводов; продвигать историческую рефлексию о переводе и переводах следует и ради Платона, и ради нас самих. При этом одного-единственно- го алгоритма не существует: многое зависит от этапа развития культуры (вширь или вглубь) от предполагаемого читателя, от того, впервые или повторно делается перевод, и еще от многого другого.

Ну так и каков же итог: можно ли сказать, что ситуация Вавилона, отчуждающего многоязычия, преодолевается? будет ли она в принципе преодолена? Вряд ли, скорее даже наоборот: текстов на других языках (а всего на свете языков, напомним, 5 или 6 тысяч, хотя далеко не все имеют письменность) будет все больше, хо- тя и навыки перевода тоже усовершенствуются. Конечно, писать философские трактаты на хопи или баскском (что будет с этими языками дальше — зависит в большой степени от воли говорящих на них людей) вряд ли кому-нибудь удастся, хотя сочинять прекрасные стихи можно на любом языке. Так что Вавилон сохранится, только — вслед за Беньямином, Рикёром или Деррида, за многими другими, обсуждавшими этот вопрос, — уже не как проклятье, а как творческая задача: как испытание, в котором формируется и личное достоинство человека, и его способность слышать другого. Иначе говоря, нам важно сейчас понять позитивный и реальный смысл метафоры «говорить на разных языках». Конечно, поиск общего языка неотъемлем от нашей жизни и в ее повседневности и в ее более специализированных проявлениях, однако не будем строить иллюзий: эта работа никогда не закончится. А потому «задача переводчика» неизбывна и бесконечна. Род человеческий состоит по определению из людей переводящих (даже если они об этом и не подозревают) — с языка на язык, из культуры в культуру; кроме того, все мы осуществляем перевод внутри своего родного языка, перевод между разными семиотическими системами (литература, кино, танец, музыка) и др.

Нам стоило бы заняться сбором — по крупице — информации о том, как делаются и осмысляются переводы в разных культурах — для создания когда- нибудь, под эгидой ЮНЕСКО, единой, общечеловеческой библиотеки переводов и работ по их осмыслению. Этот опыт будет бесценен для ведения всех человеческих дел — в политике, праве, экономике, торговле, научном обмене или художественных практиках...

За последние годы мне довелось участвовать в нескольких российских и зарубежных конференциях по переводу. На них обсуждались многие важные проблемы: как влияют на перевод различные установки и стратегии — интерпретации, адаптации, переделки, воссоздания? Какую роль играет в этом процессе историчность языка, возникновение новых культурных потребностей, приводящих к созданию новых переводов? Особый круг перево- доведческих вопросов касался того, что имеет сложно фиксируемую форму (следы, отголоски, отдаленные соответствия, аффекты, молчание, семантические ценности ритма и тембра, словом, все то, что находится как бы между строк — в языках, контекстах, культурах). Среди всех этих вопросов, тонко затрагивающих переводческие маргиналии (на самом деле, в переводе все важно), можно отметить продвижение к той теме, которая рассматривалась в данном исследовании. Так, на недавно состоявшейся в Париже конференции ставился вопрос о переводе как «современной эпистеме», или, иначе, как «операторе» современных гуманитар- ных наук, без которого невозможно плодотворное переосмысление новых познавательных ситуаций, сложившихся в истории, социологии, исследованиях культуры и других познавательных областях781. По всем этим вопросам возможно и целесообразно как можно более широкое научное сотрудничество. Хотя тут есть и своеобразие: как представляется, на данном этапе в России, где в силу социально-исторических обстоятельств имел место долгий отрыв от современной западной мысли, главное — и в принципе бОльшее, чем на Западе, — внимание должно уделяться переводу основного корпуса понятий философии и гуманитарных наук.

Сейчас, в начале XXI в., некоторым в России кажется, будто «эпоха переводов» уже завершилась, безвозвратно канула в прошлое. При этом также отмечается, что завершилась «французская интеллектуальная революция в России», экспансия французской философской и критической мысли в постсоветскую Россию. И в самом деле, в ближайшем будущем мы, наверняка, не увидим такого мощного переводческого процесса, какой видели в 90-е годы. Однако хочется надеяться, мы станем свидетелями более интенсивного усвоения того, что довольно поверхностно распространялось в 90-е годы. При этом, подчеркивая все своеобразие нынешнего периода, будем помнить и о его исторических прецедентах. В России, как известно, всегда чередовались периоды «открытости» и «закрытости» по отношению к Западу и, соответственно, приливы и отливы интереса к переводу, осознанность и неосознанность самой задачи выработки концептуальных языков, выработки своего языка (во взаимодействии с другими). Быть может, российская культура имеет свой собственный ритм развития, при котором периоды восприятия Запада как «своего другого» чередуются с периодами самопогружения, а взрывы интенсивной работы с языком сменяются более спокойной и медленной выработкой языковых средств мысли. Хочется думать, что яркие эксперименты наших предшественников — Ломоносова и Тредиа- ковского, Пушкина и Шпета — по созданию русского понятийного языка — это не только глухое прошлое, но и более осознанное будущее русской культуры. Перевод для нас — это не только культурный факт, но и культурный вызов. «Защита и прославление» русского языка не должны быть культурной политикой для юбилейных годовщин: нам нужно не любование достигнутым, но по-

781 «Перевод и переводы: столкновения, переговоры, творчество» (Париж 8, ноябрь 2007). Интерес к переводу нарастает и в России: социокультурные аспекты перевода, этноментальный мир человека, межкультурная коммуникация и перевод — всё это темы конференций и летних школ, проводившихся в последние годы в Воронеже, Тамбове, Ульяновске, Волгограде, Курске, Хабаровске, Астрахани и других городах, не говоря уже о столицах. стоянные, чуткие к потребностям современности усилия, опирающиеся на исторический опыт.

Перевод выступает как форма существования истории культуры, культурной памяти, а потому опыт перевода и само переведенное — это национальное достояние, выкристаллизовавшееся с участием опыта других культур. Перевод воочию показывает, как сохранить самостоятельность, не выставляя кордонов, как стремиться к универсальному (только не заданному заранее, а меняющемуся и к тому же множественно определенному), не теряя самого себя. Перевод в культуре предстоит как огромное поле культурных усилий — больших и малых. Все эти практики — спонтанные или осознанные, любительские или профессиональные, все эти стремления различных дисциплин, все больше прислушивающихся друг к другу, прямо или косвенно свидетельствуют в пользу той позиции, которую я здесь пытаюсь очертить: не только отношение к своему родному языку, но и осознание множественности человеческих языков, понимание того, что все мы говорим «на разных языках», определяет человека в его бытии, в самой возможности мыслить. Абсолютных побед на пути перевода нет, но все равно есть упорные, вновь и вновь возобновляемые попытки пробиться к пониманию из марева страхов, отчаяния, безнадежности... Перевод — это общечеловеческое дело, в котором может участвовать и реально участвует каждый. Диалог без перевода — это метафора или, можно сказать, прекрасный философский миф: для того чтобы он стал реальностью, нужна работа перевода... А потому скажем, не боясь преувеличений: перевод есть самое прекрасное доказательство того, что человечество все же существует...

<< | >>
Источник: Автономова Н.С.. Познание и перевод. Опыты философии языка - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 704 с.. 2008

Еще по теме Заключение:

  1. 5.14. Заключение эксперта
  2. 15.4. Окончание предварительного следствия с обвинительным заключением 15.4.1.
  3. УМОЗАКЛЮЧЕНИЕ
  4. Примечание [Обычный взгляд на умозаключение]
  5. В. УМОЗАКЛЮЧЕНИЕ РЕФЛЕКСИИ
  6. а) Умозаключение общности
  7. Ь) Индуктивное умозаключение
  8. с) Умозаключение аналогии 1.
  9. а) Категорическое умозаключение 1.
  10. Ь) Гипотетическое умозаключение
  11. с) Дизъюнктивное умозаключение
  12. III. Умозаключение
  13. III. Умозаключение
  14. § 3. Участие в гражданском судопроизводстве государственных органов, органов местного самоуправления для дачи заключения
  15. § 5. Заключение эксперта
  16. Статья 432. Основные положения о заключении договора
  17. УМОЗАКЛЮЧЕНИЕ
  18. ФОРМЫ, УСЛОВИЯ И НОРМЫ ЗАКЛЮЧЕНИЯ БРАКА