<<
>>

§3.2. Насилие, солидарность и эволюция интеллекта в палеолите

Обсуждая истоки человеческой предыстории в §2.1, мы пришли к выводу, что род Homo изначально представлял собой биологическую химеру («голубь с ястребиным клювом»), подлежавшую отбраковке естественным отбором.

Лишенные природных гарантий существования, создатели галечных орудий Олдовая - самой первой ископаемой культуры - смогли выжить и утвердиться в этом мире благодаря надинстинктивным механизмам регуляции поведения. Тормозом внутривидовой агрессии и вместе с тем импульсом заботы о нежизнеспособных сородичах стал невротический страх мертвецов, и этот сдвиг в психике гоминид, который уже сам по себе предполагает небывалое развитие мышления и воображения, положил начало формированию духовной ипостаси социального бытия.

Важным механизмом внутригрупповой солидарности стал перенос агрессии на внешний мир. Об этом в XIX веке писали Г. Спенсер, Ч. Дарвин

(опиравшийся уже и на опыт полевых наблюдений) и другие английские ученые под явным влиянием Т. Гоббса [Dennen 1999]. Как отмечено в §2.4, попытки этнографов руссоистской ориентации опровергнуть представление о чрезвычайно высоком уровне насилия в современных первобытных племенах на поверку оказались, скорее, проекцией их собственных гуманистических установок, нежели отражением реального положения вещей. Характерная ненависть первобытного человека к «чужим», компенсированная симпатией к «своим», подтверждается многочисленными данными. Этот феномен и был обозначен как культурное псевдовидообразование [Eibl-Eibesfeldt 1982], о зоопсихологических предпосылках которого рассказано в гл. 1. Представители соседнего племени воспринимаются как существа другого вида, и выдвигалась даже гипотеза о том, что люди палеолита вовсе не воюют между собой, а просто охотятся друг на друга (обсуждение «охотничьей гипотезы» см. [Cartmill 1994]).

Похоже, что механизм охотничьей агрессии (см. §1.4) действительно играет важную роль в отношениях между первобытными племенами, но, конечно, не исчерпывает их.

Как отмечал К. Лоренц [1994], (аффективная) агрессия возникает тогда, когда объект вызывает страх, а отношение первобытного человека к чужаку густо замешано на страхе [Меуег 1990]. Поэтому враждебные установки сопровождаются широкой эмоциональной палитрой - от охотничьего азарта и торжества до амбивалентных чувств страха и ненависти.

Есть достаточно оснований полагать, что межгрупповая вражда сопровождала всю историю рода Homo [Bigelow 1969; Alexander 1979; Dennen 1999]. Антропологи, исследующие этот фактор человеческой предыстории, добавляют к своим выводам интересный штрих: именно потому, что война служила фактором отбора на кооперативные отношения внутри и между группами и тем самым на качество коммуникации и интеллектуального самоконтроля, люди сегодня имеют шанс предотвратить и уничтожить войну.

Страх и ненависть к двойнику обеспечивали бескомпромиссную конкуренцию за уникальную экологическую нишу на протяжении более двух миллионов лет, от первичного выделения рода Homo из животного царства до неолитической революции. За это время с лица Земли исчезло множество видов и подвидов; в итоге между животным и человеком осталась глубокая пропасть, не имеющая прецедентов на иных стадиях универсальной эволюции. Например, мы можем наблюдать переходные формы между живым и неживым веществом, между растительными и животными организмами и т.д., тогда как все многообразие популяций, опосредующих путь «от обезьяны к человеку», представлены сегодня исключительно ископаемыми останками.

Последовательное исчезновение видов, заведомо превосходивших по адаптивным возможностям диких животных, не позволяет объяснять эти

катастрофические эффекты чисто природными причинами. Правдоподобное объяснение должно быть так или иначе связано с социокультурными факторами: антропогенными кризисами и выдавливанием конкурентов из экологической ниши популяциями, превосходящими их в интеллектуальном и технологическом развитии.

Данные археологии не оставляют сомнения в том, что на длительных временных отрезках прогрессивные представители семейства гоминид сосуществовали с предковыми видами.

Архантропы пересекались в Африке с австралопитековыми и с палеоантропами, последние сталкивались и с архантропами, и с неоантропами (людьми современного вида). О том, что сосуществование между близкими видами, да и между популяциями одного вида, было далеко не мирным, свидетельствуют не только искусственно поврежденные черепа - как отмечалось в §2.1, не всегда ясно, носят ли повреждения прижизненный или посмертный характер и получены ли они во внутригрупповых или в межгрупповых стычках. Примечательно, что расцвет культур шелльско-ашельского типа, созданных архантропами, совпадает с окончательным исчезновением в Африке грациальных австралопитеков и анатомически близких к ним хабилисов (Homo habilis). Заметим также, что массивные австралопитеки (australopitecus robustus), когда- то вытеснившие слабейших собратьев на просторы саванны, осевшие в лесах и не втянувшиеся в орудийную деятельность, пережили грациальных австралопитеков чуть не на миллион лет. Только в середине плейстоцена, когда архантропы превратили леса в свои охотничьи угодья, этому адаптированному к природным условиям виду пришел конец [История... 1983; Клике 1985].

В последние десятилетия обнаружились новые обстоятельства, приоткрывшие завесу над историей отношений между поздними палеоантропами (неандертальцами) и кроманьонцами - первыми представителями нашего вида.

Еще в 1970-е годы научные источники сообщали, что кроманьонцы появились около 40 тыс. лет назад в районе Ближнего Востока. Последующие исследования на стыке археологии, генетики и химии существенно изменили картину событий. Сравнение генетического материала, полученного от всех ныне живущих на Земле расовых групп, привело к заключению, что все без исключения современные люди произошли от условной праматери, которую назвали Митохондриальной Евой. Согласно расчетам, это произошло в Африке 135 - 185 тысяч лет назад. Расчеты генетиков подтверждены археологическими находками. В 1980-х годах были обнаружены черепа протокроманьонского типа, значительно превосходящие по древности ближневосточных кроманьонцев.

Остается загадкой, как выглядела «Ева» и были ли среди ее современников другие люди протокроманьонского вида. Например, крупнейший специалист по популяционной генетике Б. Сайкс допускает, что в то время

уже существовало от 1 до 2 тысяч индивидов, принадлежащих к тому же биологическому виду, но никто из их потомков не дожил до наших дней [Sykes 2001]. В любом случае, здесь реализовался хорошо известный био- логам-эволюционистам «феномен бутылочного горлышка»: отпрыски небольшой популяции надолго переживают (возможно, при изменившихся условиях, вытесняют) всех остальных представителей вида.

Выходит, прямые предки современного человека, отпочковавшись от ранних палеоантропов, сосуществовали с ними на протяжении десятков тысяч лет, но, уступая соперникам по ряду существенных характеристик (мышечная сила, объем мозга, защитный волосяной покров), выживали за счет изоляции в труднодоступных районах. Все это время протокроманьонцы оставались на периферии исторических событий, не играя существенной роли в развитии культуры; поэтому археологи так долго не подозревали об их существовании.

Между тем за прошедшие после дивергенции тысячелетия палеоантропы прошли значительный эволюционный путь до поздних неандертальцев. Созданная ими культура Мустье, в ее разнообразных вариантах, достигла высшего расцвета на Ближнем Востоке и в Европе. Последние представители этого биологического вида отличались очень большим объемом головного мозга (в среднем превышающего мозг современного человека) и небывалым развитием культурных умений. Они уже добывали (а не только поддерживали) огонь, производили составные орудия, одежду из шкур и кожаную обувь. На их стоянках в Шанидаре и Ля Шапелли обнаружены самые удивительные элементы позднего Мустье - индивидуальные захоронения. Покойника снабжали орудиями и, возможно, пищей, а наличие цветочной пыльцы заставляет предположить, что в могилу укладывались и лекарственные растения, которые понадобятся в загробной жизни. Последнее обстоятельство так поразило американского археолога Р.

Солец- ки, что он дополнил классическую книгу о Шанидаре характерным подзаголовком: «Люди первых цветов» [Solecki 1971].

По данным палеонтологии, археологии и генетики, популяции гоминид покидали Африку несколькими волнами. Около 1 млн. лет назад территории Евразии начали заселять архантропы {Homo erectus). Около 300 тыс. лет назад за ними последовали палеоантропы, которые, однако, распространиться далеко на восток не успели. Около 90 тыс. лет назад первую и неудачную попытку предприняли люди современного анатомического типа. Они «заселили Восточное Средиземноморье,... но затем их следы исчезают, и в этих местах поселяются неандертальцы» [Боринская, Янковский 2006, с.41-42].

Около 55 тыс. лет назад новая волна миграции неоантропов пошла на восток, где неандертальцев не было. Если там и сохранялись реликтовые популяции архантропов, то они не могли составить серьезной конкуренции. Что же касается палеоантропов (неандертальцев), по всей видимости,

наши прямые предки еще не были готовы эффективно конкурировать с ними, но соотношение сил менялось. Возможно, на некотором этапе культура Мустье столкнулась с эволюционным кризисом, хотя его конкретный механизм не вполне ясен (см. далее). Во всяком случае, 50 - 30 тыс. лет назад конфликт между близкими видами рода Homo вступил в новую, на сей раз решающую фазу, и проходил успешнее для неоантропов (кроманьонцев).

Наряду с недостатками, они обладали также и анатомическими преимуществами перед неандертальцами. Сравнительная физическая слабость компенсировалась большей манипулятивной способностью ладони, которая была обеспечена, в частности, более явным противоположением большого и указательного пальцев (предполагается, что неандертальцы не столько «брали», сколько «загребали» предметы). Сильнее выгнутый небный свод способствовал развитию членораздельной речи. Наконец, их мозг, меньший по объему, отличался отчетливее сформированными речевыми зонами, что соответствовало строению гортани. Все это обеспечило превосходство кроманьонцев в скорости, а также полноте усвоения и передачи информации.

И делало их достойными соперниками неандертальцев, даже если на первых порах кроманьонцы отставали в развитии материальной культуры[29].

Смертельное противоборство продолжалось тысячелетия и, по обычаю среднего палеолита, завершилось полным исчезновением одной из сторон конфликта. Возраст самых последних неандертальских останков - 28 тыс. лет; попытки же обнаружить какие-либо признаки генетического смешения между двумя близкими видами не дали результатов [Sykes 2001; Бо- ринская, Янковский 2006]. Не ясно, способны ли были неандерталец с кроманьонцем дать жизнеспособное потомство. Если да, то, как полагал Б.Ф. Поршнев [1974], половые контакты между ними были жесточайшим образом табуированы.

В археологической летописи исчезновение неандертальцев знаменует переход от среднего к верхнему палеолиту. Единственными живыми представителями семейства гоминид остались люди современного биологического вида. Кроманьонцы захватили, освоили территории и жилища изведенных врагов и, благодаря высокоразвитым интеллектуальным и мани- пулятивным способностям, значительно ускорили развитие материальной и духовной культуры.

Увы, с воцарением на Земле представителей одного биологического вида ничего подобного вечному миру между единородными братьями не наступило. Напротив, имеющиеся факты заставляют заключить, что обострившаяся вражда толкала людей верхнего палеолита к настойчивым ми- фациям, в результате которых они впервые проникли во все пригодные для жизни регионы планеты [Поршнев 1974; Dennen 1999; Корнинг 2004].

К верхнему палеолиту мы вернемся в следующем параграфе. Здесь только отметим, что на протяжении всего палеолита основной механизм прогрессивной эволюции состоял в физическом вытеснении конкурентов группами, превосходящими их анатомически, технологически, интеллектуально и организационно. Дополнительным фактором, способствовавшим последовательному отсеву отставших популяций, должны были служить эволюционные кризисы.

В §2.1 подробно рассказано об экзистенциальном кризисе антропогенеза, положившем начало развитию культуры. О последующих кризисах вплоть до верхнего палеолита эмпирические данные пока отсутствуют, хотя предположение, что они имели место, вытекает из концептуальных предпосылок.

Качественные эволюционные скачки в природе и в обществе никогда не происходили таким образом, чтобы вновь образовавшаяся система была сразу и во всех отношениях эффективнее прежней. Новое жизнеспособное образование первоначально сохраняется в качестве маргинального элемента на периферии материнской системы, прочно устоявшейся за длительное время. И становится исторически востребованным только тогда, когда материнская система, зайдя в тупик монотонного роста, теряет устойчивость. В такой фазе молодая агрессивная подсистема форсирует разрушение и выступает в качестве эволюционного преемника.

Ранее мы назвали это правилом избыточного разнообразия. Оно явственно прослеживается на прежних стадиях универсальной эволюции, а также на последующих стадиях развития общества и культуры, от верхнего палеолита и далее, и было бы странно, если бы оно не действовало в нижнем и среднем палеолите. Однако фрагментарные данные археологии недостаточны, чтобы зафиксировать конкретный механизм кризисов, способствовавших вытеснению Олдовайской культуры культурами шелльско- ашельского типа или вытеснению последних культурами среднего палеолита[30].

Обильнее сведения о «верхнепалеолитической революции» - эпохе перехода к верхнему палеолиту, и здесь уже имеется материал для содержательных предположений по поводу эволюционного тупика, позволившего кроманьонцам окончательно добить ненавистных родственников - неандертальцев. Мне удалось обнаружить в литературе две гипотезы, объясняющие механизм этого кризиса. Одна построена на том факте, что значительная вариативность материальной культуры неандертальцев сочетается с отсутствием следов «духовной индустрии». Свобода выбора физических действий при недостатке духовных регуляторов порождала невротический синдром, который проявлялся в асоциальном поведении со «всплесками неуправляемой агрессивной энергии» [Лобок 1997, с.433]. Еще одна гипотеза [Реймерс 1990] связывает кризис позднего Мустье с экологией: неандертальцы додумались выжигать растительность, увеличивая тем самым продуктивность ландшафтов, но это привело к губительному для них сокращению биоразнообразия.

Нетрудно заметить, что обе указанные гипотезы согласуются с общей гипотезой, изложенной в §2.2. Селективный механизм техно- гуманитарного баланса начал формироваться на заре палеолита: экзистенциальный кризис антропогенеза разрешился тем, что иррациональные страхи уравновесили сверхприродную возможность взаимных убийств. Дальнейшее развитие этого механизма в нижнем и среднем палеолите могло быть обусловлено периодическими обострениями конкуренции между группами гоминид. Разобравшись в специфике конкурентных отношений на этом эволюционном этапе, мы легче поймем, как это происходило.

Прежде всего, важно уяснить, отчего гоминиды не сосуществовали более или менее мирно на протяжении миллионов лет, как это удается близким друг другу видам животных в природе. Изучая данный вопрос, мы видим, как их преимущество оборачивалось несчастьем.

Согласно принципу Гаузе, в одной нише устойчиво существует только один вид; но «нормальные» животные после внутривидовой дивергенции способны оккупировать соседнюю нишу (вытеснив оттуда более слабых хозяев), образовать новую нишу или мигрировать в другую экосистему. Для гоминид все эти пути были, по большому счету, закрыты, поскольку образованная ими ниша была, во-первых, уникальна и, во-вторых, глобальна. Как отмечают В.И. Жегалло и Ю.А. Смирнов [2000], использование искусственных орудий придало этому семейству беспримерное качество трофической и морфологической амбивалентности. Легкость квази- морфологических адаптаций позволяет гоминиду включаться в любую

трофическую цепь в качестве конечного звена пищевой пирамиды и, благодаря этому, выстраивать собственную, экзотическую для биоценоза систему жизнеобеспечения.

«Сверхприродная» адаптивность играла двойственную роль в судьбе гоминид. С одной стороны, отдельные стада могли удаляться и изолироваться в труднодоступных зонах. С другой стороны, стагнировавшие в изоляции стада спустя десятки или сотни тысяч лет настигались новыми волнами мигрантов, более продвинутых и искушенных в конкуренции, и участь аборигенов была решена.

Концентрация равноценных соперников создавала неустойчивость, при которой самосохранение настоятельно требовало качественного развития. Стада гоминид представляли друг для друга самый динамичный, непредсказуемый элемент среды и мощнейший источник ее разнообразия; нейтрализация же разнообразия среды, в соответствии с ключевым законом теории систем, становилась возможной за счет наращивания собственного внутреннего разнообразия. Отстававшие обрекались на то, чтобы рано или поздно быть раздавленными средой, но уже не физической или биологической, а «прасоциальной».

Историк первобытности Ю.И. Семенов показал, что на данной фазе эволюции установилась особая форма отбора, которую он назвал грегар- но-индивидуальной (от греч. gregus - стадо) [История... 1983]. Ее суть в том, что стадо с лучше отработанными кооперативными отношениями, обеспечивавшими большее разнообразие индивидуальных качеств, получало преимущество в конкуренции.

Во внутренне сплоченных стадах под коллективной опекой ослабевало давление классического биологического отбора. Шанс выжить и оставить потомство получали особи с менее развитой мускулатурой, физически менее агрессивные, но с более развитой нервной организацией. Они оказывались способными к действиям, обычно не дающим индивидуальных адаптивных преимуществ: сложным операциям, связанным с производством орудий, поддержанием огня, лечением соплеменников, передачей информации и т.д., а также к нестандартному поведению. При классическом отборе такие умельцы были бы обречены на гибель или, во всяком случае, попав под жесткую систему доминирования, не оставляли бы потомства[31].

Поэтому лучшие перспективы развития, а следовательно, выживания, имели те стада, где все взрослые получали доступ к охотничьей добыче и к половым контактам, где была лучше организована взаимопомощь, слабые от рождения или вследствие ранений могли выжить, обогащая генофонд, накапливая и передавая коллективный опыт. Сообщества со сни

женным уровнем внутренней агрессивности оказывались более жизнеспособными при обострившейся конкуренции и, в частности, готовыми более эффективно организовать сражение, систему боевой координации и коммуникации. Так в процессе грегарного отбора продолжалось становление общеисторической зависимости между силой, мудростью и жизнеспособностью в проточеловеческих социумах, которую мы определили как закон техно-гуманитарного баланса. Такая модель становления человеческих отношений согласуется с выводами зарубежных антропологов о том, что «агрессивное межгрупповое соперничество.., дало селективное преимущество внутригрупповому альтруизму и другим формам сложного поведения» [Dennen 1999, р. 176].

Промежуточные эффекты развития в данном направлении явственно обнаруживаются уже в среднем палеолите. Это не только индивидуальные захоронения, но также биологически бессмысленное долгожительство инвалидов (ср. §2.1). Данные о тотальной опеке беспомощных сородичей обнаружены в Шанидаре и на других неандертальских стоянках.

Правда, говоря о «развитии» в палеолите, следует иметь в виду, что его динамика ненамного превышала динамику изменений в живой природе плейстоцена. Это дает основание историкам с картезианскими установками считать данный процесс сугубо биологическим, а ранних гоминид - исключительно биологическими популяциями [Поршнев 1974; Куценков 2001]. На мой взгляд, такой аргумент звучит сомнительно: почему скорость изменений должна служить решающим признаком культурного процесса, и какую именно скорость следует принять за образец? Технологии австралийских аборигенов оставались практически неизменными 40 тыс. лет, а на некоторых близлежащих островах даже регрессировали [Diamond 1999], но давно не слышно, чтобы кто-либо отказывал им в праве считаться человеческими существами или субъектами социальноисторического процесса.

Гораздо важнее другое обстоятельство. Несмотря на крайне низкую (по нынешним меркам) динамику эволюции, ученым удается по фрагментарным археологическим данным не только выстроить общую картину развивающейся материальной культуры, но также вывести основательные суждения по поводу духовного развития гоминид.

Результаты сопоставительных реконструкций, касающихся нижнего и среднего палеолита, достаточно красноречивы. После гигантского скачка в развитии психических функций Homo habilis, который обусловил зачатки анимистического мышления, невротических страхов и заботы о калеках, способность к построению абстрактных, независимых от стимульного поля образов достигла качественно нового уровня у архантропов. Об их психических возможностях свидетельствуют два ключевых продукта, отличающих культуры шелльско-ашельского типа: стандартизация орудий и использование огня.

Ручное рубило кардинально превосходит заостренные галечные от- щепы Олдовая по сложности производства. Чтобы изготовить предмет по заданному образцу, необходимы эволюционно беспрецедентные качества внимания, целеполагания, памяти и воли, и здесь уже обнаруживаются признаки рефлексии первого ранга - мышление (абстрагирование) с произвольным удвоением образа. Вместе с тем продукт деятельности приобретает функцию культурного текста, т.е. канала передачи смысловой информации в пространстве-времени и управления поведением. Поэтому классик археологии В.Г. Чайлд [1957] назвал ручное рубило ископаемой концепцией: в нем «воплощена идея, выходящая за рамки не только каждого индивидуального момента, но и каждого отдельного индивида» (с.30). Напомним, что первые стандартные орудия были идентичны на всем пространстве расселения архантропов, от Африки до Китая; в §3.1 этот факт упоминался как доказательство изначального единства культуры.

Еще одним индикатором психического развития служит приобщение к огню. В силу естественных свойств огня, с ним нельзя обращаться так, как с прочими предметами: он должен постоянно оставаться в сфере внимания и заботы. Не умея добывать огонь, питекантропы замечательно научились его поддерживать, причем, судя по толще слоев золы, костер не потухал на протяжении тысячелетий. Для этого его надо было удерживать в очерченных пределах, защищать от дождя и ветра, порционно снабжать топливом, регулярно пополняя наличный запас последнего, и т.д. Что, в свою очередь, предполагает поочередное дежурство, распределение ролей и в целом - небывалое усложнение социальных и психических структур [Семенов 1964].

Для культур мустьерского типа, относящихся к среднему палеолиту и созданных гоминидами более прогрессивного биологического вида - палеоантропами, - характерны составные орудия и множество прочих инноваций. Об одежде, обуви, индивидуальных захоронениях и свидетельствах долгожительства нежизнеспособных индивидов выше упоминалось. Чтобы производить и использовать эти предметы, осуществлять коллективные действия типа многолетней заботы о калеках и ритуальных погребений, необходимы такие психические способности, которые уже почти не отличают поздних палеоантропов (ближневосточных и европейских неандертальцев) от современных им представителей нашего биологического вида.

Наконец, культуры верхнего палеолита отличаются значительно большей эффективностью обработки камня и кости[32], появлением дистанционного оружия (сложность и боевая мощь которого сравнительно быстро

возрастали), наскальных изображений и т.д. Последующее развитие материальной, духовной культуры и психических способностей происходило в рамках одного и того же биологического вида (неоантропов), и о нем речь пойдет далее.

Заметим, драматически сменявшие друг друга виды гоминид последовательно перехватывали у отставших эстафетную палочку культуры. В нижнем и среднем палеолите необходимой предпосылкой развития технологий и интеллекта служило анатомическое совершенствование гоминид: рост объема и структурной сложности мозга, изменение форм руки, гортани и т.д. Однако слово «совершенствование» здесь следует применять с еще более серьезными оговорками, чем слово «развитие».

Ни анатомия, ни поведение гоминид не становились совершеннее с биологической точки зрения: они не способствовали лучшей адаптации к природным условиям. Например, для естественного существа выгоднее быть покрытым теплой шерстью, передвигаться на четырех конечностях (прямохождение не только снизило скорость бега, но также деформировало таз, сильно затруднив деторождение); для него бесполезны тяжелый головной мозг и тонко организованная гортань, а сохранение старых, больных и ослабевших особей снижает жизнеспособность животной популяции. Анатомия и поведение изменялись в направлении, противоположном биологической сообразности, потому что главная задача состояла не в адаптации к природе, а в успешной конкуренции с равными по интеллектуальным и инструментальным возможностям соперниками. Решению этой задачи способствовало многое из того, что было биологически бесполезно или вредно.

Весьма сомнительно и то, что биологическим задачам были подчинены технологии жизнеобеспечения. Попытки связать начало использования огня, производство одежды, строительство искусственных жилищ и другие инновации с ухудшениями климата не имели успеха. Некоторые историки, не обнаружив прямых временных зависимостей между технологическими инновациями и колебаниями климата, обратились к пространственному аспекту проблемы и выдвинули гипотезу о «внетропической прародине». По логике ее авторов, использование огня и прочие социальные нововведения в тропическом климате «оказались бы биологической несообразностью», а потому ареалом технологических (а также анатомических) трансформаций могла быть не Африка, а Монголия, север Китая, Казахстан и Сибирь (см. об этом [Лалаянц 1990]).

Эта логика строится на интуитивно очевидном (для жителя средних широт) убеждении, что изначальная функция костра, одежды, жилища и других изобретений такого рода связана с теплозащитой. Но, похоже, это убеждение иллюзорно. Инновации утверждались там и тогда, где и когда климатически благоприятные условия способствовали высокой концентрации коллективов и обострению конкуренции. Вероятнее всего, каждая

новая технология была обращена больше в сферу социокультурных, чем социоприродных отношений.

Так, племя архантропов, преодолевшее естественный страх перед горящим деревом, получало надежную защиту от хищников и от самых опасных врагов - соседних племен, продолжавших, как все дикие животные, бояться огня. Со временем горящие поленья становились также эффективным оружием нападения и охоты. Еще позже было замечено, что огонь не только жжет, но и греет, а мясная пища, подвергнутая термической обработке, легче усваивается. Огонь из источника опасности и с трудом преодолеваемого страха превращался в условие комфорта. Особенно возрастала его роль при климатических колебаниях или миграциях в зоны с более суровым климатом. Происходило то, что хорошо нам знакомо по дальнейшим историческим стадиям: с достижением относительной независимости от природных условий возрастала зависимость гоминид от искусственно создаваемой среды. Ее разрушительное влияние на биоценозы было еще несопоставимо с кошмарами верхнего палеолита (см. §3.3), но не могло не проявляться при длительном сжигании определенных пород древесины и т.д. [Goudsblom 1990].

То же касается одежды и жилища. В литературе уже высказывались догадки о том, что исходно они выполняли эстетические (социальнокоммуникативные) функции [Мэмфорд 1986; Флиер 1992], но это только одна сторона дела. Одежда первоначально служила для коллективной и половой идентификации (привлечение сексуальных партнеров включает эстетический момент), устрашения и защиты от ударов. Кроме того, искусственное сокрытие отдельных органов, вероятно, помогало избегать агрессии. У высших млекопитающих демонстрация эрегированного полового члена другому самцу служит вызовом на драку. Переход гоминид к прямохождению делал весьма вероятными непроизвольные провокации конфликтов, которые становились особенно опасными с появлением искусственного оружия. Поэтому прикрытие гениталий предохраняло низкоранговых самцов от рефлекторной ярости со стороны доминантных сородичей, способствуя тем самым сохранению внутреннего мира [Nazaretyan 2005].

Жилище также могло первоначально использоваться как защита от хищников и враждебных племен, а также как средство эстетического самовыражения, демонстрации и привлечения половых партнеров. Позже, при изменившихся условиях - миграциях к холодным широтам или изменении климата, - оно становилось укрытием от дождя, ветра и мороза.

Особую тему человеческой предыстории составляет возникновение и становление речи (проблема глоттогенеза). Мало кто сомневается в том, что развитие интеллектуальных, инструментальных и организационных навыков сопряжено с совершенствованием коммуникации, а последняя достигала максимальной эффективности благодаря членораздельной речи.

По замечанию М.А. Дерягиной [2003], прямохождение служит эволюционным маркером гоминизации, а речь - маркером сапиентизации.

Но как и когда она начала формироваться? По этому вопросу среди специалистов нет ни тени согласия (см. [Christian 2004]), причем в каждом случае преобладают спекулятивные аргументы, а попытки эмпирически реконструировать хотя бы набор звуков, доступных для гортани того или иного вида гоминид, пока не увенчались успехом.

Весьма остроумной представляется концепция глоттогенеза, разработанная в начале 1970-х годов Б.Ф. Поршневым [1974]. Автор исходил из предположения, что первобытные люди не были способны охотиться ни на крупных, ни на мелких животных и занимали экологическую нишу падальщиков (стервятников). Однако развитый интеллект, в совокупности с тонко организованной гортанью, обеспечил им весьма оригинальный способ добывания мясной пищи. Научившись подражать звукам разных животных, наши предки управляли их поведением, выслеживали стада травоядных, натравливали на них хищников и доедали части туши - костный и головной мозг, соскабливаемые с костей остатки мышечной ткани и т.д. Согласно Поршневу, даже в изведении неандертальцев кроманьонцами решающую роль сыграла именно такая тактика.

Из звукоподражания развилась членораздельная речь, которая стала служить также орудием управления поведением сородичей. Но это сделало людей беззащитными перед суггестивным воздействием слова, представив угрозу для их физического существования; так начал формироваться психологический механизм контрсуггестии. В свою очередь, социальное управление требовало совершенствовать приемы преодоления психологической защиты, выстраиваемой адресатом на пути коммуникативного воздействия (контрконтрсуггестия). Таким образом формировались механизмы социальной коммуникации и само человеческое сознание со свойственной ему способностью к рефлексии.

Правда, в свете современных данных, концепция Поршнева требует как минимум одного, но существенного уточнения. Описанные процессы должны быть отнесены на полтора миллиона лет назад, поскольку не только кроманьонцы или неандертальцы, но и архантропы систематически и успешно занимались охотой, а стервятничество по преимуществу было, вероятно, свойственно только хабилисам.

Итак, за сотни тысяч лет палеолита медленно, но последовательно (особенно в Африке) возрастали инструментальный потенциал, разнообразие и интеллектуальные способности сменявших друг друга представителей рода Homo. В общей тенденции росла их численность. О сложности социальной организации можно судить по тому, что коллективные действия типа поддержания огня, заботы о больных, производства стандартных, а затем и составных орудий, вспомогательных предметов (одежда, жилище и прочее), погребальных ритуалов требо

вали расширения и координации ролевых функций. Наконец, есть основания говорить о совершенствовании механизмов регуляции внутригрупповых отношений.

Но последнее еще не касалось отношений межплеменных, и даже окончательное устранение видовых различий в верхнем палеолите только усилило агрессивную неприязнь соседей друг к другу. Опираясь на современный этнографический материал и используя тэйлоровский «метод пережитков» (см. §2.1), можно заключить, что оно «компенсировалось» умножением различий искусственных, обеспечивавших амбивалентный мотив взаимной ненависти и страха: облачение, раскраска лица и туловища и т.д. Качественный прогресс в сфере межплеменных отношений обозначился позже, и для этого людям пришлось пройти через чистилище верхнепалеолитического кризиса.

<< | >>
Источник: Назаретян А. П.. Антропология насилия и культура самоорганизации: Очерки по эволюционно-исторической психологии. Изд. 3-є, стереотипное. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ». — 256 с.. 2012

Еще по теме §3.2. Насилие, солидарность и эволюция интеллекта в палеолите:

  1. §3.2. Насилие, солидарность и эволюция интеллекта в палеолите
  2. §3.3. Неолитическая революция: у истоков социоприроднои и межплеменной кооперации
  3. §4.2. Тест на зрелость планетарной цивилизации (Очерк сценария выживания)
- Коучинг - Методики преподавания - Андрагогика - Внеучебная деятельность - Военная психология - Воспитательный процесс - Деловое общение - Детский аутизм - Детско-родительские отношения - Дошкольная педагогика - Зоопсихология - История психологии - Клиническая психология - Коррекционная педагогика - Логопедия - Медиапсихология‎ - Методология современного образовательного процесса - Начальное образование - Нейро-лингвистическое программирование (НЛП) - Образование, воспитание и развитие детей - Олигофренопедагогика - Олигофренопсихология - Организационное поведение - Основы исследовательской деятельности - Основы педагогики - Основы педагогического мастерства - Основы психологии - Парапсихология - Педагогика - Педагогика высшей школы - Педагогическая психология - Политическая психология‎ - Практическая психология - Пренатальная и перинатальная педагогика - Психологическая диагностика - Психологическая коррекция - Психологические тренинги - Психологическое исследование личности - Психологическое консультирование - Психология влияния и манипулирования - Психология девиантного поведения - Психология общения - Психология труда - Психотерапия - Работа с родителями - Самосовершенствование - Системы образования - Современные образовательные технологии - Социальная психология - Социальная работа - Специальная педагогика - Специальная психология - Сравнительная педагогика - Теория и методика профессионального образования - Технология социальной работы - Трансперсональная психология - Философия образования - Экологическая психология - Экстремальная психология - Этническая психология -