<<
>>

§3.3. Неолитическая революция: у истоков социоприроднои и межплеменной кооперации


Согласно традиционной периодизации, верхний палеолит - эпоха безраздельного господства на планете людей современного биологического вида (неоантропов) - начался около 35 тыс. лет назад. Сохранявшиеся еще некоторое время осколки вымирающего вида неандертальцев (как отмечалось, возраст их последних ископаемых останков не менее 28 тыс.
лет), судя по всему, уже не играли существенной роли в историческом процессе. Вероятно, не играли решающей роли и анатомические изменения головного мозга неоантропов, на которые указывается в новейшей научной литературе[33]; во всяком случае, доказательства их влияния на ход интеллектуального или социального развития отсутствуют. Сегодня уместно считать, что с началом верхнего палеолита собственно анатомические факторы эволюции отступают на задний план.
Зато после «верхнепалеолитической революции» существенно ускорился процесс совершенствования орудий. В §3.2 приведены данные о превосходстве режущих инструментов верхнего палеолита: из одного килограмма сырья кроманьонские мастера производили в десять раз большую длину острого края, чем неандертальцы. Существенно возросло разнообразие изделий из кости и рога, что обеспечило относительную независимость от природных источников кремня. У неоантропов появились двухмерные изображения - наскальные рисунки. В плане же инструмен

тальном особое значение приобретало интенсивное развитие дистанционного оружия.
Уже неандертальцы использовали в охоте копья и дротики; обнаружены даже остатки копий с обожженными наконечниками. Среди изобретений верхнего палеолита были копьеметалки, втрое увеличившие дальность полета и силу удара копья, ловушки, ловчье ямы, куда загонялось преследуемое стадо, затем лук со стрелами и прочая «охотничья автоматика», дополненная хитроумной организацией коллективных действий [Семенов 1964; Дерягина 2003]. Все это радикально повысило эффективность охоты, превратив человека в могущественного разрушителя биоценозов. Разрушителя, не умеющего предвосхищать отдаленные последствия своих действий и не имеющего соразмерного ограничительного опыта, который был бы закреплен в культурной памяти.
Техно-гуманитарный дисбаланс обеспечил изобилие легкодоступной пищи и повлек за собой бурный демографический рост. Население Земли достигло 4-7 млн. человек [McEvedy, Jones 1978; Snooks 1996], не знавших иных способов хозяйствования кроме охоты, рыболовства и собирательства. Поскольку же для стабильного прокорма одного охотника- собирателя требуется территория в среднем 10-20 кв. км, то доступные ресурсы планеты приближались к исчерпанию.
Но дело не только в демографическом росте. Археологам открываются следы настоящей охотничьей вакханалии верхнего палеолита, отчетливо демонстрирующие эйфорию всемогущества и прочие признаки социальнопсихологического состояния, которое мы назвали синдромом Предкризисного человека (см. §2.2). Если природные хищники, в силу естественно установившихся балансов, добывают, прежде всего, больных и ослабленных особей, то оснащенный охотник имел возможность (и желание) убивать самых сильных и красивых животных, причем в количестве, далеко превосходящем физиологические потребности.
Обнаружены целые «антропогенные» кладбища диких животных, большая часть мяса которых не была использована людьми [Аникович 1999; Буровский 1998; Малинова, Малина 1988].
Жилища из мамонтовых костей строились с превышением конструктивной необходимости, с претензией на то, что теперь называется словом «роскошь». В Сибири на строительство одного жилища расходовались кости от 30 до 40 взрослых мамонтов плюс черепа новорожденных мамонтят, которые использовались в качестве подпорок и, видимо, в ритуальных целях. В бассейнах Дона и Днепра обнаружили ямы-кладовые мамонтовых костей с непонятным назначением. Загонная охота приводила к ежегодному поголовному истреблению стад. Сравнительно меньшее значение в тот период имело сокращение лесов вследствие вырубки и применения огня [Минин, Семенюк 1991].

Палеонтологи фиксируют на исходе апополитейного палеолита исчезновение с лица Земли до 90% крупных животных (мегафауны), включая такие виды, как мамонты, пещерные медведи, саблезубые тигры, некоторые породы лошадей и т.д. Это был, безусловно, глобальный экологический кризис, по поводу причин которого до сих пор продолжаются споры.
Дело в том, что этот процесс совпал по времени с очередной сменой геологических эпох. Приближалась послеледниковая эпоха голоцена, воздух становился теплее и суше, устоявшаяся жизнь экосистем нарушилась, животные, лишившись привычного корма, вынуждены были покидать насиженные территории. Ссылкой на данные обстоятельства некоторые палеонтологи исчерпывают причину массового вымирания мегафауны [История... 1986].
Известно, однако, что все виды животных, исчезнувших на верхней границе палеолита, успели пережить двадцать климатических циклов плейстоцена, продемонстрировав способность адаптироваться к глобальным колебаниям температуры [Diamond 1999]. Но теперь к этой стрессогенной ситуации добавилась деятельность верхнепалеолитических охотников, столь же изощренных, сколь и безудержных, которая, вероятнее всего, и стала решающим фактором глобального обвала.
Добавим, что глобальные изменения климата выражены тем сильнее, чем более удалена территория от экватора; следовательно, экологический кризис должен был особенно тяжело переживаться в Австралии. Между тем, хотя и там имело место вымирание многих крупных животных (см. далее), австралийские аборигены сохранили исключительно палеолитический образ жизни вплоть до появления европейцев.
Самые первые признаки уничтожения мегафауны фиксируются уже около 50 тыс. лет назад в Африке, но настоящего беспредела этот процесс достиг около 20 тыс. лет назад в Евразии и около 11 тыс. лет назад в Америке [Karlen 2001]. Искусные охотники верхнего палеолита впервые проникли на территорию Америки, быстро распространились от Аляски до Огненной Земли, полностью истребив всех крупных животных, в том числе слонов и верблюдов - стада, никогда прежде не встречавшиеся с гоми- нидами и не выработавшие навыки избегания этих опаснейших хищников [Будыко 1984]. Истреблением мегафауны сопровождалось и появление людей в Океании и Австралии [Diamond 1999].
Очень убедительный аргумент в пользу того, что именно деятельность человека послужила решающим фактором гибели крупных животных, получен в 1990-х годах российскими учеными. Достоверно установлено [Vartanian et al. 1995], что еще 4 - 4,5 тыс. лет назад на острове Врангеля жили мамонты: небольшая популяция, избежавшая контакта с охотниками, в изоляции пережила всех остальных представителей вида на тысячи лет, и впервые добравшиеся туда люди успели наделать гарпуны из их клыков.

Неумеренная эксплуатация природы превращала естественно возобновимые ресурсы в невозобновимые, а о возможности искусственного возобновления ресурсов люди еще не догадались. С истощением объектов традиционного промысла Земля стала превращаться в подобие гигантской «чашки Петри», в которой чуть ли не всему человечеству грозила печальная участь экспериментальной колонии бактерий (см. §1.2). Более близкая аналогия - трагическая судьба горных кхмеров, овладевших оружием, к которому они не были культурно и психологически подготовлены (см. §2.2). Дефицит ресурсов обострил до крайности межплеменную конкуренцию, и за последние тысячелетия палеолита население планеты сократилось в несколько раз.
К счастью, биосфера, в отличие от чашки Петри, является очень сложной открытой системой с огромным разнообразием возможностей, да и дисбаланс между технологическим потенциалом и культурными регуляторами был все же не столь глубоким, как в эпизоде с горными кхмерами. А главное, к моменту обострения верхнепалеолитического кризиса наиболее динамичные племена успели накопить достаточный резерв избыточного разнообразия, чтобы найти выход из тупиковой ситуации.
Антропологами приведены доказательства того, что у некоторых палеолитических племен имелись элементарные навыки земледелия и приручения животных [Линдблад 1991; Dayton 1992]. Навыки оставались малопродуктивными и играли не хозяйственную, а ритуальную роль. Например, зерна закапывались в землю в качестве пожертвования. Вернувшись через несколько месяцев на прежнее место, кочевники обнаруживали, что часть зерен взошли побегами, и это считалось признаком благосклонного принятия жертвы богами. Было замечено, что жертва охотнее принимается, если закопанные зерна полить водой и очистить почву от диких растений.
Такой опыт тысячелетиями накапливался, сохраняясь до поры на периферии общественного сознания охотников-собирателей как маргинальный элемент духовной культуры. Но эзотерическое знание приобрело решающее значение тогда, когда присваивающее хозяйство - охота и собирательство - зашло в тупик.
Выход из эволюционного тупика был обеспечен неолитической революцией - переходом части племен к оседлому земледелию и скотоводству. Как писал самый авторитетный исследователь той эпохи В.Г. Чайлд [1949], люди впервые «вступили в сотрудничество с природой». Если прежде они только использовали в нарастающих объемах ее ресурсы, то теперь обнаружили, что можно получить значительно больше и с лучшей гарантией, если предварительно вложить свой труд.
Выявлено несколько регионов Земли, где переход к производящему хозяйству произошел более или менее независимо и откуда продуктивный опыт распространялся на другие территории. При этом реестр приручає-
мых животных был сравнительно ограничен, зато предметы земледельческой доместикации оказались весьма разнообразными. 11-9 тыс. лет назад на Ближнем Востоке (Сирия, Иран, Ирак, историческая Армения) начали культивировать пшеницу, в Китае - рис, в Западной Африке - хлебный злак сорго, в Эфиопии - просо, в Новой Гвинее - сахарный тростник. Позже и независимо от Старого Света в Центральной Америке научились сеять теосин (дикий предок кукурузы), в Северной Америке - кабачки, тыкву и подсолнух [Sykes 2001].
Большинство историков склонны отдавать приоритет в этом великом переходе Ближнему Востоку, ссылаясь на данные генетики: многие зерновые и овощные культуры произошли от диких растений, распространенных в свое время именно в этом регионе, и только там встречались дикие животные, от которых ведут начало все овцы на Земле [Алаев 1999]. Правда, в самые последние годы появились публикации, доказывающие, что древнейшим очагом земледелия стала долина Янцзы в Китае, где посевы риса появились не позже 12 тыс. лет назад [The Origins... 2002].
В нашем контексте вопрос о приоритетах не принципиален. Важнее проследить, какие психологические и социальные трансформации сопровождали (и обеспечили!) переход к кардинально новому типу экономики[34].
Чтобы бросать в землю пригодное для пищи зерно в расчете на будущий урожай, кормить и охранять животных, которых можно немедленно убить и съесть, требуется совсем другое мышление, нежели для собирательства или охоты. Прежде всего, необходима качественно большая временная размерность информационного моделирования.
Этнографам известно, с каким недоумением наблюдает представитель палеолитического племени за «бессмысленными» действиями пахаря. И на какие непреодолимые трудности наталкивались попытки убедить бушменов воздержаться от охоты на домашний скот, гарантированно получая вместо этого свежее мясо в награду за сотрудничество с европейскими колонистами [Бьерре 1963]. Первобытный ум слабо восприимчив к доводам о далеко отсроченном вознаграждении, равно как и отсроченной расплате. Для охоты и собирательства достаточно прогнозировать события в масштабе часов и дней, поэтому палеолитическая культура не вырабатывает навыки отражения причинно-следственных зависимостей между событиями, отстоящими на месяцы и годы.
Узкий временной горизонт событий определяет весь строй мышления, миропонимания и жизнедеятельности охотника-собирателя. Это касается
даже таких аспектов, которые, на первый взгляд, кажутся несущественными, но более всего удивляют «цивилизованных» современников.
Например, путешественники неоднократно сообщали, что люди палеолита не знают о причине деторождения. Приведу курьезный эпизод из книги выдающегося антрополога Б. Малиновского, посвященной сексуальным представлениям туземцев Меланезии. Автор, убеждая собеседников в наличии зависимости между половым актом и рождением ребенка, столкнулся с любопытным возражением: если бы это было так, то детей рожали бы только красивые женщины, а на самом деле рожают и такие некрасивые, к которым «никакой мужчина не захочет подойти» [Malinowski 1957, S.250].
Почему вождь племени не догадывался о половых контактах между «низкоранговыми» мужчинами и «некрасивыми» женщинами - отдельный вопрос, которого здесь касаться не будем. Обратим, однако, внимание на то, что горизонт причинных зависимостей, характерный для первобытного мышления, плохо схватывает связь событий, разделенных промежутком в недели и месяцы: от «эффективного» полового акта до прекращения менструального цикла или до зримых признаков беременности. За это время происходит множество других событий, а выделить среди них ключевые, сопоставить, обобщить и вывести сложную закономерность (ведь не каждый половой контакт и не всегда приводит к беременности, не все контакты осуществляются открыто и т.д.) - такие операции непривычны для метонимического первобытного ума [Лёви-Брюль 1930] 11.
Ценность женского плодородия была осознана вместе с ценностью плодородия земли, и это революционное открытие выразилось сложнейшей символикой неолитических мифов и верований. Переход к неолиту ознаменован такой бурной «революцией символов», что некоторые археологи усматривают в этом определяющий признак эпохи [Cauvin 1994]. Неолитическая символика послужила источником многочисленных культов, на заимствовании или отрицании которых (вроде демонизации женского начала и акта зачатия) выстроена мифологическая система мировых религий...
Качественно увеличившийся временной горизонт способствовал трансформации отношений не только людей с природой, но и людей с людьми. Производственная деятельность отчетливо отделилась от охотничьей и военной, выделился особый класс орудий, принципиально не предназначенных для убийства или разделки туши. Племена стали делиться на «сельскохозяйственные» и «воинственные», и между ними устанавливался взаимовыгодный симбиоз. Воины сообразили, что выгоднее охранять и опекать производителей, регулярно изымая «излишки» продукции, чем истреблять или сгонять их с земли, а производители - что лучше, откупаясь, пользоваться защитой воинов, чем покидать плодородную землю или гибнуть в безнадежных сражениях.

Напрашиваются аллюзии с позднейшими отношениями, которые на современном сленге называются рэкетом, «крышеванием», обязательствами «делиться» с бандитской (или чиновничьей) «крышей» и т.д. Такие аналогии не случайны. Психологами и историками культуры давно замечена преемственность отношений в современных преступных сообществах с моделью отношений в архаических коллективах [Самойлов 1990; Яковенко 1996]. Но то, что сегодня выглядит как малосимпатичные пережитки, в неолите было прорывом в новую реальность межплеменной организации.
Значительно расширился объем социальных связей - «порядок человеческого сотрудничества» (Ф.А. Хайек). Место кочевых племен, состоявших из десятков сородичей, стали занимать вождества, включающие сотни и тысячи людей, не всегда лично знакомых между собой, но уже не воспринимающих друг друга как врагов. Антропологи, изучающие процесс перехода от первобытных племен к неолитическим вождествам, не раз отмечали, что только тогда «люди впервые в истории научились регулярно встречать незнакомцев, не пытаясь их убить» [Diamond 1999, р.273].
В итоге геноцид и людоедство палеолита вытеснялись коллективной эксплуатацией труда[35], и «насилие вместо убийства довольствовалось порабощением» [Фрейд 1992, с.259]. В неолите просматривается прообраз будущей классово-сословной дифференциации, на что недвусмысленно указывал Э.Р. Сервис, который и ввел в науку сам термин «вождество» (chiefdom) [Service 1962].
Впрочем, еще Геродот [2006], описывая жизнь скифского общества, выделял «царских скифов», которые занимали пограничные территории и постоянно воевали с сарматами, а прочих сородичей, занимавшихся сельским хозяйством, «почитали своими рабами». Современные этнографы, наблюдают похожую картину в сообществах неолитического типа. «Благородные», преимущественно военные роды располагаются по границам племенного союза, а «неблагородные» - сельскохозяйственные - в центре, под покровительством первых. Кооперация подчас настолько надежна, что воины, совершая набеги на соседние племена, передают похищенный скот подопечным скотоводам.

Кроме явных этнографических описаний, имеются и данные археологов, косвенно иллюстрирующие динамику социальной ситуации. Так, в мезолите отчетливо зафиксировано умножение черепных травм, однако позже, «среди первых земледельцев, травмы встречаются редко, хотя плотность населения... в этот период заметно увеличивается» [Бужилова 2005, с.62].
Новый тип хозяйственных и социальных отношений решительно увеличил не только способность людей психологически выдерживать небывало высокую демографическую плотность, но также вместимость экологической ниши. В §3.1 приведены данные о том, как возрастала средняя численность людей, способных прокормиться с единицы территории, с развитием сельскохозяйственной технологии.
Неолитическая революция, качественно изменив характер социопри- родных и внутрисоциальных отношений, увеличив информационный объем интеллекта, продуктивность технологий, численность и плотность населения и сложность организационных структур, вместе с тем создала совершенно новый, неизвестный палеолиту механизм культурного развития. Иллюстрацией последнего может служить история распространения неолита в Европе. Эта история стала проясняться лишь в последние годы, и то, какими курьезными путями она была раскрыта, заслуживает внимания.
Прибывший в США иностранец обычно заполняет гостевую анкету, в которой среди прочих имеется вопрос о расовой принадлежности. Анкета закрытая, т.е. содержит набор готовых ответов, из которых нужно указать верный; в данном случае гость должен выбрать из четырех вариантов: «коренной американец (индеец)», «африканец», «азиат» и «кавказец». Неопытный гость с удивлением узнает, что все представители европеоидной расы в Америке квалифицируются как «кавказцы», причем это словоупотребление настолько укоренено в их языковой традиции, что, не зная его, нельзя понять многих политических текстов.
Но почему - «кавказцы»? Какое отношение к Кавказу имеют англичанин, швед, сибиряк или индиец? Я задавал этот вопрос американским коллегам, но профессиональные антропологи смогли лишь сообщить мне, что данная терминологическая традиция сохраняется в Северной Америке с XVIII века. И только в блестящей книге Б. Сайкса «Семь дочерей Евы» [Sykes 2001] я нашел исчерпывающий ответ, который связан с историческими сюжетами 10-тысячелетней давности и, таким образом, имеет прямое отношение к нашей теме.
В XVIII веке в английской колониальной администрации Индии работал талантливый лингвист В. Джонс, который изучил хинди и обнаружил его коренное сходство с большинством языков, распространенных на территории Европы. Именно Джонс ввел в лингвистику понятие «языковая семья» и выделил первую такую семью - индоевропейскую.

Ученый не мог не задаться вопросом о причине того, что на огромной территории от Индии до Англии люди говорят на этимологически близких языках. Опираясь на текст Библии, он предположил, что все эти народы являются прямыми потомками Ноя (выходило, правда, что, вопреки библейскому мифу, прочие народы от Ноя не происходят, но таким пустяком англичанин пренебрег). Поскольку же Ноев ковчег после Всемирного потопа нашел пристанище на горе Арарат, то оттуда, с Южного Кавказа, и ведут происхождение все индоевропейцы. Так возникло странное обозначение европеоидной расы - «кавказцы». Оно не прижилось в Европе, но полюбилось полиэтничным американцам.
В XX веке концепция «кавказского» происхождения европеоидов получила неожиданное подтверждение от археологии. Выяснилось, что на юге Закавказья и в Малой Азии сложились древнейшие неолитические общества. Демографический рост, обеспеченный сельским хозяйством, толкнул земледельцев и скотоводов, сопровождаемых воинами, на поиск плодородных земель; началась их миграция в северном, северо-западном и восточном направлениях (на юге уже успели сформироваться самостоятельные очаги неолита). Археологи сочли вероятным, что выходцы с Кавказа, сталкиваясь с автохтонными охотничьими племенами и превосходя их в интеллекте, технологии и организации, физически истребили туземцев, как это регулярно происходило на протяжении палеолита. В частности, на территории Европы они уничтожили кроманьонских охотников, подобно тому как те, двадцатью тысячами лет ранее, уничтожили неандертальцев. Таким образом, обозначение европейцев как «кавказцев» получило антропологическое основание.
И только в 1990-х годах исследования по популяционной генетике решительно изменили картину событий: как выяснилось, до 80% современных европейцев являются генетическими потомками кроманьонских охотников! Это значит, что, по крайней мере, в Европе (по которой собраны наиболее полные данные) пришельцы с юго-востока не истребили, а ассимилировали коренное население. Они приобщили охотников-собирателей к новым технологиям, способам мышления, хозяйствования и социальной организации. Их язык действительно вытеснил местные наречия, но генофонд древнейших европейских аборигенов сохранился до наших дней.
Открытие генетиков демонстрирует принципиальное психологическое отличие людей неолита от людей палеолита - отличие, которое недооценили археологи, сочтя наиболее вероятным устранение прогрессивными мигрантами отставших в развитии племен. И на которое за полвека до этого открытия обратил внимание П. Тейяр де Шарден [1997, с. 168]: «У посленеолитических людей физическое устранение становится скорее исключением или, во всяком случае, второстепенным фактором. Каким бы жестоким ни было завоевание, оно всегда сопровождается... ассимиляцией».

Неолитическая экспансия в Европе (а возможно, также и на других территориях планеты) знаменует качественно новый механизм исторической эволюции. Впервые прогрессивная социальная идея победила не за счет физического уничтожения носителей устаревшей идеи, а путем смены ментальных матриц. Конкуренция между сообществами начала смещаться с физической в «виртуальную» сферу, и, как мы далее убедимся, эта тенденция стала необратимой.
Те философы, которые представляют неолитическую революцию как «грехопадение», «изгнание из первобытного рая» или «экологическую контрреволюцию» - якобы, она стала причиной антропогенных кризисов и катастроф, - игнорируют ее собственные предпосылки: не от хорошей жизни люди отказывались от самых естественных способов жизнедеятельности (охоты и собирательства). Но еще наивнее представлять неолит только как бегство от первобытной дикости. За каждое достижение приходится платить, и в данном случае цена прогресса оказалась чрезвычайно высокой.
Неолитическая революция перевела социальную систему в состояние более далекое от равновесия, дала толчок очередному ускорению исторического процесса, а значит, действительно укоротила промежутки между антропогенными кризисами. Но и непосредственно она несла с собой тяжелые последствия. Охота и собирательство обеспечивают естественную, т.е. оптимальную для организма структуру физической активности и питания, которая теряется с переходом к скотоводству и земледелию. Это уже само по себе создает предпосылки для «болезней цивилизации».
Кроме того, человек неолита стал несравненно сильнее, чем его палеолитический предок, подвержен инфекционным эпидемиям. И дело не только в скученности. В палеолите еще не существовало большинства знакомых нам вирусов, бактерий и микробов - побочных продуктов оседлого скотоводства (в результате мутации микроорганизмов, паразитировавших на животных), которые терроризируют человечество последние десять тысяч лет [Cohen 1989; Diamond 1999; Karlen 2001].
Крупнейший специалист по исторической демографии М. Коэн привел комплексные доказательства того, что охотники-собиратели были здоровее и даже выше ростом, чем их неолитические потомки; у них была выше и ожидаемая продолжительность жизни. Однако ожидаемую продолжительность жизни не следует смешивать с реальной: в §2.3 приводилось признание самого Коэна - восторженного поклонника первобытности - по поводу чрезвычайно высокого процента преднамеренных убийств в палеолите. Человек палеолита, будучи в среднем менее подвержен болезням, мог прожить дольше, чем его потомок после неолита, если не становился жертвой той или иной формы социального насилия. Вместе с тем очень высокий коэффициент кровопролитности в палеолите (см. §2.3) резко
снижает шансы каждого отдельного индивида дожить до «естественной» смерти.
Поскольку же именно динамика человеческих отношений более всего интересует нас в настоящем исследовании, подведем предварительные итоги.
К концу апополитейного (безраздельно доминировавшего на планете) палеолита человеческий интеллект окончательно превратился в определяющий фактор планетарной эволюции: деятельность людей приобрела решающее влияние на состояние планетарной биосферы. Неолитическая революция стала творческим ответом на системный кризис, спровоцированный, в значительной мере, дисбалансом между высокоэффективными технологиями охоты и консервативным менталитетом (системой ценностей, представлений и норм деятельности) первобытного охотника. Принеся с собой множество новых бед, она, тем не менее, помогла разрешить основную экзистенциальную проблему эпохи. И послужила тем историческим рубежом, от которого ведет начало культура социоприродного и межплеменного сотрудничества.
Конечно, солидарность внутри племенного союза по-прежнему опиралась на страх и враждебность по отношению к внешним сообществам; к тому же военные конфликты приобрели дополнительный мотив - грабеж имущества. Ментальная матрица «они - мы» оставалась ведущим механизмом группообразования, однако она утеряла однозначность и непосредственную предметность, присущие первобытному менталитету. Именно в неолите находятся эволюционные истоки терпимости и способности к взаимопониманию, дальнейшее развитие которых мы проследим на новых исторических переломах.
<< | >>
Источник: Назаретян А. П.. Антропология насилия и культура самоорганизации: Очерки по эволюционно-исторической психологии. Изд. 3-є, стереотипное. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ». — 256 с.. 2012
Помощь с написанием учебных работ

Еще по теме §3.3. Неолитическая революция: у истоков социоприроднои и межплеменной кооперации:

  1. I. ИСТОКИ РЕВОЛЮЦИИ
  2. Кооперация и ее история.
  3. § 8.2.2. Мотивы кооперации в условиях конкуренции
  4. Тема 2 РАЗДЕЛЕНИЕ И КООПЕРАЦИЯ ТРУДА
  5. Февральская революция и история России Революция 1905 г. - развертывание социального конфликта
  6. Приложение 1 СИБИРСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ПОТРЕБИТЕЛЬСКОЙ КООПЕРАЦИИ
  7. § 5. СОВЕТЫ В ПЕРИОД ОТ ФЕВРАЛЬСКОЙ БУРЖУАЗНОДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ ДО ВЕЛИКОЙ ОКТЯБРЬСКОЙ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
  8. ЗАКОН «О КООПЕРАЦИИ В СССР» И ПОЯВЛЕНИЕ ПЕРВЫХ НЕГОСУДАРСТВЕННЫХ БАНКОВ
  9. 1. Начало революции. Ее причины, характер и особенности. Нарастание революции весной и летом 1905 года.
  10. ИНФОРМАЦИОННО-КОММУНИКАТИВНЫЙ ВЕКТОР СОЦИОКУЛЬТУРНОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ ЦИВИЛИЗАЦИИ МОДЕРНА А.А. Трунов Белгородский университет потребительской кооперации
  11. ОТ БУРЖУАЗНО-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ 4 СЕНТЯБРЯ 1870 ГОДА К ПРОЛЕТАРСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ 18 МАРТА 1871 ГОДА
  12. Глава I ИСТОКИ
  13. ПОИСК истоков
  14. 1. Истоки формирования аналитической философии
  15. Истоки евразийства
  16. Истоки жанра
  17. У ИСТОКОВ РУССКОЙ ИДЕИ
  18. Сердце и исток
- Коучинг - Методики преподавания - Андрагогика - Внеучебная деятельность - Военная психология - Воспитательный процесс - Деловое общение - Детский аутизм - Детско-родительские отношения - Дошкольная педагогика - Зоопсихология - История психологии - Клиническая психология - Коррекционная педагогика - Логопедия - Медиапсихология‎ - Методология современного образовательного процесса - Начальное образование - Нейро-лингвистическое программирование (НЛП) - Образование, воспитание и развитие детей - Олигофренопедагогика - Олигофренопсихология - Организационное поведение - Основы исследовательской деятельности - Основы педагогики - Основы педагогического мастерства - Основы психологии - Парапсихология - Педагогика - Педагогика высшей школы - Педагогическая психология - Политическая психология‎ - Практическая психология - Пренатальная и перинатальная педагогика - Психологическая диагностика - Психологическая коррекция - Психологические тренинги - Психологическое исследование личности - Психологическое консультирование - Психология влияния и манипулирования - Психология девиантного поведения - Психология общения - Психология труда - Психотерапия - Работа с родителями - Самосовершенствование - Системы образования - Современные образовательные технологии - Социальная психология - Социальная работа - Специальная педагогика - Специальная психология - Сравнительная педагогика - Теория и методика профессионального образования - Технология социальной работы - Трансперсональная психология - Философия образования - Экологическая психология - Экстремальная психология - Этническая психология -