<<
>>

§2.5. Почему же война?

Странноватым, будто рубленым словосочетанием - «Почему война?» - была озаглавлена знаменитая брошюра, вышедшая в свет более 70 лет тому назад. В 1932 году Международный институт интеллектуального сотрудничества, созданный Лигой Наций, обратился к ряду выдающихся ученых с предложением выделить и обсудить самую актуальную, по их мнению, проблему.

Поскольку же политическая жизнь Европы как раз начала скатываться к новой мировой войне, А. Эйнштейн, с энтузиазмом поддержавший инициативу, счел наиболее животрепещущим вопрос о том, способно ли человечество избавиться от войн. Он изложил свои соображения в письме 3. Фрейду, на которое тот откликнулся вчетверо более объемным эссе.

Переписка великого физика с великим психологом была опубликована в 1933 году одновременно на нескольких языках (значительно позже эссе Фрейда опубликовано также и по-русски [Фрейд 1992]). Со временем эти тексты превратились в хрестоматийное пособие по проблеме войны и мира, хотя сами авторы не скрывали неудовлетворенности результатами обсуждения (см. [Paret 2005]) и, в общем-то, оставили вопрос открытым. Приходится с грустью добавить, что в 1930-е годы публике, не ведавшей пока о Хиросиме и межконтинентальных баллистических ракетах, казалось, что этот вопрос достиг предельной исторической актуальности. Да и могли ли думать о фантастических тогда еще страшилках десятки миллионов европейцев, которым через несколько лет и без того суждено было стать жертвами самой кровопролитной войны в истории человечества...

Итак, почему же война? В принятой нами методологии начать следует с иного вопроса: «Почему не война?». Насилие представляет собой более примитивный и естественный способ разрешения противоречий, чем ненасилие и компромисс. Люди, лишенные инстинктивного торможения агрессии, тем не менее, в большинстве случаев умудряются разрешить индивидуальные, национальные, классовые и государственные противоречия, не прибегая к физическим (в том числе вооруженным) столкновениям.

Отсюда вопрос о причине войн будет выглядеть несколько иначе: почему механизмы регулирования конфликтов, исторически совершенствуясь, во все времена периодически давали сбои?

Пытаясь разобраться в этом, мы обнаруживаем, что сами предметные противоречия очень часто становились не столько причиной, сколько поводом для конфликтов. Но прежде обратим внимание на еще одно существенное обстоятельство. Хотя со сменой культурных эпох, этносов и религий это исконное зло оставалось неизменным спутником человеческого общества, в реальной жизни войны не носили столь всеохватного характера, какой им подчас приписывают.

Действительно, при чтении учебников истории может сложиться впечатление, будто со времени появления письменности люди тем только и занимались, что воевали или, в лучшем случае, интриговали и хитроумными способами уничтожали друг друга. Разумеется, это впечатление так же ложно, как убеждение телемана, будто сегодня в мире происходят одни войны, теракты и катастрофы. И обусловлено оно свойствами человеческого внимания, восприятия и памяти.

Из года в год люди рождались, росли, старели и умирали (большинство умирали в детстве, но это считалось нормальным), сеяли, убирали урожай, строили, женились, праздновали, спорили, ссорились, растили детей. Но вся эта рутина обыденной жизни не заслуживала того, чтобы доносить сведения о ней до богов или потомков. В те годы, когда не случалось войн, бунтов, переворотов и прочих бедствий, летописцы ставили прочерк или ограничивались лаконичными сообщениями типа: «Миру бысть», «Ничему не бысть». Летописца привлекают яркие «события», сопряженные с острыми эмоциональными переживаниями, а что может быть более динамичными и эмоционально насыщенным, чем смертельное сражение с участием множества людей. И сегодня журналистам во всем демократическом мире хорошо известен этот парадокс: сведения эмоционально негативного содержания ценятся и оплачиваются выше. Отсюда циничная присказка папарацци: «Труп оживляет кадр». Любопытно, что подчас за позитивные сведения СМИ требуют платы от самого информатора, рассматривая их как «рекламу».

Люди охотнее пишут и читают о голоде, чем о сытости (если последняя не трактуется как ущерб здоровью), об экономическом спаде, чем об экономическом росте, об авариях и катастрофах - чем о достижениях. Но самые острые переживания у массового читателя или зрителя вызывают сообщения, связанные даже не просто с человеческими несчастьями, а с человеческими конфликтами. Этим обстоятельством во многом определяется содержательное наполнение информационных каналов.

В самые худшие годы в России от террористических актов погибали десятки людей, в самые трагические периоды чеченской войны ее жертвы исчислялись сотнями в год. В то же время от прямого отравления некачественным алкоголем (заметим, не от пьянства вообще!) ежегодно гибли десятки тысяч россиян, столько же - в автомобильных авариях. Сравнив количество газетных полос и эфирных часов, посвященных этим темам в 1990-х годах, мы имели наглядную иллюстрацию того, насколько вооруженный конфликт «интереснее» прочих человеческих трагедий. Если же мы, далее, сопоставим сообщения, посвященные трагическим событиям, с сообщениями о научных и технических открытиях, художественных находках, новых идеях и решениях, мы лучше поймем средневекового летописца, которому вовсе были чужды такие наши ценности, как «прогресс» или «инновация».

Сделаем скидку на то, что исторические описания и учебники уделяют рассказам о кровавых политических конфликтах гораздо больше места, чем они занимали в реальной жизни. Но если войны и не играли столь всеобъемлющей роли в реальной жизни людей, их значение для становления и развития человечества трудно переоценить. Причем по мере удаления в прошлое различие между состояниями мира и войны все менее дискретно [Сенявская 1999]. Поэтому при попытках вычислить «возраст» военной истории человечества решающую роль играют дефиниции.

Часто фигурирующее число 6 тысяч лет или около того означает только, что критерием наличия войны считается сообщение о ней в письменных источниках; тогда начало военной истории следует датировать появлением государств (и, соответственно, письменности - см.

§3.4). Если за критерий войны принять массовый вооруженный грабеж, то она начинается в неолите (см. §3.3). Если же войной считать коллективные сражения с применением наиболее убойных из всех существующих в то время орудий, то она ровесница даже не вида неоантропов, а всего рода Homo (см. §3.2).

В известном смысле, современный человек как биологический вид является продуктом войны - той смертельной борьбы за уникальную экологическую нишу, которую вели между собой различные роды, виды и племена гоминид на протяжении двух миллионов лет. И после того, как неоантропы полностью победили на планете, военная активность, судя по всему, не только не ослабла, но и интенсифицировалась (см. §3.2). Войны несли людям неизмеримые трагедии и ужасы, но долгое время представлялись либо таким же неизбежным явлением, как сама смерть, либо богоугодным промыслом, либо увлекательным, нужным и даже выгодным занятием. Пацифисты, принципиально отвергавшие войну как греховное дело, группировались в эзотерические, преследуемые обществом секты вроде ранних христиан (которые, придя к власти, кардинально изменили позицию), квакеров и прочих.

Вопросы о том, почему люди воюют, и как можно добиться длительного мира, сделались темой систематических светских размышлений в Европе XVIII века, на волне идей гуманизма, просветительства и прогресса. Важной концептуальной предпосылкой для этого послужило учение Н. Макиавелли, доказывавшего, что морально-религиозные соображения, веками дававшие основание политическим решениям (наказание неверных, распространение истинной веры и проч.), в действительности только камуфлируют стоящие за ними интересы.

Первое соображение, которое отсюда вытекало, - что это интересы экономические. Война есть патология общественной жизни, обусловленная ее порочной организацией. Людям война не нужна, и первоначально они обходились без войн, но в последующем социальное устройство было подпорчено частной собственностью. Вернув общество в со

гласие с истинной человеческой природой, можно добиться вечного и прочного мира.

Ж.Ж. Руссо, затем К. Маркс и их бесчисленные последователи были убеждены, что для этого нужно ликвидировать частную собственность, которая и служит причиной войны как крайней формы экономической эксплуатации и грабежа. По И. Канту, война представляет собой «спорт королей», выражение их амбиций и прихотей, поэтому для достижения длительного мира необходимо уничтожить монархии. П.К. Кропоткин объявил «узлами мирового зла» крупные города, в которых обостряются человеческие пороки; вернувшись в лоно сельской жизни, люди искоренят войну. Во всех этих теориях причины войн считались предметными, внешними по отношению к человеку, и само собой разумелось, что первоначально, до появления частной собственности, монархий или городов, мирная жизнь наших предков не омрачалась кровопролитными конфликтами.

Существует еще одно «предметное» представление о причине войн, самое наивное (настолько наивное, что, кажется, ни один серьезный мыслитель не высказал его отчетливо) и, вместе с тем, самое распространенное среди обывателей: люди воюют потому, что они разные. Вот если бы все уподобились друг другу внешне, заговорили на одном языке и уверовали в одних и тех же богов, жизнь стала бы мирной и бесконфликтной. Из этого тоже логически вытекает, что в благословенной первобытности, пока культурные различия были незначительны, племена наслаждались вечным миром.

Можно сказать, что на протяжении XX века едва ли не все «предметные» соображения, касающиеся фундаментальных причин войны как явления, были подвергнуты практической проверке и не выдержали ее. Как выяснилось, ни ликвидация монархий, ни упразднение частной собственности не делают государства менее склонными к войне: республиканская форма правления и социалистическая (административная) экономика даже дополняют факторы военной активности. Попытки ликвидировать города не принимали столь же грандиозного масштаба, но кое-где имели место и также оказались несостоятельными. Например, в 1968 году тысячи парижских студентов, протестуя против репрессивной урбанистической культуры, удалились в леса для построения нового общества, свободного от угнетения и насилия.

Их планы потерпели фиаско, вызвав у участников эксперимента глубокое разочарование. Книга социологов Д. Лежера и Б. Эр- вье, посвященная изучению этого печального опыта, имеет характерный подзаголовок: «В лесной чаще... государство» [Leger, Hervieu 1979].

Что же касается унификации как лекарства от конфликтов, о безосновательности этой версии вопиет вся история человечества, и в главе 3 мы это не раз продемонстрируем. В XX веке установление коммунистического режима с единой марксистко-ленинской идеологией не воспрепятство

вало военным конфликтам между СССР и Китаем, Китаем и Вьетнамом, равно как прежде распространение христианства или ислама на огромных территориях не удерживало единоверцев от самых бескомпромиссных войн. Идеологическими подкладками для них легко становились бесконечные ереси, секты, фракции и взаимные обвинения в нарушении основ истинной веры.

Психологические наблюдения и специальные исследования показали, что ненависть к ближнему переживается острее, чем ненависть к дальнему и вражда тем сильнее, чем больше сходство между конкурентами. Последнее верно и для животных популяций, и, еще более, для человеческих сообществ: «Накопление агрессии тем опаснее, чем лучше знают друг друга члены данной группы, чем больше они друг друга понимают и любят» [Лоренц 1994, с.62]. Парадоксальное свойство авторитарного мышления в том, что малые различия вызывают более интенсивную нетерпимость, нежели различия существенные, и немедленно абсолютизируются, актуализируя атавистический инстинкт борьбы за экологическую нишу, Поэтому гражданские войны обычно еще более жестоки, чем войны международные[23], а противоречия между единоверцами отличаются особой злобностью. Еще в 1920-х годах писатель-эмигрант Марк Алданов высказал знаменательную мысль: если бы русские большевики ненавидели буржуазию так же сильно, как они ненавидят друг друга, то капитализму действительно пришел бы конец.

Психологи многократно отмечали, что во многом бессознательное стремление к конфликту побуждает человеческие сообщества бесконечно находить новые признаки для членения на племена, расы, религии, государства, деревни, улицы, кварталы и т.п. Обобщив многочисленные наблюдения такого рода, К. Лоренц [1994, с.256] резюмировал: «Человечество не потому... постоянно готово к борьбе, что разделено на партии, враждебно противостоящие друг другу; оно структурировано именно таким образом потому, что это представляет раздражающую ситуацию, необходимую для разрядки социальной агрессии».

Еще один лауреат Нобелевской премии, выдающийся социолог и экономист Ф.А. фон Хайек [1992], обсуждая опасности, связанные с высокой плотностью населения, очень отчетливо выразил отрицательную зависимость между диверсификацией и конфликтами. Демографический рост чреват опасностями постольку, поскольку он опережает рост социокультурного разнообразия, т.е. увеличивается количество «одинаковых людей». Когда множество людей желают одного и того же и владеют одними и теми же простыми навыками, они создают напряженность на рынке тру

да, конкурируют за ресурсы и наращивают их расход. Но когда увеличивается количество «разных людей», мыслящих непохоже и владеющих разнообразными умениями, параллельно множатся социальные услуги. Отходы одних деятельностей становятся сырьем для других деятельностей, более полно вовлекая в единый круговорот вещественные и энергетические ресурсы. В итоге с ростом населения и потребления сокращаются расходы природных ресурсов и, что не менее важно, отходы социальной жизнедеятельности. Соответственно, складываются предметные предпосылки для сотрудничества.

Свою лепту в развенчание объективистских концепций внесли историки, археологи и этнографы, обнаружившие, что до возникновения городов, государств, монархий и частной собственности люди отнюдь не пребывали и не пребывают в первобытном раю. Для палеолитических племен, действительно, не характерны грабительские войны. Анимистическое мышление, слабо различающее живое и мертвое, приписывает вещам, жилищу и даже территории убитых врагов способность мстить обидчикам за своих прежних хозяев, а потому все захваченное не столько присваивается, сколько уничтожается, разрушается и оскверняется. Однако отсутствие грабежа как самостоятельного мотива не делает вооруженные конфликты менее жестокими. Они происходят как в неблагополучные годы - когда недостаток дичи побуждает к борьбе за охотничьи угодья, - так и в годы благополучные. В первом случае преобладают «объективные» причины и «предметные» резоны. Во втором случае на передний план выходят «функциональные» мотивации: коллективное самоутверждение, демонстрация силы и могущества, охота за головами, иногда похищение женщин [Першиц и др. 1994]. И чем менее выражены этнокультурные различия, тем легче разгорается смертельная вражда: для этого вполне достаточно, чтобы, скажем, мужчины одного племени нарисовали на лбу две цветные полосы, а мужчины другого племени - три.

Еще более парадоксальные (с точки зрения твердокаменного материалиста) результаты получаются при сопоставлении частоты силовых конфликтов в различных эколого-географических зонах. Так, этнограф

А.А. Казанков [2002], проанализировав впечатляющий массив данных по африканскому, австралийскому и североамериканскому континентам, выявил положительную связь между экологической продуктивностью среды и интенсивностью межплеменной агрессии. В природно-изобильных регионах племена проявляют большую склонность к конфликтам, чем в суровых условиях полупустыни.

Автор подчеркивает, что такая связь обнаружена только у первобытных людей, но в экономически более развитых сообществах она не прослеживается: например, уже скотоводы полупустыни, в отличие от охот- ников-собирателей, по уровню межобщинной агрессии не уступают жителям экологически продуктивных областей. Он объясняет это возросшей

сложностью, опосредованностью причинных факторов и, соответственно, меньшей зависимостью от экологических условий аграрных и индустриальных обществ по сравнению с палеолитическими.

Приведенные факты не укладываются в концепции, сводящие причину военных конфликтов к «предметным» - экономическим и прочим факторам. По всей видимости, задачи, связанные с присвоением чужой собственности, которые после неолита выдвинулись на передний план, в действительности как бы напластовывались на исторически исходные, функ- циональные мотивации войны. Самодостаточность функциональных мотивов обнаруживают и современные наблюдения, и описания прошлого.

«Средневековые войны трудно объяснить социально-экономическими причинами, - писал крупный отечественный историк И.М. Дьяконов [1994, с.70]. - Почти все они (как и многие из более ранних и более позд* них войн) объясняются весьма просто с социально-психологической точки зрения - как результат присущего человеку побуждения к агрессии. Завоевать и покорить соседа было престижно и удовлетворяло социальный импульс агрессивности...». Французский исследователь средневековых войн Ф. Контамин [2001] классифицировал вооруженные конфликты по характерным причинам. Только последнюю из семи позиций занимают «войны экономические - ради добычи, овладения природными богатствами или с целью установления контроля над торговыми путями и купеческими центрами» (с.323).

А вот еще характерная выдержка из исторической статьи: «Монгольские завоеватели, ведомые Чингисханом и Батыем, тащили бесконечное множество взятых в бою и утилитарно совершенно бесполезных трофеев. Они мешали быстрому продвижению войска, и их бросали, чтобы пополнить свои бесконечные богатства во вновь покоренных городах. Сокровища эти только в относительно малой доле достигали своей центрально- азиатской “метрополии”. В конце XIV и в XV веках люди по Монголии кочевали по преимуществу все с тем же нехитрым скарбом, что и накануне мировых завоеваний» [Черных 1988, с.265].

Похожие соображения приводят исследователи Крестовых походов, Конкисты и прочих масштабных военных авантюр. Как здесь не вспомнить знаменитую формулу марксиста-ревизиониста Э. Бернштейна: «Цель - ничто, движение - все». Процессы боя, захвата и грабежа с их спектром эмоциональных переживаний оказываются привлекательнее, чем предметные результаты.

Коль скоро «предметный» подход в принципе неспособен полноценно объяснить причины войны как феномена и социального института, значит, построенные на нем средства противодействия войне могут иметь лишь ограниченную эффективность. Альтернативный подход - условно назовем его функциональным - ориентирован на имманентные качества человека, способствующие возобновлению войн; при этом предметные (экономиче

ские, экологические, религиозные, идеологические) основания видятся, скорее, как «рационализации» бессознательных функциональных потребностей.

Что же это за потребности? Прежде всего подозрение пало на неискоренимый человеческий эгоизм. Еще Т. Гоббс, антипод Руссо (мы вернемся к их заочной концептуальной интриге в конце книги), полагал, что каждый индивид движим эгоистическими мотивами. Первоначально человеческие отношения представляли собой «войну всех против всех», однако появление Государства обеспечило взаимный контроль и тем самым приемлемое сосуществование индивидов.

В иной, более жесткой версии функциональная предопределенность политического насилия представлена у ряда немецких философов, особенно у Ф. Ницше. Война - нормальное состояние природы и общества. Будучи предопределена «волей к власти», которая присуща всему живому, она поддерживает физическую и духовную жизнеспособность наций. Напротив, длительный мир представляет собой искусственно вызванную патологию, которая лишает людей духовного порыва и ведет человечество к вырождению. Мораль пацифизма - это инструмент, который используют слабые и больные для подавления сильных и здоровых[24], а народы, позволяющие увлечь себя проповедями ненасилия, обречены на уничтожение противником, исповедующим дух силы и войны.

Таким образом, война соответствует человеческой природе и не может быть искоренена внешними косметическими преобразованиями. Это учение приобрело широкую популярность в период становления единого германского государства и при длительном отсутствии серьезных войн в Европе. После поражения Германии в Первой мировой войне, в условиях национальной фрустрации и экономической депрессии, оно было по- своему препарировано, уплощено и взято на вооружение нацистами.

В XX веке лидерство в изучении причин войны перешло от философии к специальным дисциплинам: общей и исторической социологии, антропологии и психологии. К середине столетия накопилось много фактов, побуждающих обратить внимание на иррационально-психологическую подоплеку вооруженных конфликтов. Но, в отличие от философствующих эпигонов силы, ученые сочетают функциональный подход к исследованию глубинных мотиваций с безусловной антивоенной установкой просветителей, думая о том, как можно избавить человечество от тысячелетнего проклятия. Главная трудность в искоренении военных конфликтов, подчеркивал К. Лоренц [1994], определяется спонтанностью, внутренней обусловленностью инстинкта агрессии. «Если бы он был лишь реакцией на определенные внешние условия, что предполагают многие социологи и психо

логи, то положение человечества было бы не так опасно, как в действительности» (с. 5 6).

Здесь, прежде всего, следует иметь в виду ключевой факт, раскрытый современной психологией: эмоциональная жизнь человека (и животных) амбивалентна. Те переживания, которые в обыденной речи принято называть «положительными» и «отрицательными», на самом деле тесно переплетены между собой, дополняют, предполагают и включают друг друга[25].

Как часто бывает, это парадоксальное обстоятельство прежде было замечено поэтами и затем подтверждено учеными. «Есть упоение в бою / И бездны мрачной на краю», - писал А.С. Пушкин [1954, с.357]. И еще более неожиданное: «Все, все, что гибелью грозит, / Для сердца смертного таит / Неизъяснимы наслажденья» (там же). В «Цветах зла» Шарля Бодлера показано, как зло может быть эстетически притягательно именно в силу опасности, какую оно в себе несет. О том же пишут профессиональные психологи: «У человека существуют неосознаваемые влечения к получению... отрицательных эмоций... и эти влечения в трансформированном виде широко проявляются в человеческом поведении» [Файвишевский 1978, с.433]. Ранее (§1.3) мы рассказывали о специальных экспериментах, демонстрирующих, что «бескорыстное» стремление к опасности присуще и высшим животным.

К концу 1970-х годов удалось в основном раскрыть нейрофизиологические механизмы влечения к таким психическим состояниям, которых, как прежде было принято считать, нормальный субъект избегает. В лимбической системе обнаружены комплексы нейронов, которые ответственны за эмоции ярости, страха и т.д. и которые (как и все прочие нейроны) нуждаются в периодическом возбуждении. При длительной депривации порог их возбудимости снижается, и поведенчески это проявляется в бессознательном провоцировании стрессовых ситуаций [Файвишевский 1978, 1980; Лоренц 1994].

Получается, что живому существу необходимо переживать все эмоциональные состояния, потенциально заложенные в нейропсихологиче- ском аппарате. Нейронные связи сложны и взаимодополнительны, и острые «отрицательные» переживания составляют необходимую предпосылку «положительных» эмоций. Без учета этого комплексного феномена эмоциональной мотивации - нормативного садомазохизма - не понять очень многих реалий человеческого поведения за пределами серой обыденности. И, конечно, нормативный (т.е. не клинический) садомазохизм имеет прямое отношение к мотивации военных конфликтов.

Но и это еще только полдела. Было бы опрометчиво сводить эмоциональное наполнение войны исключительно к переживаниям ярости, ненависти, страха и боли. «Не ненависть, а наоборот, альтруизм, готовность сотрудничать и т.п., возможно, играют решающую роль в приспособлении человека к войне, т.е. в сохранении института войны» [Рапопорт 1993, с.88].

Война и альтруизм - на первый взгляд, несовместимые понятия. Однако не станем путать действующую армию с агрессивной толпой, влекомой эмоциональным импульсом. Взрослый вменяемый человек, отправляясь на фронт, не может не понимать, что, прежде всего, рискует собственной жизнью. Матери и жены, провожающие близких, понимают это еще лучше. Поэтому здесь далеко не все можно объяснить актуализацией «инстинкта агрессии», равно как и соображениями «экономического интереса».

Комплекс функциональных и слабо осознаваемых мотиваций подробно описан в художественной, мемуарной и научной литературе, касающейся предыстории Первой мировой войны. Несколько десятилетий относительно спокойного, свободного от вооруженных конфликтов развития европейских стран обернулись нарастанием смутного напряжения как в политической элите, так и в массах населения. Экономисты в те годы обстоятельно доказывали, что военные столкновения в просвещенной Европе принципиально исключены из-за необычайно тесных межгосударственных финансовых связей (см. §3.7). Между тем политики заключали явные и тайные союзы против соседних государств, а среди обывателей усиливалось нетерпеливое ожидание чего-то гипнотически чарующего: то ли «маленькой победоносной войны», то ли «революционной бури».

Это было образцовое предкризисное состояние (см. §2.2). Как отмечает автор термина «катастрофофилия» П. Слоттердейк, неожиданно появилось ощущение того, что все предшествующее было лишь преддверием жизни, а настоящая жизнь теперь только начинается. В Германии заговорили об «омоложении», «очистительной ванне», «выведении шлаков из организма»; в России вошли в моду художественные произведения, воспевающие смерть и разрушение как эстетическую реальность, и даже в кличках скаковых лошадей (Террорист, Бомба, Баррикада) звучало сладострастное ожидание грандиозных событий [Человек... 1997; Могильнер 1994]. На фотографиях, датированных августом 1914 года, мы видим восторженные толпы на улицах Петрограда, Берлина, Парижа и Вены, приветствующие решение своих правительств об объявлении войны...

Р. Мэй, анализируя функциональные мотивы военной активности, обильно цитирует книгу Дж.Г. Грея «Воины» [Gray 1967]. Грей, ветеран Второй мировой войны и впоследствии исследователь военной психологии, использовал свой собственный дневник, а также беседы с другими ветеранами спустя годы и десятилетия после окончания войны.

«Многие мужчины одновременно любят и ненавидят войну, - писал он. - Они знают, почему ненавидят ее, труднее понять и членораздельно объяснить, почему они ее любят. lt;...gt; Многие ветераны, которые честны перед собой, я уверен, признают, что опыт общего усилия в бою, даже при изменившихся условиях современной войны, был высшей точкой их жизни» (цит. по [Мэй 2001, с.210-211]).

Когда стали явными признаки наступающего мира, автор писал в дневнике с некоторым сожалением: «Очистительная сила опасности, которая делает мужчин грубее, но, возможно, человечнее, скоро будет утрачена, и первые месяцы мира заставят некоторых из нас тосковать по былым боевым дням» (там же). Парни, выполнявшие прежде рутинную и непрестижную работу, были призваны в армию, пережили совместные опасности, испытали боевое братство, успех, стали героями, освободителями Европы и любимцами женщин и почувствовали себя значимыми. Потом многие вернулись к работе официантов и заправщиков автомобилей. Но и те, кто смогли найти работу получше, испытывали разочарование «пустотой» мирной жизни. Через пятнадцать лет после войны участница французского Сопротивления, живущая в комфортабельном буржуазном доме с мужем и сыном, признавалась автору: «Все что угодно лучше, чем это, когда день за днем ничего не происходит. Вы знаете, что я не люблю войну и не хочу ее возврата. Но она, по крайней мере, давала мне чувствовать себя живой так, как я не чувствовала себя до или после нее» (там же, с.217).

В том же духе высказывались многие собеседники Грея. «Мир выявил в них пустоту, которую возбуждение войны позволило заполнить», - резюмировал автор (там же). С этим вольно или невольно согласятся те, кому доводилось слушать неформальные (не предназначенные для педагогических назиданий) беседы ветеранов. Обильные иллюстрации того, как самые благородные человеческие качества используются для разжигания военных конфликтов, представлены в книге [Audergon 2005].

Способность войны заполнять пустоту, развеивать скуку обыденной жизни, удовлетворять духовные потребности в аффилиации и самопожертвовании, наполнять смыслом индивидуальное и коллективное существование ни в коем случае нельзя сбрасывать со счета, когда мы обсуждаем ее причины. Разумеется, каждый конкретный конфликт имеет сложную совокупность основных и сопутствующих факторов. Но, размышляя о войне как социальном институте и историческом феномене, а тем более о возможности ее устранения, мы обязаны учитывать, что война созвучна глубинным нуждам человека.

Тысячелетиями культура вырабатывала приемы и «техники» смягчения межгрупповых конфликтов. Один из самых древних - виртуализация. Искусство, спорт, бесчисленные ритуалы и театрализованные сражения, включая рыцарские турниры или бои «стенка на стенку» (где ограниченное число жертв считается приемлемым), позволяли до известной степени

снимать напряжение. К сожалению, однако, катарсис, переживаемый в процессе виртуализованных конфликтов, со временем ослабевает, переживания «понарошку» приедаются, усиливая стремление (часто неосознаваемое) испытать «настоящие» ярость, страх, боль, горе, а через них - восторг групповой солидарности, боевого братства и победы.

Еще один прием смягчения конфликта обозначим термином, заимствованным из структурной лингвистики - остраннение, взгляд на конфликт глазами противника. Этот прием требует сильно развитого рефлексивного мышления, поэтому он исторически значительно моложе предыдущего и восходит к началу осевого времени (см. §3.5). Возможно, древнейшим образцом является трагедия Эсхила «Персы», где грек описывает войну с позиции врагов. В последующем этот прием многократно применялся писателями и публицистами гуманистической ориентации. Опыт показывает, что он способен давать частичный позитивный результат, хотя чреват опасностью для самого миротворца. Психологи применяют его при терапии семейных конфликтов: предложение каждому из супругов предвосхитить упреки, которые выскажет в его или ее адрес в индивидуальной беседе противная сторона (каждый стремится выглядеть в глазах психотерапевта более объективным), в ряде случаев прямо ведет к разрешению конфликтной ситуации. Этнологи - представители соответствующих наций - с 1970-х годов публикуют книги типа: 4This Ugly American \ ‘This Ugly Chinese' («Этот отвратительный американец», «Этот отвратительный китаец») и проч., стремясь понять и разъяснить соотечественникам, какие национальные черты или особенности поведения провоцируют неприязнь к ним у других народов. Это помогает образованным гражданам корректировать свое поведение, особенно за границей, избегать взаимного раздражения и находить общий язык с иностранцами.

Поиск общего врага - прием сопоставимый по древности с виртуализацией. Он дошел до нас от палеолита и, вплоть до середины XX века, оставался излюбленным средством политических и религиозных миротворцев. Прекратим ссориться между «своими», чтобы объединить силы для борьбы с «чужими» - инородцами или иноверцами, слугами Дьявола - банальная формула межгрупповой солидарности, освященная затем Заратуш- трой, Мани (манихеи), их оппонентом (и вместе с тем автором христианской концепции священных войн) Августином, Иисусом, Мухаммедом, Лениным и прочими пророками.

Следует также указать на особую разновидность данного приема - поиск общего врага внутри противостоящего сообщества. Это значительно более тонкое и сравнительно молодое изобретение (ему немногим более двух с половиной тысяч лет), автором которого можно считать персидского царя Кира. О том, когда и как этим государственным мужем была «изобретена» политическая демагогия и какие глобальные последствия имело это событие, мы расскажем в §3.5.

Мысль о том, что только общий враг (особенно внешний) способен прекратить вражду между народами, прочно закреплена в сознании политиков, о чем свидетельствует забавный эпизод из недавнего прошлого. В романе писателя-фантаста Герберта Уэллса «Война миров» высказано ироническое соображение, что только появление враждебных марсиан объединило бы извечно враждующих англичан и французов (в последующие десятилетия роль марсианских пришельцев дважды сыграли германские милитаристы). В 1986 году президент США Р. Рейган повторил ту же мысль, говоря об американцах и русских. Тогдашний руководитель СССР М.С. Горбачев возразил, что для объединения усилий сверхдержав нет нужды в инопланетных агрессорах: глобальная военная, экологическая угрозы составляют необходимую и достаточную предпосылку для преодоления политических противоречий.

Так мы подходим, возможно, к исторически самому новому приему снятия конфликтности - поиску общего дела. В политической истории он по-настоящему обозначился только в XX веке, а суть его наглядно представляет классический эксперимент американских психологов [Sherif et al. 1961].

Две группы мальчиков 12-13 лет были приглашены провести несколько недель в лесу в отдельных лагерях. О существовании другой группы ни те, ни другие сначала не знали. В каждой группе сформировалось сильное чувство товарищества. Одни назвали свою группу «Орлы», другие - «Гремучие змеи». На прогулку они шли военным строем, с флагом и т.д. На одной из прогулок им, как бы невзначай, устроили встречу. Затем были другие контакты в виде игр и состязаний. Как и следовало ожидать, у мальчиков возникло чувство соперничества, а затем и вражды по отношению к «чужим». Попытки рассеять взаимную неприязнь были безуспешны. Контакты между отдельными ребятами не дали эффекта. Попытки лидеров разрядить обстановку лишь вызвали со стороны остальных обвинения в измене. Игры (бейсбол, волейбол) еще больше разожгли вражду.

Помогло только одно средство. Преднамеренно был поврежден водопровод, и оба лагеря остались без воды. Починить водопровод можно было сообща, так что обе группы должны были работать рядом и помогать друг другу. Вскоре отношения заметно улучшились. Далее ребятам предложили посмотреть интересующий всех фильм, собрав деньги вскладчину (так выходило вдвое дешевле для каждого). Не без вмешательства организаторов эксперимента, отказал грузовик, снабжавший оба лагеря. Чтобы запустить его, надо было дать ему разогнаться, а для этого - толкать вверх по дороге до вершины подъема. Опять пришлось объединить усилия. В конце концов, вражда уступила место солидарности. Когда пришло время возвращаться в город, ребята решили ехать в одном автобусе...

Наконец, стратегическим фактором смягчения межгрупповых конфликтов служит социокультурная диверсификация. Разнообразие Пересе

кающихся социальных множеств расширяет потенциальные групповые идентификации каждого индивида. Тем самым социальные конфликты умножаются, но одновременно становятся менее острыми, обеспечивая лучшие возможности для компромисса и сознательной организации.

***

Прибегнув, как прежде, к синергетическому обобщению, мы видим два фундаментальных фактора, которые делали неизбежными социальные конфликты и периодическое обострение антропогенных кризисов и, в свою очередь, служили неизменным импульсом качественного развития.

Первым является исчерпаемостъ ресурсов для поддержания устойчиво неравновесных процессов, обусловливающая неизбежную конкуренцию. Вторым - парадоксальное стремление устойчиво неравновесных систем к неустойчивым состояниям. Диалектическое противоречие состоит в том, что такие системы, по сути своей, ориентированы на достижение и сохранение устойчивости, однако длительное состояние устойчивости создает в них внутреннее беспокойство.

В § 1.3 приведен остроумный эксперимент, демонстрирующий, что уже крыса - животное с достаточно развитой психикой - не выдерживает длительного пребывания в «раю»: переживая страх и мотивационный конфликт, она все же тянется от уютного удовлетворения всех предметных потребностей к опасно неопределенной ситуации. Склонность к провоцированию неустойчивостей тем сильнее выражена, чем выше уровень неравновесия со средой, и человек - самая «синергетичная» (т.е. неравновесная) из известных науке систем - обладает им в наибольшей степени. Геополитические и экологические кризисы, войны и катастрофы порождаются не только и часто не столько «материальными», сколько «духовными» потребностями людей: бескорыстной тягой к социальному самоутверждению, самоподтверждению, самовыражению, самоотвержению, смыслу жизни, приключению и подвигу.

Приходится признать, что войны запрограммированы не только объективными обстоятельствами социального бытия, но и глубинными свойствами человека. В следующей главе мы рассмотрим на конкретных исторических эпизодах, каким образом от эпохи к эпохе все-таки удавалось удерживать кровопролитность войн в «социально приемлемых» рамках, несмотря на последовательно возраставшую убойную мощь оружия и демографическую плотность. После чего (в гл. 4) вернемся к вопросу о том, способна ли цивилизация перерасти свою военную историю.

<< | >>
Источник: Назаретян А. П.. Антропология насилия и культура самоорганизации: Очерки по эволюционно-исторической психологии. Изд. 3-є, стереотипное. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ». — 256 с.. 2012

Еще по теме §2.5. Почему же война?:

  1. Тема семинарского занятия №15: Аграрное движение в Римской республике во второй половине 2 в. до н.э., римская армия и реформы братьев Гракхов.
  2. 5.2. Тезис о заговоре как инструмент познания и орудие репрессий
  3.     Двойная жизнь
  4. 1. Информационно-психологические войны
  5. 2.5 Структура и новый характер конфликтов
  6. Двойная игра
  7. Глава 34 ВОЗРОЖДЕНИЕ РОССИИ И РУССКОГО НАРОДА: ПРОЕКТ ЭТНОНАЦИОНАЛИЗМА
  8. ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
  9. Пойдут ли сегодня впрок уроки вчерашних кризисов?
  10. ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ 4.1. США
  11. Рим и Египет
  12. Почему белые потерпели поражение
  13. Глава VI ЭПОХА РАСЦВЕТА АБСОЛЮТНОЙ МОНАРХИИ
  14. Лекция 13. Региональные и локальные конфликтына современной политической карте мира
  15. МЕТАЛОГ: ПОЧЕМУ ВЕЩИ ПРИХОДЯТ В БЕСПОРЯДОК?
- Коучинг - Методики преподавания - Андрагогика - Внеучебная деятельность - Военная психология - Воспитательный процесс - Деловое общение - Детский аутизм - Детско-родительские отношения - Дошкольная педагогика - Зоопсихология - История психологии - Клиническая психология - Коррекционная педагогика - Логопедия - Медиапсихология‎ - Методология современного образовательного процесса - Начальное образование - Нейро-лингвистическое программирование (НЛП) - Образование, воспитание и развитие детей - Олигофренопедагогика - Олигофренопсихология - Организационное поведение - Основы исследовательской деятельности - Основы педагогики - Основы педагогического мастерства - Основы психологии - Парапсихология - Педагогика - Педагогика высшей школы - Педагогическая психология - Политическая психология‎ - Практическая психология - Пренатальная и перинатальная педагогика - Психологическая диагностика - Психологическая коррекция - Психологические тренинги - Психологическое исследование личности - Психологическое консультирование - Психология влияния и манипулирования - Психология девиантного поведения - Психология общения - Психология труда - Психотерапия - Работа с родителями - Самосовершенствование - Системы образования - Современные образовательные технологии - Социальная психология - Социальная работа - Специальная педагогика - Специальная психология - Сравнительная педагогика - Теория и методика профессионального образования - Технология социальной работы - Трансперсональная психология - Философия образования - Экологическая психология - Экстремальная психология - Этническая психология -