<<
>>

§2.3. Следствия и верификация гипотезы. Коэффициент кровопролитности общества

Из гипотезы техно-гуманитарного баланса вытекает ряд следствий, которые обозначим как «мировоззренческие», «инструментальные» (касающиеся прогнозов и практических рекомендаций) и «операциональные».

Первые два типа следствий заслуживают отдельного обсуждения, и о них речь пойдет в главе 4. Операциональными же будем считать такие следствия, на которых могут строиться процедуры эмпирической верификации.

Одно из нетривиальных следствий состоит в том, что плотность населения, которую способен выдержать данный социум и которая свидетельствует о гуманитарной зрелости культуры, пропорциональна количеству успешно преодоленных в прошлом антропогенных кризисов. Сравнительно-историческое исследование группы А.В. Коротаева подтвердило, что развитие навыков ненасилия «может быть статистически значимым фактором снижения внутренней военной активности, а значит, в определенных условиях... действительно, приводит к заметному повышению несущей способности земли (как, впрочем, и Земли)» [Коротаев и др. 2007, с.131]. Авторы ссылаются на многочисленные примеры обществ, имевших плотность населения значительно меньшую той, какую их территории могли бы прокормить при наличных технологиях производства, «именно из-за высокого уровня военной активности (и в особенности внутренней военной активности)» (с. 130).              1

Этот вывод гипотезы, в общем, подтверждает и исследование сотрудницы Института генетики РАН С.А. Боринской [2004]. Однако в процессе работы было обнаружено неожиданное привходящее обстоятельство, которое относится к сфере не столько культуры или психологии, сколько популяционной генетики.

Выяснилось, что взрывообразное уплотнение населения после успешно преодоленных кризисов каждый раз обостряло биологический отбор. С концентрацией человеческой массы активизировались болезнетворные микроорганизмы и регулярно вспыхивали эпидемии, после которых вымирали индивиды и семьи, не обладавшие врожденным иммунитетом к определенным болезням.

Таким образом, последовательно изменялся генофонд, который у граждан политически более сложных обществ отличается от генофонда их исторических предшественников и современников, живущих в примитивных обществах.

Указанное обстоятельство ограничивает «чистоту эксперимента». Рост плотности населения и организационной сложности оказался связанным не только с совершенствованием механизмов сдерживания социальной агрессии - что следует из гипотезы техно-гуманитарного баланса, - но также с усиливающейся сопротивляемостью организма биологической агрессии[21].

Подвергается проверке и другое следствие гипотезы, еще более неожиданное. Оно вытекает из общего положения, что с появлением новых технологий декомпенсированно агрессивные социумы, подорвав основы своего существования, выбраковывались из исторического процесса, а сохранялись те, которым удалось адаптировать культурные регуляторы к возросшему инструментальному могуществу. Благодаря совершенствованию и умножению средств сублимации агрессии, происходила своего рода возгонка насилия из физической в виртуальную сферу и увеличивалась готовность людей к взаимопониманию, сотрудничеству и компромиссам. Если сказанное справедливо, то следует ожидать, что в долгосрочной ретроспективе, с последовательным ростом убойной силы оружия и демографической плотности (а значит, вероятно, и уровня агрессивности индивидов), процент жертв социального насилия от общей численности населения не возрастал.

Этот парадоксальный вывод в принципе поддается расчетной верификации, над чем работает междисциплинарная группа исследователей [Социальное насилие... 2005]. Для проведения расчетов был введен специфический кросс-культурный показатель - коэффициент кровопролитности общества.

Столетиями философы, историки и антропологи искали в далеком прошлом или на отдаленных континентах образцовое, свободное от насилия общество. На эту роль предлагались первобытные племена, Атлантида, одно время полагали, что близкой к безнасильственному идеалу была цивилизация Майя, якобы, не ведавшая войн.

К сожалению, такие картинки на поверку оказались романтическими мифами [Cameiro 1970]. Люди во все времена убивали друг друга, и некоторая часть населения отсеивалась в результате насильственной смертности, абсолютная величина которой не могла не возрастать с численностью и плотностью проживания людей. Это почти такой же банальный факт, как и то, что чем больше смертных индивидов рождается, тем больше умирает, а потому строить на нем апокалипсические суждения по поводу «прогресса» (будто бы он ведет к росту насилия) неуместно. Социологически корректно сопоставлять не абсолютные, а относительные показатели, т.е. удельный вес насилия в системе человеческого бытия.

Конечно, расчеты показателей насилия в разные времена и в различных культурах сопряжены с огромными трудностями. Можно только позавидовать авторам, публикующим в научной литературе пассажи такого, например, содержания: «За последние 5566 лет в войнах погибло около 3640,5 млн. человек и нанесен ущерб приблизительно 115,13 квинтиллиона долларов». Особенно замечательны десятые доли - в то время как историки не могут договориться с точностью до миллиона о количестве наших соотечественников, погибших во Второй мировой войне. Умышленно не указываю источник приведенной цитаты, поскольку подобные «страшилки», рассчитанные на эпатаж обывателя, кочуют из одной книги в другую, дискредитируя количественный подход к историческим процессам вообще.

Исследователи социального насилия указывают на целый ряд специфических трудностей психологического, морального и интеллектуального порядка, которые необходимо преодолеть для научного («беспристрастного») анализа этой темы [Semelin 2001]. В частности, при попытке серьезно изучить вопрос о насильственной смертности бросается в глаза чрезвычайная неоднозначность представлений о «насилии» в различных культурах и исторических эпохах. Даже понятие физического убийства, гораздо более конкретное и потому, казалось бы, более простое, не поддается вразумительному кросс-культурному определению.

Оставляя «лишних» младенцев на покидаемых стоянках и тем самым заведомо обрекая их на смерть, первобытные люди вовсе не усматривают в этом действии акт насилия или убийства, В конфуцианской культуре три дня после рождения младенец не считается человеком и его умерщвление не подлежит ни юридическому, ни моральному осуждению. Китайцы называют это «пост- натальным абортом», и даже в последние десятилетия практика избавления родителей от новорожденных девочек приобретала статистически значимый (в миллиардном Китае!) размах.

В книге [Демоз 2000] приведено множество иллюстраций того, как еще в Европе XIX века родители отделывались от нежелательных детей. Подобными примерами пестрят исторические и религиозные документы. Немало свидетельств находим и в художественной литературе. Вот как J1.H. Толстой [1993, с.7] описывает в «Воскресении» историю Масловой- старшей, матери Катюши: «Незамужняя женщина эта рожала каждый год и, как это обычно делается по деревням (курсив мой - А.Н.), ребенка крестили, и потом мать не кормила нежеланно появившегося, не нужного и мешавшего работе ребенка, и он скоро умирал от голода». А уже в начале XX века В.В. Вересаев [1988], пересказывая беседу со старым псковским крестьянином, ругавшим медиков за то, что те спасают больных детей и мешают Богу «сокращать семейство», записал поразительную народную поговорку: «Дай, господи, скотину с приплодцем, а деток с при- морцем» (с.274).

Но речь идет не только об инфантициде. Ни жрецами, ни публикой обычно не воспринимаются как убийства человеческие жертвоприношения. И кушитский юноша, обязанный подарить невесте голову мужчины из соседнего племени, субъективно не «убивает» свою жертву, а совершает сложные ритуальные действия, имеющие целью вступление в брак. Более того, как отмечалось в §2.1, жертва может вызывать к себе самое доброе и даже восторженное отношение со стороны палачей: в этнографической литературе описаны эпизоды, когда европейского миссионера съедали «из большого уважения» (знаменитая песня о Куке была написана

  1. C.
    Высоцким под впечатлением от научно-популярной статьи).

Ацтекские жрецы, ежечасно сжигавшие в храме вырезанное из груди человеческое сердце, только исполняли священный долг. Повара Монте- сумы, изготовлявшие из человеческого мяса изысканные блюда, считали себя насильниками или убийцами не больше, чем работники мясного прилавка. Не ощущали себя таковыми и белые охотники за индейскими скальпами, легально занимавшиеся этим промыслом еще в конце XIX века (см. § 3.6). Равно как и индейцы, охотившиеся на белых колонистов.

Первобытным сознанием незнакомый человек воспринимается как «нелюдь» и враг, подлежащий уничтожению; в глазах палеолитического охотника умерщвление чужака часто является «убийством» в меньшей степени, чем добыча зверя[22]. Хотя неолитическая революция коренным образом изменила отношение к незнакомым людям, тысячелетиями идеологи изобретали все новые ухищрения, чтобы так или иначе реанимировать образ «чужаков», на которых не распространяются моральные и правовые нормы отношений между людьми.

Особенно эффективным инструментом для этого всегда служили религии. Как указывает французский военный историк Ф. Контамин [2001, с.311], «никогда Церковь наставляющая не осуждала все виды войн». С приходом христиан к власти в Риме Августин, опираясь на учение Христа

  • «Не мир пришел Я принести, но меч» (Мф.; 10, 34), - разработал концепцию «священных войн», после чего пацифисты из века в век объявлялись еретиками, а уничтожение неверных в любой войне или резне, освященной Церковью, стало богоугодным деянием. В «Коране» содержалась столь же недвусмысленная инструкция на этот счет (см. §3.6).

Примеры подобного рода можно приводить бесконечно. Они обязывают нас искать внешние критерии для сопоставления, отвлекаясь от собственного дискурса той или иной культуры, глубинных мотивов и рационализаций. Иначе говоря, мы вынуждены опираться на представление об убийстве, принятое в современных культурах Западного типа.

Но и здесь критерии довольно зыбки. Сразу вынесем за скобки действия, обернувшиеся гибелью людей, которая не входила в намерения субъекта: дорожные, техногенные аварии и т.д. Напомню только, что катастрофы, вызванные неумеренным применением технологий (охоты, войны, земледелия и т.д.), имеют многотысячелетнюю историю. Как показывают сопоставительные исследования, в относительном выражении человеческие и хозяйственные потери от техногенных катастроф в современном мире, по крайней мере, не превышают соответствующих показателей для прежних эпох. Например, в расчете на единицу производимой энергии атомная электростанция безопаснее, чем традиционная «русская печь», которая регулярно вызывала пожары, уничтожавшие целые деревни [Ра- ботнов 1992].

Далее выясняется, что преднамеренное прерывание человеческой жизни не исключительно сопряжено с насилием. Наиболее яркий пример ненасильственного лишения жизни в современной культуре - эвтаназия, которая уже официально узаконена в ряде европейских стран.

Особняком стоит такое сложное явление, как самоубийство. В V веке Августин приравнял это действие к убийству и объявил его греховным, так как добровольное лишение себя жизни сделалось настолько массовым явлением, что составило угрозу для христианского государства. До того христиане охотно ускоряли свой переход из земного мира в Царствие Христово, полагая это высшей доблестью (см. §3.6). «Мода» на ту или иную форму самоубийств неоднократно возрождалась и в Новейшей истории. Сегодня количество самоубийств заметно превосходит количество взаимных убийств: например, по данным ВОЗ, в 2000 году в мире совершено примерно 199000 бытовых убийств, 310000 человек погибли от увечий и травм, связанных с военными действиями, и 815000 покончили жизнь самоубийством [Насилие...2002].

Добавлю, что самоубийства еще труднее поддаются регистрации, чем внешние убийства. Это обстоятельство послужило дополнительным сооб

ражением для того, чтобы исключить данный феномен из поля зрения в настоящем исследовании.

Наконец, в специальных работах [Galtung 1990; Мэй 2001] различают много разновидностей насилия. По-своему его совершают и простодушная мама, шлепающая сына за то, что тот норовит выскочить на проезжую дорогу (из истории культуры известно, что до XX века едва ли не все педагогические системы включали физическое наказание), и провокатор, призывающий выселять мигрантов, и политик, организующий экономическую блокаду непокорной страны. Р. Мэй писал даже, что гражданин, протестующий против войны, которую ведет его правительство, но продолжающий исправно платить налоги, участвует в «рассеянном насилии». Многие из таких действий могут так или иначе вести к гибели людей.

С учетом всех оговорок и уточнений приведу рабочее определение, которое следует рассматривать только как функциональное обозначение предмета. Убийством будем называть преднамеренное лишение человека жизни путем прямого физического воздействия или перекрытия доступа к ресурсам жизнеобеспечения вопреки его воле.

Приняв эту ориентировочную формулировку, для сравнительной характеристики обществ будем использовать объективный показатель коэффициента кровопролитности (Bloodshed Ratio - BR) - отношение среднего количества убийств за единицу времени k(At) к численности населения p(At)\

ап) p(At)

Скажем, если известно, что в первобытном племени численностью около 100 человек ежегодно гибнут от насилия (умерщвление младенцев, стариков, драки из-за женщин и т.д.) в среднем 5 человек, то коэффициент кровопролитности оценивается как 0.05 в год. Если мы хотим учесть также вооруженные конфликты между племенами, охоту за головами и т.д., то расчетную численность населения следует увеличить до группы соприкасающихся племен.

Более сложная процедура необходима для расчета и сравнения коэффициентов при исследовании крупных социальных образований и особенно - исторических эпох. Поскольку же нашей основной задачей являются глобальные исторические сравнения, введем дополнительные методы оценки величин в числителе и в знаменателе формулы (III).

Общее число убийств в мире на протяжении столетия (/=100 лет) условно определяется как сумма трех слагаемых - жертв войн (war victims - wv), политических репрессий (repression victims - rv) и бытового насилия (everyday victims - ev). Таким образом, ki = wv+ rv+ ev.

Чтобы получить число в знаменателе, мы используем понятие интегральное население века. Насколько нам известно, такой показатель (как и коэффициент кровопролитности) до сих пор в науке не использовался. Проконсультировавшись со специалистами, мы сочли допустимым условно рассчитывать интегральное население как сумму демографических показателей в начале, в середине и в конце столетия, т.е. в 01, 50 и 100 годах: pi= рх + р2+ру

Разумеется, такой способ расчета весьма уязвим. Люди, родившиеся в первом году и пережившие середину века, регистрируются дважды, а те, чей срок жизни не пересекает ни одной из условно выделенных дат, вовсе выпадают из внимания. Особенно явно цинизм больших чисел выражается в том факте, что парни, родившиеся в начале 1920-х и погибшие на фронтах Второй мировой войны, составляют заметную долю насильственных потерь XX века, но не учитываются при расчете «интегрального населения».

Тем не менее, за отсутствием более надежной расчетной процедуры, мы вынуждены довольствоваться тем общим и сугубо математическим соображением, что число обитателей планеты, переживших две рубежные даты, компенсирует число людей, родившихся и умерших в промежутке между ними. Для начала важно унифицировать расчетную процедуру, что позволит в первом приближении уловить долгосрочную историческую тенденцию.

В итоге получаем уравнение, выражающее коэффициент кровопролитности века:

(IV)

3

’ _ k\+k2+ къ _wv + rv + ev

j^p, А + Ра+А А+А + Рз

где:

= wv (war victims) - общее число военных жертв; k2 = rv {repression victims) - общее число жертв политических репрес-

сии;

кг = ev {everyday victims) - общее число бытовых жертв; рх - численность населения Земли в начале столетия (01 г.); р2 = численность населения Земли в середине столетия (50 г.); ръ = численность населения Земли в конце столетия (100 г.).

Так, согласно принятой методике, интегральное население XX столетия складывается из суммы численностей населения мира в 1901 году (1.6 млрд.), в 1950 году (2,5 млрд.) и в 2000 году (6 млрд.) и, таким образом, оно составило 10.1 млрд. человек. Относительно этого числа можно рассчитывать коэффициент кровопролитности века.

Во всех международных и гражданских войнах века погибло, по нашим расчетам, от 100 до 120 млн. человек (ср. [Мироненко 2002]; число 187 млн. [Hobsbawm 1994] представляется недостаточно обоснованным). Немецкий ученый Р. Руммель, специально изучавший историю политических репрессий в различных странах, утверждает: «С 1900 года вне войн и других вооруженных конфликтов правительствами было убито... 119.400.000 человек, из коих 95.200.000 - марксистскими правительствами» [Rummel 1990, р.ХІ]. Многие считают это число завышенным и даже политически тенденциозным. Смущает также неправдоподобная точность показателей при противоречивых и труднодоступных исходных данных. Кроме того, часто «превентивные» массовые репрессии осуществлялись в глубоком тылу воюющих государств, и их жертвы включены в наш расчет военных потерь. Тем не менее, с учетом приведенных замечаний, примем число 119 млн. как максимальную оценку.

Львиную долю насильственных жертв всегда составляли не военные и не политические, а бытовые убийства, хотя «невооруженным глазом» они менее всего заметны. Надежных глобальных данных по этому параметру нам пока получить не удалось, но для прикидочного расчета воспользуемся отдельным показателем. В последние годы XX века среднее число бытовых убийств в мире оценивается как 9.2 на 100 тысяч человек в год [Насилие... 2002]. Экстраполировав этот показатель на все столетие (что само по себе произвольно и приемлемо лишь для начальной ориентировки), путем несложных подсчетов получаем, что в XX веке в бытовых конфликтах погибло более 90 млн. человек.

Если число жертв репрессий, вероятнее всего, завышено, то приведенное число бытовых жертв, наверняка, занижено. Во-первых, как утверждают криминалисты, и теперь статистика регистрирует лишь около 38% реальных убийств [Ли 2002]. Во-вторых, есть основания думать, что сто лет назад, хотя население было меньшим, процент бытовых убийств от численности населения был в целом выше. Поэтому, чтобы получить правдоподобную оценку, утроим полученное число.

Примем максимальные оценки по всем параметрам, дающие в общей сложности чудовищное абсолютное число до полумиллиарда насильственных жертв. В итоге коэффициент кровопролитности XX века составил порядка 0.05. Приняв среднегодовую численность населения Земли за 3,4 млрд., данный показатель можно грубо оценить как 0.0015 в год. Все это только на первый взгляд напоминает «среднюю температуру по больнице». Сколь бы приблизительны и предварительны ни были приведенные показатели, они обрисовывают контуры целостной картины.

Как же выглядит родной для нас, суровый и многоликий век в сравнении с прежними эпохами? Исследование этого вопроса строится на сопоставлении архивных, мемуарных, археологических и этнографических свидетельств - там и настолько, где и насколько это возможно. Данные неполны и часто противоречивы. Например, числа военных потерь, в соответствии с культурной и политической конъюнктурой, приуменьшаются или преувеличиваются (ехидный английский журналист, суммировав сводки «Совинформбюро» за четыре года войны, подсчитал, что в общей сложности немецкие войска потеряли на восточном фронте до 3 млрд. солдат). К тому же, часто критерии для оценки военных потерь изменчивы; не всегда ясно, идет ли речь о всех погибших или только о знатных воинах и т.д. [Wright 1942; Урланис 1994; Конта- мин 2001; Сорокин 2000].

Добавлю, что исторические сопоставления внутри отдельного региона не показывает ничего кроме бессистемных и не поддающихся осмыслению флуктуаций. Это наглядно демонстрирует классическая книга [Сорокин 2000], шестая часть которой посвящена сравнительному исследованию военных потерь в античной Европе и в Европе последних веков.

В XX веке Европа дала до 65% военных потерь всей планеты, тогда как XIX век выглядит почти идиллически. Иная картина получается, если рассматривать человечество в целом. Как утверждает Б.Ц. Урланис [1994], во всех колониальных войнах XIX века погибли 106000 европейских солдат и миллионы туземцев, общее число которых трудно поддается счету. Основное же бремя потерь понес Китай (23 млн. только в опиумных войнах). Всего в войнах XIX века погибло, вероятно, не менее 35 млн. человек (из коих европейцев 5,5 млн., т.е. до 15%) на 3 млрд. интегрального населения, т.е. коэффициент кровопролитности войн приблизительно соответствует XX веку.

Вместе с тем процент бытовых жертв в XX веке, по всей видимости, был значительно ниже, чем в любую из прежних эпох (см. далее), а ценность индивидуальной человеческой жизни беспрецедентно возросла. Сказанное заставляет отнестись cum grano salis к суждениям о прошедшем столетии как апофеозе жестокости. Это типичный пример ретроспективной аберрации, о которой говорилось в §2.2. Данный эффект будет подробнее рассмотрен в §3.7, именно в связи с анализом XX века.

Мы допускаем (ср. [Blainey 1975]), что общая доля военных потерь от численности населения из века в век оставалась в пределах одного порядка (за исключением ряда кризисных эпох), однако «фокус максимальной кровопролитности» перемещался от региона к региону: когда на одной территории Земли бушевали войны, на других устанавливалось относительное спокойствие. Если такое предположение будет подтверждено, оно станет дополнительным аргументом в пользу того, что задолго до появления современных средств связи человечество составляло единую систему, не подозревая об этом...

Не исключено, что процент криминальных убийств от численности населения также тяготеет к константе [Ли 2002]. Но чтобы это доказать, необходимо проникнуть в контекст каждой из рассматриваемых культур, поскольку всякая культура создает свой специфический дискурс легитимизации убийства; следовательно, такое исследование должно строиться на принципиально иных методологических основаниях. В нашем исследовании этот показатель специально не выделялся: «нелегитимные» убийства происходят как на войне, так и в быту. Что же касается общего процента убийств, как мы далее увидим, он не является исторической или кросс-культурной константой.

Добывать сведения о величине невоенных жертв особенно трудно. Среди косвенных свидетельств, которые при этом используются, - наблюдения над архаическими обществами, сохранившимися до настоящего времени. В целом получаемые данные чрезвычайно неточны и приблизительны, но при столь амбициозной задаче и столь несовершенной (пока) измерительной процедуре максимум, на что мы можем претендовать, - выявление порядков величины.

Отчетливо вырисовывается эволюционная динамика при сопоставлении далеко отстоящих друг от друга эпох. По мере того как романтические мифы о гуманных дикарях, модные среди этнографов первой половины прошлого века, сменялись беспристрастными исследованиями [Бу- ровский 1998], обнаружилась очень высокая доля насильственных смертей в первобытных сообществах. Так, авторитетный американский ученый Дж. Даймонд, обобщив свои многолетние наблюдения и критически осмыслив данные коллег, резюмировал: «В обществах с племенным укладом... большинство людей умирают не своей смертью, а в результате преднамеренных убийств» [Diamond 1999, р.277].

При этом следует иметь в виду и повсеместно распространенный (в различных формах) инфантицид, и обычное стремление убивать незнакомцев, и войны между племенами, и внутриплеменные конфликты. Впечатление бесконфликтности возникает при постановке информантам прямых вопросов («Как часто в твоем племени убивают людей?»), что обусловлено и недостаточно развитой рефлексией, и неидентичным пониманием слов. При косвенном обсуждении складывается совсем иная картина. Даймонд в качестве иллюстрации приводит выдержки из протоколов бесед, которые проводила его сотрудница с туземками Новой Гвинеи. В ответ на просьбу рассказать о своем муже ни одна из женщин не назвала единственного мужчину. Каждая повествовала, кто и как убил ее первого мужа, потом второго, третьего...

Межплеменные столкновения составляют на этом фоне сравнительно невысокую долю потерь, но и их не следует недооценивать. Так, австралийские этнографы, сравнив войны аборигенов со Второй мировой войной, показали, что из всех стран-участниц последней только в СССР процент жертв от численности населения превысил обычные показатели для первобытных племен [Blainey 1975].

Даже антропологи «руссоистской» ориентации, восторженно расписывающие достоинства палеолита, вынуждены признать, что и в самых миролюбивых племенах, при формальном отсутствии войны, «обычное число убийств на душу населения удивительно велико» [Cohen 1989, р.131]. Археология подтверждает эти наблюдения: как отмечалось в §2.1, все реконструированные палеолитические черепа имеют признаки искусственного повреждения, хотя не всегда ясно, был ли удар нанесен живому человеку.

Во всяком случае, приведенная выше оценка коэффициента кровопро- литности в сообществах палеолита - 0.05 в год - является правдоподобной, и она превышает аналогичные показатели для XX века на полтора порядка. Когда высвечиваются различия такого диапазона, массой неточностей и неопределенностей допустимо временно пренебречь.

На наш взгляд, первичные данные в целом согласуются с предположением о том, что процент жертв насилия от численности населения на протяжении тысячелетий не возрастал и, вероятнее всего, неустойчиво сокращался. В некоторые эпохи, соответствовавшие обострению крупномасштабных антропогенных кризисов (XIV-XVII века новой эры, первые века 1 тысячелетия до новой эры - см. §§3.5, 3.6), происходили угрожающие существованию общества всплески кровопролитности. Но в ответ на исторические вызовы культура перестраивалась - и коэффициент вновь снижался до «приемлемого» уровня...

Я надеюсь на то, что обнародование верификационных процедур и первых прикидочных результатов привлечет к критическому обсуждению гипотезы техно-гуманитарного баланса заинтересованных антропологов, историков, социологов и психологов. Собственно психологический аспект совершенствования регуляторных механизмов культуры представляет самостоятельный интерес в рамках общей концепции и подробнее проанализирован в следующих двух параграфах.

<< | >>
Источник: Назаретян А. П.. Антропология насилия и культура самоорганизации: Очерки по эволюционно-исторической психологии. Изд. 3-є, стереотипное. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ». — 256 с.. 2012

Еще по теме §2.3. Следствия и верификация гипотезы. Коэффициент кровопролитности общества:

  1. §2.3. Следствия и верификация гипотезы. Коэффициент кровопролитности общества
- Коучинг - Методики преподавания - Андрагогика - Внеучебная деятельность - Военная психология - Воспитательный процесс - Деловое общение - Детский аутизм - Детско-родительские отношения - Дошкольная педагогика - Зоопсихология - История психологии - Клиническая психология - Коррекционная педагогика - Логопедия - Медиапсихология‎ - Методология современного образовательного процесса - Начальное образование - Нейро-лингвистическое программирование (НЛП) - Образование, воспитание и развитие детей - Олигофренопедагогика - Олигофренопсихология - Организационное поведение - Основы исследовательской деятельности - Основы педагогики - Основы педагогического мастерства - Основы психологии - Парапсихология - Педагогика - Педагогика высшей школы - Педагогическая психология - Политическая психология‎ - Практическая психология - Пренатальная и перинатальная педагогика - Психологическая диагностика - Психологическая коррекция - Психологические тренинги - Психологическое исследование личности - Психологическое консультирование - Психология влияния и манипулирования - Психология девиантного поведения - Психология общения - Психология труда - Психотерапия - Работа с родителями - Самосовершенствование - Системы образования - Современные образовательные технологии - Социальная психология - Социальная работа - Специальная педагогика - Специальная психология - Сравнительная педагогика - Теория и методика профессионального образования - Технология социальной работы - Трансперсональная психология - Философия образования - Экологическая психология - Экстремальная психология - Этническая психология -