<<
>>

§3.1. Циклы и векторы истории

С тех пор, как люди научились воспринимать время в качестве протяженной цепи событий (а произошло это не ранее неолита), их представления почти полностью укладываются в два архетипа: наклонная линия, ведущая вниз от золотого века, и замкнутая окружность.

Только в Европе XVII- XVIII столетий начал вырисовываться образ восходящего развития - стрелы или спирали, устремленной вверх.

Лейтмотив мировоззренческого переворота, произведенного Новым временем, состоял в том, что Божество в функциях эталона, арбитра, смыслообразующего адресата и даже демиурга[26] было перемещено из прошлого в будущее. Сакральный Предок уступил место сакральному Потомку, носителю абсолютного знания, морали и счастья, ценность новизны вытеснила ценность традиции, будущее сделалось «синонимом радости» и юность стала «всегда права».

Используя систематику М. Мид [1988], можно сказать, что «постфи- гуративные» культуры, ориентированные на следование традиции и почти безраздельно господствовавшие в прежней истории человечества, были вытеснены культурой «префигуративной», где главным достоинством считается постоянное обновление. В новом дискурсе обозначился мотивационный компас, выражаемый декларациями типа: «История меня оправдает; Время расставит все по своим местам; Будущие поколения оценят (не простят)...». Как мы далее увидим (§3.4), он обеспечил ре

шающую предпосылку для технологических, экономических и политических революций.

Средневековые историки и летописцы оставались, по выражению Ж. Ле Гоффа [1992], «великими провинциалами». Каждый описывал известные ему события как центральные процессы мировой истории и не имел оснований задумываться о различии между историями отдельных регионов, «цивилизаций» и историей человечества. Географические открытия и колониальные завоевания, находки геологов и археологов, а главное, новое историческое мировосприятие - все это существенно расширило пространственно-временные горизонты европейцев.

Формирование же наций, национальных государств и идеологий побудило к выделению и сопоставлению локальных историй.

Как отмечает немецкий ученый Р. Козеллек [2004], только к концу XVIИ века Новое время осознало себя как таковое, и именно тогда сформировалось само понятие история в нынешнем смысле; прежде оно употреблялось во множественном числе - «истории», рассказы о событиях. Еще Г. Лессинг избегал слова «история», считая его «данью сомнительной моде» (добавим: спустя десятилетия Ч. Дарвин предпочитал обходиться без слова «эволюция» и ни разу не использовал его в «Происхождении видов» [Chaisson 2001]). Будущее распространялось только до Страшного Суда, и прогнозы строились на убеждении, что ничего принципиально нового произойти не может, ибо структура мира неизменна.

По мнению И.М. Дьяконова [1994, с. 10], первым, кто ясно сформулировал идею о «последовательном и бесконечном прогрессе человечества», был маркиз Ж. де Кондорсе, активный участник Французской революции. Уточним, однако, что на вывод о бесконечном прогрессе безудержный оптимист и революционер все-таки не решился - об этом впервые заговорят Г. Фихте и другие «космисты», - поскольку совершенствование человека и общества ограничено «длительностью существования нашей планеты, в которую мы включены природой» [Кондорсэ 1936, с.5]. Отметим и более печальное обстоятельство. Концепция прогресса изложена в конспективном «Эскизе», который Кондорсе успел написать в глубоком подполье, скрываясь от своих почти единомышленников - якобинцев. Задуманный большой труд остался ненаписанным, поскольку пламенные борцы за светлое будущее выловили-таки пятидесятилетнего гения и отрубили ему голову.

Но идея уже витала в воздухе. В XVIII-XIX веках, параллельно с национальными историями, сформировалась концепция всемирной истории, опиравшаяся на идею неуклонного поступательного развития. XIX век, весьма продуктивный в плане технологического, экономического и культурного развития и относительно спокойный для Европы в военном отношении (см.

об этом §2.4), ознаменовался апофеозом прогрессистского мировоззрения. Европейские обыватели, как и подавляющее большинство

авторитетных интеллектуалов, влетели в XX век на крыльях оптимистических ожиданий. Формула ‘Post hoc ergo melius hoc’ («Позже значит лучше») гротескно выразила прямолинейную суть оптимистического хроноощущения нового европейца.

Доминирующая в массовом сознании картина прошлого и будущего была не только линейной или лестницеобразной (в утонченной версии линия закручена в диалектическую спираль, но это мало что меняло по существу), но также телеологической и евроцентрической. Западная Европа виделась образцом и неизменным лидером развития человечества от дикости к вершинам гуманистической цивилизации (как бы последняя ни трактовалась разными теоретиками), а весь прочий мир представлял собой периферию, арену многообразных отклонений, искажений и даже пародий на стержневую линию. В самой же Европе каждая историческая эпоха служила очередной ступенью к идеальному конечному состоянию и только в таком контексте приобретала значение.

Коренные слабости прогрессистской идеологии служили предметом суровой критики еще в XIX веке, причем мощным источником критики послужила Россия, где, после поражения декабристов, некоторые мыслители (Н.Я. Данилевский, славянофилы) испытали разочарование в Западных ценностях. Вместе с линейностью, телеологизмом и евроцентризмом была отвергнута сама идея общечеловеческой истории, вплоть до того, что О. Шпенглер [1993, с. 151], самый бескомпромиссный адепт «цивилизационного» подхода в Западной Европе, предложил сохранить за понятием человечество исключительно «зоологическое» значение. Вместо восходящей линии была представлена картина замкнутых монад - циклов рождения, роста, старения и смерти отдельных цивилизаций, лишенных преемственности и эволюционной последовательности.

Впрочем, циклические модели, равно как и теории духовного вырождения человечества, к началу XX века воспринимались публикой, скорее, как курьез.

Они выглядели пережитками отмирающих архетипов и вынуждены были встраиваться в доминирующий идеологический контекст прогрессизма.

На этом лучезарном фоне особенно обескураживающе выглядели трагические события в Европе первой половины века (мы вернемся к ним в §3.7). В те же десятилетия историки обнаружили множество региональных и даже глобальных катастроф прошлого. Ученые, философы и идеологи, избавляясь от «линейного наваждения» (П.А. Сорокин), чуть ли не поголовно увлеклись замкнутыми циклами, ритмами, фазами и периодами: в истории, политике, экономике, искусстве, моде...

К середине века соотношение между эволюционными и антиэволюци- онными моделями истории изменилось диаметрально. Теперь уже прогрессивное развитие третировалось как экзотический и спекулятивный постулат, «идеологема», не имеющая оснований ни в прошлом, ни в настоя

щем. «Волна смерти, зверства и невежества, захлестнувшая мир в XX цивилизованном, как считалось, столетии, полностью противоречила всем “сладеньким” теориям прогрессивной эволюции человека от невежества к науке и мудрости, от звероподобного состояния к благородству нравов, от варварства к цивилизации, от “теологической44 к ’’позитивной” стадии развития общества, от тирании к свободе, от нищеты и болезней к неограниченному процветанию и здоровью, от уродства к красоте, от человека - худшего из зверей к сверхчеловеку-полубогу». Так в середине века писал выдающийся социолог П. А. Сорокин [1991, с Л 67], признав, что несколькими десятилетиями ранее был убежденным приверженцем прогрессизма (и, вероятно, запамятовав, что в молодости развлекался доказательствами теоретической недоказуемости этой идеи [Сорокин 1913]). Оборотную сторону массовых настроений выразил Э. Фромм [1992, с. 12-13]: «Сама идея прогресса названа детской иллюзией, вместо него проповедуется “реализм”, новое слово для окончательной потери веры в человека. Идее достоинства и силы человека, наделявшей его волей и мужеством для огромных достижений нескольких последних столетий, брошен вызов предложением вернуться к признанию полного бессилия и ничтожества.

lt;...gt; Результат - принятие релятивистской точки зрения, предлагающей ценности, суждения и этические нормы считать исключительно делом вкуса и произвольного предпочтения» . Поскольку же человек неспособен жить без ценностей, продолжал Фромм, релятивизм толкает его в объятия ир- рационалистических идеологий.

Главными оппонентами социального эволюционизма в XX веке оставались приверженцы «цивилизационного» подхода. Вместе с ними выступили «исторические партикуляристы» - антропологи, настаивающие на самобытности каждой культуры и исторической эпохи и на недопустимости какой-либо иерархизации; позже к ним присоединились «постмодернисты», а также национальные и религиозные фундаменталисты. Весь этот пестрый конгломерат идеологически несовместимых направлений объединяет неприятие общечеловеческой истории и каких бы то ни было попыток отследить долгосрочные векторы глобального развития. Со своей стороны, прогрессистская идеология приобрела гротескную форму в различных модификациях сталинской («пятичленной») версии «формационного» подхода, поддержанной всей мощью партийного и государственного аппарата социалистических стран.

Не обсуждая здесь подробностей того, как реанимировались и содержательно наполнялись традиционные архетипы, как развивались дискуссии между сторонниками и противниками эволюционной идеи в Западном и отечественном обществоведении [Назаретян 2004], подчеркнем существенное обстоятельство. Открытия археологов, антропологов и историков на протяжении XX века дезавуировали два фундаментальных аргумента

Н.Я. Данилевского и О. Шпенглера: об отсутствии преемственности между цивилизациями и об отсутствии в прошлом таких событий, которые имели бы общепланетарное значение. Насколько беспочвенны сегодня эти аргументы (вполне основательные еще сотню лет назад), будет показано в этой главе.

Тем не менее, инерция шпенглеровских схем в историческом мышлении остается очень существенной, и от нее с трудом освобождаются даже крупные ученые. Уже знакомый нам по предыдущей главе американец

В.              Макнил [2001] сообщает, что его первые монографии написаны под сильным влиянием А.

Тойнби, представляя всемирную историю как нагромождение изолированных цивилизаций. Только к 1980-м годам он «осознал - вместе с Валлерстайном и Данном, - что собственно мировая история должна фокусироваться прежде всего на изменениях в ойкумени- ческой мировой системе, а затем переходить к выстраиванию моделей развития внутри отдельных цивилизаций и более мелких единиц, таких как государства и нации, в структуры этого колеблющегося целого» (с.26). Еще раньше сам Тойнби в письме советскому историку Н.И. Конраду признался, что при написании фундаментального труда «Постижение истории» оставался эпигоном Шпенглера. Дальнейшие исследования, однако, «заставили меня почувствовать, что структура даже прошлой человеческой истории менее “монадна”, чем я предполагал, когда думал, что открыл действительные “монады” истории в форме цивилизаций» [Письмо... 1974, с.272].

Споры о том, реалистичны ли модели общечеловеческой истории и глобальной эволюции, могут показаться абстрактно теоретическими. Но от того, какую модель мы примем за основание, решающим образом зависят прогнозы и сценарии обозримого будущего, а также практические проекты. В свою очередь, результаты дискуссий зависят от принятых «единиц» анализа.

В данном случае уместна осторожная аналогия с биологической историей. Ограничившись отдельными популяциями, видами и даже экосистемами, мы обнаружим только циклы рождения, развития и смерти; как отмечалось в §1.3, более 99% существовавших на Земле биологических видов вымерли еще до появления человека. Формировались, достигали расцвета, деградировали и разрушались биоценозы. Популяции дивергирова- ли и адаптировались к различным экологическим условиям, значительно изменяя второстепенные признаки. Из-за генных мутаций возникали новые виды, которые чаще всего не выдерживали конкуренции, но изредка сохранялись и, в силу изменившихся обстоятельств, получали преимущество перед предковыми видами. Вся эта динамика имеет лишь косвенное

отношение к эволюции, если, следуя классическому определению Г. Спенсера, связывать ее с ростом внутреннего разнообразия и усложнением структуры[27].

Совсем иначе выглядит биологическая история при рассмотрении планетарной биосферы как единой системы, существовавшей и изменявшейся на протяжении миллиардов лет. Согласно новейшим эволюционным представлениям, «жизнь возникла не в форме отдельной первичной клетки, а в форме совокупности (ценоза) биохимических реакций; позже ценоз разделился на отдельные организмы (на множество разнородных первичных клеток). lt;...gt; Органические реакции одна за другой встраивались в неорганические геохимические круговороты, постепенно делая их органическими, точнее - биогеохимическими» [Чайковский 2006, с.9-10]. По мысли акад. А.С. Спирина, через какое-то время после остывания Земля представляла собой Солярис - гигантский организм. Спустя еще какое-то время Солярис начал дробиться на плавающие и растущие организмы. Произошел переход от целостной системы к раздробленной, в которой образовавшиеся организмы стали поедать друг друга (см. там же).

Дальнейшее развитие прослеживается по палеонтологической летописи. Отчетливо видно, как последовательно, от одной геологической эпохи к другой, росли видовое и/или поведенческое разнообразие живого вещества и сложность внутрисистемных связей, как на верхних этажах иерархии формировались все более интеллектуальные организмы, как увеличивался совокупный эффект использования энергии и как после глобальных катастроф биосфера достигала устойчивости на более высоком уровне неравновесия с физической средой.

Я напоминаю эти факты, подробнее рассмотренные в гл.1, стремясь обосновать существенную параллель. Мы не обнаружим в человеческой истории ничего кроме циклов и цивилизационных монад, ограничив обзор пространственными или временными рамками. Чтобы увидеть за деревьями также и лес, необходимо варьировать масштабы, дистанции и визуальные приборы. Охватив единым взглядом десятки и сотни тысяч лет, мы явственно обнаруживаем два решающих обстоятельства. Во- первых, культура, подобно биоте, изначально формировалась как единая планетарная система. Во-вторых, в многомерной и многообразной динамике ее изменений прослеживаются сквозные векторы, которые возможно оценивать со знаком «плюс» или «минус», но невозможно отрицать.

С укрупнением масштаба и, соответственно, ограничением обзора по каждому из указанных далее векторов наблюдаются длительные застои и попятные движения, все линии неизбежно изламываются, общая картина размывается. В поле зрения остаются лишь частные временные тенденции, экстраполяция которых в прошлое или в будущее чревата недоразумениями.

Более того, чередуя широкоугольный и телескопический объективы с микроскопом, мы то и дело убеждаемся, что имеем дело вообще не с линией (хотя бы и ломаной), а с ветвистым деревом и даже с кустом. Первыми в этом убедились исследователи антропогенеза. Полвека назад каждый археолог, нашедший останки человекоподобного существа, претендовал на открытие искомой «переходной ступени» к современному человеку. Сегодня уже ясно, что соблазнительный образ мраморной лестницы от австралопитека до .неоантропа недостоверен. Под давлением многочисленных фактов признано, что одновременно существовали близкие виды и подвиды, которые постепенно удалялись друг от друга, и большая часть из них не выдерживала конкуренции с более удачливыми соперниками.

С социальными организмами в истории происходило нечто похожее [Бондаренко, Коротаев 1999], хотя судьба составляющих их родов и индивидов не всегда была столь же фатальна, как судьба отстававших в развитии ранних гоминид. В современном мире можно наблюдать все многообразие социальных, хозяйственных укладов и соответствующих им куль- турно-психологических типов, от палеолита до постиндустриального общества. А также - все формы эксплуатации исторически отставших регионов, и искренние попытки уберечь первобытные племена с их образом жизни, и стремление фундаменталистов отторгнуть чуждое влияние, и усилия целых стран, отдельных семей и личностей прорваться в новую эпоху путем миграции и образования.

Едва ли кто-либо сегодня сомневается в том, что социальная история и предыстория, как все реальные процессы в мире, являются процессами нелинейными. Тем не менее, при телескопическом обзоре планетарных событий в кажущемся хаосе зигзагов, кризисов, катастроф, взрывов и обвалов прослеживаются сквозные макротенденции последовательных изменений. Сопоставительное исследование позволило выделить, по меньшей мере, пять векторов, которые пронизывают ход событий от нижнего палеолита до наших дней, причем реализуются в ускоряющемся темпе.

Первый вектор - рост технологической мощи. Если мускульная сила человека оставалась в пределах одного порядка, то способность концентрировать и целенаправленно использовать энергию последовательно возрастала. Например, согласно специальным расчетам, различие по этому параметру между каменным топором и ядерной боеголовкой достигает 12-13 порядков величины [Дружинин, Конторов 1983].

Второй вектор - демографический рост. Несмотря на усиливавшуюся мощь и разнообразие средств взаимного истребления, массовые конфликты, эпидемии, кризисы и катастрофы, население Земли множилось. Правда, на любой выделенной территории фиксируются многократные сокращения численности [Kates 1994]; известны и случаи глобальной депопуляции - например, в эпохе верхнепалеолитического кризиса (см. §3.3). Тем не менее, в долгосрочной ретроспективе демографический рост происходил столь последовательно, что группой математиков разработана модель, отражающая эту тенденцию на протяжении миллиона лет [Капица и др. 1997]. Сегодня численность людей превышает численность диких животных, сравнимых с человеком по размерам тела и по типу питания, на 5 порядков (в 100 тысяч раз!).

Что соответственно увеличивалась плотность населения, можно было бы и не добавлять. Но, поскольку для нас это будет в дальнейшем особенно важно, приведу наглядный расчет. В местах расселения охотни- ков-собирателей-рыболовов их средняя численность составляла 0,5 человек на квадратную милю (1 миля - 1609 м.), у ранних земледельцев - 30 человек, у более развитых земледельцев - 117 человек, а в зонах ирригационного земледелия - 522 человека [Коротаев 1991]. В современном мегаполисе плотность может «зашкаливать» за 5 тыс. человек на квадратный километр.

Третий вектор - рост организационной сложности. Стадо ранних гоминид, племя верхнего палеолита, племенной союз («вождество») неолита, город-государство древности, империя колониальной эпохи, континентальные политико-экономические структуры и зачатки мирового сообщества - вехи на том пути, который Ф. Хайек [1992] обозначил как расширяющийся порядок человеческого сотрудничества. Первый метод количественного расчета социальной сложности был предложен полвека назад Р. Нароллом [Naroll 1956] и с тех пор совершенствовался [Cameiro 1974; Chick 1998]. Разработана математическая модель, отражающая положительную зависимость между численностью населения и сложностью организации [Cameiro 2000].

Но и до появления специальных моделей социологам было известно, что численность группы сильно коррелирует со сложностью: крупные образования, не обеспеченные достаточно сложной структурой, становятся неустойчивыми. Поэтому, если в палеолите существовали только группы числом от 5 до 80 человек, то в 1500 году уже 20% людей жили в государствах, а сегодня вне государственных образований остается мизерный процент людей [Diamond 1999]. С усложнением социальных структур (которое, как всякое эффективное усложнение, сопряжено с фазами «вторичного упрощения» - унификацией несущих подструктур) увеличивались масштаб группового самоопределения, количество формальных и неформальных связей, богатство ролевого репертуара, разно

образие деятельностей, образов мира и прочих индивидуальных особенностей[28].

Рост внутреннего разнообразия дополнялся ростом внешнего, меж- культурного разнообразия. Археологи и антропологи обращают внимание на то, что, например, культуры шелльской эпохи в Европе, Южной Африке и Индостане технологически идентичны, тогда как культура Мустье представлена множеством локальных вариаций, а культуры верхнего палеолита в еще большей степени отличны друг от друга, чем культуры среднего палеолита. В неолите и после него разделение труда и нарастающее внутреннее разнообразие социумов последовательно сокращали вероятность сходства между культурами [Кларк 1977; Лобок 1997; Дерягина 2003]. Иначе говоря, по мере удаления в прошлое мы обнаруживаем все большее сходство региональных культур - к^к по материальным орудиям, так и по характеру мышления, деятельности и организации, - хотя в среднем и нижнем палеолите их носители могли анатомически различаться между собой сильнее, чем современные человеческие расы.

Напомним в данной связи (см. §2.5) еще одно характерное обстоятельство, подмеченное исследователями. Чем примитивнее культуры и чем менее существенно различие между ними, тем выше чувствительность к минимальным различиям, способная возбудить взаимную ненависть.

В Новое время люди, прежде всего европейцы, стали замечать и осознавать наличие глобальных взаимосвязей, сами связи углубились и расширились, и возобладала иллюзия, будто только теперь человечество превращается в единую систему. Но факты свидетельствуют об ином: культурные коды изначально были идентичными, а их расхождение - типичный процесс диверсификации эволюционирующей системы.

Так, первое стандартизированное орудие человечества - ручное рубило

  • идентично на всей ойкумене расселения архантропов, от Африки до Китая. Этот бесспорный археологический факт [Кларк 1977] не может объясняться «естественными» причинами. Стандартное орудие - это целенаправленное воспроизводство культурного образца (см. §3.2), и его идентичная форма может означать только то, что и сотни тысяч лет назад про- точеловеческая культура обладала преемственностью и взаимосвязью на огромных просторах Африки и Евразии.

В пользу тезиса о непреходящем фактическом единстве планетарной культуры историки-глобалисты приводят и другие доводы, например, совокупность данных, доказывающих наличие общечеловеческого праязыка, который дивергировал в возрастающее множество национальных языков и диалектов [Рулен 1991; Мельничук 1991; Алаев 1999]. Сильным аргумен

том служит последовательное сжатие исторического времени, интервалы которого укорачиваются в геометрической прогрессии [Дьяконов 1994; Капица 1999; Панов 2005, 2007].

По всей вероятности, интенсификация процессов сопряжена с возрастающей сложностью системных связей, что, однако, не тождественно возрастанию порядка (как полагал, например, О. Конт). С усложнением структуры образуются новые параметры порядка и беспорядка, определенности и неопределенности, причем из теории систем следует, что их оптимальное соотношение (с точки зрения эффективного функционирования) более или менее постоянно.

При выделении векторов исторического развития крайне существенно обстоятельство, акцент на котором позволяет заранее отвести упреки в гипертрофировании современных западных тенденций. А именно, все обитаемые регионы планеты не только развивались (с разной скоростью) в одном и том же направлении, но и попеременно оказывались впереди.

Так, 50 тыс. лет назад лидерство в развитии технологий принадлежало Восточной Африке. От 40 до 25 тыс. лет назад в Австралии впервые изобрели каменные орудия с полированным лезвием и рукояткой (что в других регионах считается признаком неолита), а также средства передвижения по воде. Передняя Азия и Закавказье стали инициаторами неолитической революции и, тысячелетия спустя, производства железа. В Северной Африке и в Месопотамии появились гончарное дело, стеклоделие и ткачество. Долгое время ведущим производителем технологий был Китай. В первой половине II тысячелетия глобальное значение имели производственные, военные и интеллектуальные технологии арабов... Только Америка никогда раньше не играла лидирующей роли, но и эта «несправедливость» устранена в XX веке.

Даймонд [Diamond 1999] отмечает, что с 8500 года до н.э. по 1450 год н.э. Европа оставалась аутсайдером Евразии (за исключением государств античности). Это подтверждают и сравнительные экономические расчеты, затрагивающие состояние стран Запада и Востока в Средние века (см. §3.5).

Бесспорно, «не будь (европейской) колониальной экспансии, все страны Востока находились бы сегодня практически на уровне едва ли не XV века» [Васильев 2000, с. 107]. Но напрашивается встречный вопрос: в какой эпохе пребывала бы теперь Западная Европа, если бы в VIII - XIV веках она не стала объектом арабских завоеваний? Арабы, ассимилировавшие и развившие передовые культуры Северной Африки, принесли с собой элементы того самого мышления, которое принято называть Западным:, и спасали от католической церкви античные реликвии, более близкие им, чем средневековым европейцам. А предки нынешних испанцев, итальянцев, французов и немцев самоотверженно отстаивали свой традиционный (не «азиатский» ли?) образ жизни.

Имеются многочисленные примеры того, как технологии, а также формы мышления и социальной организации возникали более или менее независимо в различных регионах, причем это могло происходить почти одновременно или со значительной отсрочкой. Считается, например, что неолитическая революция произошла более или менее независимо в семи регионах Земли; города появились самостоятельно в шести точках Старого Света и в двух точках Америки по довольно схожим сценариям и с похожими последствиями (см. §§3.3, 3.4).

Когда европейцы вплотную столкнулись с американскими цивилизациями, все увиденное так мало походило на прежние сообщения путешественников (из Китая, Индии или Ближнего Востока), что завязался долгий спор о том, являются ли коренные жители Нового Света человеческими существами. Только в 1537 году папской буллой было зафиксировано: американские аборигены - не фауна, а население, и среди них можно распространять Христову веру [Егорова 1994; Каспэ 1994]. Но, как показывает исторический анализ, даже при таком несходстве форм социальные процессы на обоих континентах Америки развивались по тем же векторам, что в Евразии и в Северной Африке; коренные американцы пережили с отсрочкой во времени неолитическую революцию и революцию городов и приближались к осевому времени (см. §3.4). Археологические открытия 40-х годов XX века в Мезоамерике и в Перу продемонстрировали удивительную параллельность макроисторических тенденций в Старом и в Новом Свете и, по свидетельству Р. Карнейро, именно они стимулировали очередной всплеск интереса к социальному эволюционизму.

Перечисленные три вектора выведены в качестве «эмпирического обобщения». Они подкрепляются таким объемом фактического материала, что разночтения возможны только по поводу деталей, формулировок или способов спецификации параметров. Радикальные же возражения оппонентов носят исключительно оценочный характер. «Хорошо» или «плохо» то, что технологический потенциал, численность человеческого населения Земли и сложность социальных систем исторически последовательно возрастали? Можно ли обозначить эти тенденции термином «прогресс», если люди не становились счастливее? Но это возражения не по существу, так как до сих пор мы ограничивались констатацией.

Следующие два вектора не столь очевидны, а потому требуют более детальных обоснований, и вместе с тем их анализ дает повод для осторожных оценочных суждений. Сопоставив их с векторами, выделенными ранее, мы убедимся, что бесспорный, в общем-то, факт роста инструментальных возможностей, количества (и плотности) населения и социальной сложности не столь этически нейтрален, как кажется на первый взгляд.

Четвертый вектор - рост социального и индивидуального интеллекта. Подробное обоснование этого далеко не бесспорного тезиса приведено в книге [Назаретян 2004, с.с.97-109], и изложенный в последующих пара

графах исторический материал содержит его фактические иллюстрации. Здесь только уточним, что речь идет о последовательно возраставших емкости и динамизме информационной модели мира - необходимой предпосылке для изобретения и обслуживания все более продуктивных технологий, установления и поддержания все более сложных социальных отношений. Эти тенденции предполагают способность субъектов отражать в большем временном диапазоне связь причин со следствиями, предвосхищать отсроченные результаты действия, удерживать внимание на долгосрочных задачах («держать цель»), сохранять независимость от перцептивного поля, а также идентифицировать себя с многочисленными (неконтактными) коллективами.

Рост интеллектуальных возможностей в значительной мере обеспечивало совершенствование технологий фиксации, передачи и оперирования информационными блоками: материальных носителей (от ручного рубила до компьютера), кодов (включая национальные языки), методов обучения. Так, письмо, долго остававшееся привилегией элитарной прослойки общества, предназначалось исключительно для воспроизведения в звуковой речи, и еще в Средневековье умение читать «про себя» считалось признаком либо гениальности, либо колдовства. Это и вправду было непростой задачей, пока не придумали красных строк, знаков препинания и интервалов между словами.

В конце Средневековья оперировать двух-трехзначными числами умели лишь единицы самых образованных европейцев; при этом умножению можно было обучиться в Германии, а делению - в Италии. Просмотрев книги по истории математики, мы убеждаемся: операции эти были столь громоздкими, что для овладения ими действительно требовалось окончить университет. Легко убедиться и в том, насколько менее содержательными оставались картины до открытия живописцами изобразительной перспективы, отличия детских лиц от взрослых и т.д.

К концу XX века у восьмилетнего ребенка, не умеющего читать через год обучения в школе, диагностировали олигофрению, в шестом классе нормальный троечник без труда делил и умножал трехзначные числа, а любой абитуриент художественного училища умел выразить пространственное расположение предметов. (В XXI веке все безудержно «прогрессирует», и боюсь, уже в следующем поколении счет, чтение и даже рисование будет окончательно перепоручено компьютеру).

Но дело, конечно, не только и не столько в операциональных навыках. Исследователи, принадлежащие к психоаналитическому и культурноисторическому направлениям, собрали обильные свидетельства того, что иногда называют социогенетическим законом. Как человеческий плод в утробе матери воспроизводит в своем развитии последовательные стадии филогенеза (биогенетический закон Э. Геккеля), так развитие индивидуального мышления проходит стадии развития культуры, в которой форми-

руется личность - от палеолита до современности. А патологии в мышлении и поведении современных людей, их типичные нервно-психические заболевания представляют собой эволюционную регрессию к духовному миру более ранних, в том числе первобытных культур [Молчанова, Добряков 2008].

Наконец, последний и, пожалуй, самый проблематичный вектор - совершенствование культурно-психологических средств регуляции поведения.

Хотя «культурно-психологические средства регуляции» включают мораль (нравственность) только как одну из составляющих, данный вектор имеет прямое отношение к обсуждавшейся нами ранее (§2.4) зависимости между развитием интеллекта и морали. Здесь уместно привести слова классика социологии Э. Дюркгейма [1996, с.56]: «Совсем не доказано, что цивилизация - нравственная вещь. Чтобы решить этот вопрос... надо найти факт, пригодный для измерения уровня средней нравственности, и затем наблюдать, как он изменяется по мере прогресса цивилизации. К несчастью, у нас нет такой единицы измерения».

Мы не претендуем на то, что нашли «единицу измерения нравственности». Однако данные и расчеты, связанные с гипотезой техно-гуманитар- ного баланса, позволяют решить этот вопрос позитивными методами. С известными оговорками, практическое насилие есть обратная функция нравственности, а потому расчет коэффициента кровопролитности или приемлемой демографической плотности может служить косвенной измерительной процедурой. Объективные показатели свидетельствуют о том, что нормативная способность людей контролировать агрессивные импульсы и сублимировать их в конструктивную активность, сосуществовать в демографически плотных, масштабных и рассредоточенных коллективах и согласованно распределять социальные роли возрастала вместе с информационным объемом интеллекта, сложностью социальной организации, сложностью и энергетической мощью технологий.

Интересный вопрос о «первичности» того или иного вектора (фактора) в комплексе причинно-следственных связей не имеет однозначного решения. Весьма популярная в последнее время концепция американской исследовательницы Э. Босеруп [Boserup 1965], выдвинувшей на передний план демографический рост (который приводит в движение все прочие переменные динамической системы), представляется неубедительной, потому что сам демографический рост требует причинного объяснения. Ни у современных, ни у древних людей население, как правило, не увеличивается беспричинно: культуры вырабатывают бесконечные приемы, подчас чудовищные, для регуляции этого процесса. Среди них прямые и косвенные убийства «лишних» детей, кастрации, пренебрежение к их жизни (inegligence), охота за головами и скальпами, войны и прочее (см. §2.3).

В отдельных случаях спонтанно сложившиеся объективные условия могут благоприятствовать локальному демографическому взрыву, но, как видно из синергетической модели, такие ситуации в эволюционном плане неперспективны. Последующее изменение условий к худшему повлечет за собой экзогенный кризис, характерным выходом из которого обычно служит простой аттрактор - возврат системы к прежнему состоянию, ее упрощение и сокращение населения. Перспективный же и долгосрочный рост населения обеспечивается развитием технологий и представляет собой социально подкрепленную форму биологической агрессии (см. §§1.1,

  1. 2). В свою очередь, более продуктивные технологии и организации предполагают больший объем информационной модели (интеллекта), что мы далее покажем.

Последующий анализ переломных эпизодов мировой истории даст дополнительные основания утверждать, что выделенные здесь векторы тесно переплетены и сопряжены между собой. Мы также убедимся в том, что практическая мораль составляла стержень векторного развития, и, вместе с тем, именно в ее эволюции наиболее отчетливо обнаруживаются драматические кризисы и скачкообразные изменения. Мишенью, на которую нацелена дальнейшая аргументация, служит предрассудок, закрепленный в массовом сознании первыми авторами Римского клуба, - будто прежде кризисы провоцировались негативными (внешними) причинами и только теперь они впервые вызваны причинами позитивными, успехами научно- технического прогресса. Мы убедимся, что, напротив, рост качества социальной самоорганизации всегда становился ответом на вызовы эволюции, т.е. на кризисы того типа, которые в §1.2 обозначены как эндо-экзогенные.

<< | >>
Источник: Назаретян А. П.. Антропология насилия и культура самоорганизации: Очерки по эволюционно-исторической психологии. Изд. 3-є, стереотипное. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ». — 256 с.. 2012

Еще по теме §3.1. Циклы и векторы истории:

  1. Варианты периодизации истории.
  2. 4.3. Субъектный потенциал технологизации социального
  3. 15.3. ПРОГНОЗ ДЛЯ РОССИИ НА I ПОЛОВИНУ XXI ВЕКА
  4. 2.4. Основные подходы к историческому прогнозированию: нелинейная экстраполяция, основанная на ритмах и циклах истории
  5. 4.2. Сверхдлинные глобальные волны дифференциации — интеграции и их прогностическое значение
  6. 5.3. Прогноз мирового развития в первой половине XXI века, основанный на эволюционных циклах международной экономической и политической системы
  7. 6.1. 36-летние циклы социально-политического развития России: общее описание и особая роль в российской истории
  8. 6.4. Значение 36-летних циклов для прогнозирования развития России в первой половине XXI века
  9. Четырехчастное деление природы и диалектический метод Эриугены
  10. КОСМОС ИСЛАМА
  11. МАРГИНАЛИЙ VII (темпорологический)
  12. §1.1. Понятие агрессии, ее истоки и внешние пределы. «Пирамида агрессии» в экосистеме
  13. §3.1. Циклы и векторы истории
  14. §4.2. Тест на зрелость планетарной цивилизации (Очерк сценария выживания)
  15. 4.9. Витагенные технологии
  16. Элементы взаимосвязи природы и хозяйственной деятельности
  17. § 1. Политическая история IX-XII вв.
  18. §2.Социальная синхронизация как магистральная динамика информационного общества
- Коучинг - Методики преподавания - Андрагогика - Внеучебная деятельность - Военная психология - Воспитательный процесс - Деловое общение - Детский аутизм - Детско-родительские отношения - Дошкольная педагогика - Зоопсихология - История психологии - Клиническая психология - Коррекционная педагогика - Логопедия - Медиапсихология‎ - Методология современного образовательного процесса - Начальное образование - Нейро-лингвистическое программирование (НЛП) - Образование, воспитание и развитие детей - Олигофренопедагогика - Олигофренопсихология - Организационное поведение - Основы исследовательской деятельности - Основы педагогики - Основы педагогического мастерства - Основы психологии - Парапсихология - Педагогика - Педагогика высшей школы - Педагогическая психология - Политическая психология‎ - Практическая психология - Пренатальная и перинатальная педагогика - Психологическая диагностика - Психологическая коррекция - Психологические тренинги - Психологическое исследование личности - Психологическое консультирование - Психология влияния и манипулирования - Психология девиантного поведения - Психология общения - Психология труда - Психотерапия - Работа с родителями - Самосовершенствование - Системы образования - Современные образовательные технологии - Социальная психология - Социальная работа - Специальная педагогика - Специальная психология - Сравнительная педагогика - Теория и методика профессионального образования - Технология социальной работы - Трансперсональная психология - Философия образования - Экологическая психология - Экстремальная психология - Этническая психология -