<<
>>

Комментарии

Поначалу этот текст — «Монолингвизм другого» — был более коротким устным выступлением Деррида на международной двуязычной конференции под заглавием: «Отзвуки из другого пространства» (Echoes from Elsewhere / Renvois d’ailleurs).

Конференция была организована Э. Глиссаном и Д. Уиллсом 23-25 апреля 1992 года в Baton Rouge (штат Луизиана, США); на ней судьба франкофонии за пределами Франции рассматривалась на самом разном материале — языковом, литературном, культурном, политическом. Текст перекликается с тематикой и проблематикой ряда семинаров Деррида в Высшей школе социальных исследований, а также за рубежом в первой половине 1990-х годов (это прежде всего темы гостеприимства, свидетельства, признания и др.). Стиль главок в этой книге разный: рассказ от первого лица перекликается с повествованием от третьего лица и с вкраплениями диалога с неизвестным собеседником: иногда кажется, что это реальное лицо (прежде всего Абделькибир Хатиби, марокканский писатель и литературный критик, много размышлявший над проблемами билингвизма, участник той же конференции), иногда — что это скорее вымышленный персонаж или, быть может, внутренний голос самого автора. В приводимой здесь седьмой главе тоже есть следы этого разговора с невидимым собеседником.

Это — текст, герой которого — родной язык: во французском языке это звучит как «материнский язык» (langue maternelle). Кстати, если бы этот текст писался не на французском, а на русском языке, который делает акцент на «родном языке», то весь слой образности в рассуждениях о языке должен был бы сдвинуться с «матери» на «родину» и связанные с этим ассоциации — родной, род и др. В книге немало рассуждений о билингвизме, о соотношении между «родным» и «культурным», «родным» и «государственным» языками; в данной главе к тому же ставится вопрос о судьбе древнееврейского языка в прошлом и в современности (впрочем, речь не идет о том более современном периоде, когда иврит реально стал языком одновременно и родным, и государственным).

Главные вопросы: «Кто, по истине, обладает языком и кем владеет язык?», «И что это за бытие “у себя”, в языке, к которому мы бесконечно пытаемся вернуться?»[573] Для меня все эти вопросы, заданные Деррида и его героем, были одним из стимулов к тому, чтобы искать экзистенциальный нерв мысли Деррида в его отношении к языку, а также изучать строение и дйнамику его философского языка.

Данная глава — синопсис проблематик и одновременно экспозиция разных форм и приемов философского языка Деррида. В ней упоминаются разные темы, даже «новый интернационал», но успевает раскрыться лишь то, что более или менее явно связано с языком: это вопрос о многоязычии современного мира, о переводе и непереводимости, о возможности языкового выражения уникального опыта и др. Среди приемов, используемых Деррида, — рассказ в рассказе и сноска в сноске. Так, рассказ в рассказе — это огромная постраничная сноска о примерах отношения к родному языку, разрастающаяся в отдельный текст, развертывающийся параллельно с основным, «личным» повествованием. А сноска в сноске — это рассказ о письме Шолема Розенцвейгу, который становится самостоятельным эпизодом внутри этой огромной сноски. Словом, Деррида, как и всегда, экспериментирует с формами. Разные пласты текста сталкиваются, персонажи, казалось бы, пронумерованные и расставленные по своим местам (Ро- зенцвейг, Арендт, Левинас и др.), догоняют друг друга, обмениваются темами и мотивами, а из их переклички сплетается ковер повествования. На уровне синтаксиса этому соответствуют постоянные перебивы: рубленые фрагменты фраз сменяются длинными, кажется, нескончаемыми предложениями. По ходу действия изобретаются новые слова. Нередко они состоят из подвижных и заменимых частей, например: «единственность-единичность-не- заместимость матери» или «герой-мученик-первопроходец-зако- нодатель-пария»; в первом случае эти составные части семантически поддерживают друг друга, а во втором — взаимно исключают друга, хотя и содержатся «под одной крышей».

Сложности перевода данного текста связаны и со стилистическими перебоями, которые мне хотелось передать, и со смысловой неопределенностью ряда фрагментов.

Так, в последней фразе основного текста («Историческая и уникальная, можно сказать, идиоматическая, ситуация детерминирует ее и одновременно превращает ее в феномен (la phemomenalise), соотнося с самой собой») можно бесконечно сомневаться насчет того, чему соответствует это «ее», идет ли речь об истине или же о необходимости. Сохраняя эту неопределенность в переводе, я предоставляю читателю право на собственную интерпретацию. Кроме того, в тексте идет постоянная перекличка слов: например, игра на двусмысленности глагола «arriver», который может значить и «случаться», и «прибывать», становится своего рода постоянной метафорой отношения героя к языку. В любом случае читатель видит, что он попадает в такое поле смыслов, которое предполагает предельную эрудицию, но не дает средств расшифровки, так что он постоянно должен быть готов к восполнению лакун, которых иначе ему никто не разъяснит. При этом автор постоянно движется в ассоциативном потоке, где одни и те же фрагменты и мотивы могут иметь разное значение. Возникает вопрос: каковы функции этих мотивов в тексте, который не является ни музыкальным, ни литературным, ни литературоведческим? И этот вопрос остается открытым.

Главное в данном тексте, как уже было сказано, — это сопряжение личной языковой судьбы героя/автора в верхнем поле текста и параллельное прослеживание других языковых судеб в постраничном примечании, разрастающемся в отдельный текст. Местами эти два текста — верхний и нижний — иллюстрируют, а подчас и замещают друг друга. Фактически Деррида здесь одновременно рассказывает несколько историй: личные воспоминания, элементы исторических реконструкций, попытки построения первичной типологии, т. е. процедуры вполне рациональные, сталкиваются с элементами фан- тазматического письма, где трудно отделить сон и явь (сюда можно отнести, например, все метафоры и ассоциации, связанные с темой героя, побуждающего язык подчиниться его воле). Теме «завоевания языка» из основного текста парадоксальным образом соответствует тема «безумной матери» из текста-сноски.

Этот мотив задается через языковые судьбы других героев, однако он тоже личный: как уже говорилось, в последний период своей жизни мать Деррида не узнавала сына и не помнила его имени, и это было для него тяжелейшим потрясением. Однако в параллельном тексте у этой темы есть свое структурное обоснование: она возникает на пересечении двух мотивов — неоднократно приводимой у Деррида отсылки Руссо к «невосполнимой материнской заботе» и апелляции Ханны Арендт к «незаменимому родному языку», одновременно с ее утверждением о «невозможности безумия в языке».

Контаминация этих мотивов дает импульс для появления новой темы: не получается ли по логике повествования так, что безумная мать — это и есть родной язык? Во всяком случае и мать, и родной язык попадают в поле действия парадоксального: оба они заменимы как незаменимое, переводимы как непереводимое. Сама ситуация безумия возникает тогда, когда один из полюсов этого отношения (абсолютно незаменимого с абсолютно заменимым) разрастается до всеобщего, заполняет весь круг обзора. В том, что касается темы родного языка, абсолютизация полярных тезисов заставляет примысливать к языку «протезы» и прежде всего те упомянутые в заглавии книги «протезы первоначала», которые акцентируют его первозданность. Однако, если к абсолютизации первоначала склонялся Хайдеггер, которому по- своему вторила и Ханна Арендт, такой ход мысли, по Деррида, вовсе не обязателен: тот же Левинас, работавший во французском языке и владевший многими языками, постоянно напоминал нам о том, что именно в языке прежде всего и живет гостеприимство, а также всячески возражал против сакрализации родного языка. Как считает Деррида, языков всегда «больше одного» (этот тезис представлен в восьмой главе моей книги): от того, насколько мы сможем это понять, зависит в наши дни судьба философского языка, который стремится не уйти от реальности, но прикоснуться к ней.

Но вернемся к заглавию книги: откуда берется монолинг- визм? С одной стороны, это понятие одноязычия и единоязычия, казалось бы, адекватно фиксирует наши собственные ощущения — без родного языка нам жизни нет.

С другой стороны, моно- лингвизм — это не изначальная данность, но скорее, считает Деррида, следствие функционирования определенных социальных и политических механизмов, которые стремятся свести разные языки к одному и выстроить тем самым «гегемонию гомогенного». Эти процессы только кажутся естественными, однако представляют собой результат «неестественного процесса политико- фантазматического конструирования»[574]. Тут и вступает — или должна вступать — в действие деконструкция. Она стремится показать нам проблематичность «присвоения», «обитания», «у себя», «самости», «субъекта» — всего того, на чем лежит печать метафизики как языка другого, как монолингвизма другого. Деконструк- тивное письмо и есть способ выйти из монолингвизма, изобретая такой язык, который не поддавался бы никаким формам присвоения, перс-присвоения и нормирования. Конечно, придумать что- то абсолютно новое невозможно, но и без такой «радикальной импровизации» тоже не обойтись, а потому в философский язык Деррида вторгаются апории, которые подчас делают его письмо неудобочитаемым, непереводимым. Но это не последнее слово Деррида. Параллельно возникает и другой важный вопрос: могут ли личный пример и личный опыт, их «экземплярность», свидетельствовать об общем и универсальном? Что происходит, когда кто-то описывает единичную ситуацию в терминах, выходящих за рамки этой ситуации и принимающих «структуральное, универсальное, трансцендентальное или онтологическое» значение?[575]

Можно ли сказать, что это — разные логики? И если так, то как они соотносятся между собой? Как их изучать, где искать ключ к пониманию? В частности, моменты опыта, зафиксированные здесь в качестве апорий, нам приходится сохранить, чтобы дальше жить с ними и продумывать их.

Вряд ли эта публикация седьмой главы «Монолингвизма другого» утешит читателя достигнутой ясностью. Однако она, надеюсь, порадует его композиционной уместностью, составляя звено в общем кольцевом построении, но не закрывая многих важных вопросов, поставленных в этой книге.

<< | >>
Источник: Автономова Н. С.. Философский язык Жака Деррида / Н. С. Автономова. — М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),2011. - 510 с. — (Российские Пропилеи).. 2011

Еще по теме Комментарии:

  1. Комментарий 1.1.
  2. Комментарий 1.1.
  3. 3. Греческие комментарии и комментаторы Аристотеля
  4. Т. Ю. БОРОДАЙ СИМПЛИКИЙ И ЕГО КОММЕНТАРИЙ
  5. М. С. ПЕТРОВА ПРИРОДА МИРА В КОММЕНТАРИИ НА «СОН СЦИПИОНА» МАКРОБИЯ
  6. КОММЕНТАРИИ
  7. КОММЕНТАРИИ
  8. КОММЕНТАРИЙ ИЗБРАННЫХ МЕСТ КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ОБ АДМИНИСТРАТИВНЫХ ПРАВОНАРУШЕНИЯХ
  9. КОММЕНТАРИЙ
  10. Комментарий