<<
>>

§ 1. Несколько слов о «Грамматологии»

Грамматология — знание о письме, предмете, которого нет: есть конкретные знания о разных видах письменности, но нет знаний о письме в абстрактном и философском смысле слова. Предлог «о» (французское «de» еще менее определенное — нечто из области грамматологии) выражает суть подхода: предмет (тем более отсутствующий) не берется прямо, мы блуждаем «вокруг да около», обходим с разных сторон то место, где он должен (был бы) или мог бы, по нашему мнению, находиться.

В книге высказывается парадоксальный тезис: письмо возникло раньше речи, раньше языка. На этих страницах мы постараемся прояснить смысл этого парадокса.

Конечно, были свои причины, по которым письмо стало главным героем толстой книги. Их много и они разные. Одна из близких причин связана с тем, о чем сейчас много говорят: это разрастание, разбухание слоя посредников, а также умножение форм деятельности, порождаемых затрудненной коммуникацией в обществе. Приходится вводить много промежуточных звеньев, чтобы люди могли понять друг друга. Это стало заметно и в обыденной жизни, и в познании. Казалось, не осталось ничего прямо и непосредственно данного, наличного, несомненного. Где только не искали новые опоры: в очевидностях обыденного человеческого существования, в механизмах бессознательной психики, в мельчайших фактах познания, в самой жизненной стихии. Одним казалось важным целиком очистить сознание с тем, чтобы увидеть механизм его работы в действии, другим, напротив, как можно полнее учесть все наслоения культурной жизни и социальные предпосылки, которые никогда не позволяют надеяться на чистые данные сознания. В результате те основные направления европейской мысли, для которых наука и познание были важными предметами (рационализм с опорой на исходные интуиции и эмпиризм с опорой на чистые научные факты) разочаровались в своих программах и пришли, по сути, к общей теме — к посредникам и предпосылкам познания, без которых ничто «очевидное» и «достоверное» невозможно.

Книга «О грамматологии» (1967) вышла почти одновременно с другими работами Деррида — «Голосом и феноменом» и «Письмом и различием»: из заглавий видно, что все они перекликаются и поясняют друг друга. Книга появилась в ближайшем соседстве с такими знаменитыми произведениями, как «Слова и вещи» Фуко и «Ecrits» Лакана, с «Критикой и истиной» Барта, который еще в 1953 году («Нулевая ступень письма») пользовался категорией письма для выяснения специфики новых подходов в литературоведении и литературной критике. В плеяде структуралистов и постструктуралистов Деррида стоит как человек со своей темой, предметом и подходом. Своей эмпирией стали для него философские и литературные тексты: точнее — этим предметом стало несистемное в философских текстах и те художественные тексты, которые заостряют нашу способность видеть эту несистемность. Своим способом работы с текстами стала для него деконструкция, разборка и сборка западной традиции философского разума. Именно в «О грамматологии» была впервые развернута — и концептуально и эмпирически — та стратегия деконструкции, которая потом оказалась преобладающей в его творчестве.

Таким образом, очевидно, что отношение Деррида к структурализму было очень непростым. На страницах этой книги Деррида жестко трактует Соссюра и Леви-Стросса, показывая неувязки и противоречия их концепций и даже упрекая их (что случается у него крайне редко) в «ненаучности», вторгаясь тем самым на «чужую» территорию. И одновременно с этим он видел в структурализме естественный и необходимый жест — критическое беспокойство культуры по поводу языка. И потому в рассматриваемой нами книге широко присутствует классический структуралистский материал (от Соссюра до Леви-Стросса), но прочерчиваются также и тенденции, идущие ему наперекор. При этом постструктуралистскость Деррида во многом определялась его феноменологической закваской: его диссертация была посвящена гуссерлевской феноменологии (она была опубликована только в 1990 году), а ранние замыслы предполагали исследование литературы как идеального объекта.

Тем самым в Деррида сложилось свое проблемное напряжение — структуралистское внимание к языку спорило в нем с феноменологическим призывом к обнаружению доязыковых интуиций как основы строгого знания: в данном случае его внимание к языку было чрезмерным для феноменолога, а способ анализа — слишком «ненаучным» для структуралиста. Но в его творчестве были и другие влияния: Ницше и Хайдеггер, Фрейд и Левинас, толкование священных еврейских книг и авангардистская литература — все это так или иначе участвовало в образовании проекта деконструкции.

«О Грамматологии» — книга стилистически неоднородная: в ней есть элементы эссеистического, источниковедческого, традиционно философского, комментаторского, игрового стиля, и эта гетерогенность как черта стиля сохраняется у Деррида и в дальнейшем. Правда, на фоне некоторых будущих экспериментальнолитературных работ ее нередко приводили в пример как чуть ли не академическую работу по стилю и приемам изложения. В этой работе можно видеть элементы психоаналитического комментария (в нем есть общие психоаналитические темы — сон, желание, вытеснение и даже сублимация), структуралистские (язык) и постструктуралистские (до-язык и вне-язык) темы и средства. Семантически — исходный парадокс (письмо до языка) поддерживается целым рядом других парадоксов. Синтаксически — много крайностей. Есть фразы длиной по две с половиной страницы без абзацев, а есть — с рваным синтаксисом: фраза буксует, не хочет выстраиваться, и ее приходится заново начать, чтобы как-то продолжить. Любое слово в принципе может приобрести статус понятия и одновременно — ритмически повторяющегося лейтмотива. В тексте много цитат и цитатных перекличек.

Важен в нем и принцип осторожности, он сохраняется на протяжении всего его творчества: он обычен у французских авторов, но в данном случае мощно усилен. Оговорки типа «так называемый» могут относиться к чему угодно — от вполне осязаемых вещей до абстрактных понятий (вроде «так называемый XVIII век»). Это, конечно, связано с подкопом под установившиеся смыслы и под привычные предпосылки этих смыслов.

Иногда, переводя, хотелось сокращать эти «так называемое™» («своего рода структурализм», «некоторого рода феноменология»). Отметим сразу же неизбежно ослабляемый в русском переводе оттенок сослагательности, активно используемый в описаниях экспериментальных предметов (у Руссо — «почти язык», «почти общество»). В тексте огромное количество субъективирующих опыт оговорок типа «как нам кажется». Большое количество слов в кавычках: это значит, что все слова чужие и значат не то, что в словаре, а что именно — неизвестно.

Сам Деррида признавался, что ему очень не хочется, чтобы его описывали «как объект». Поэтому сам он никогда не давал разрешения на какое бы то ни было описание собственной концепции в констатативной форме и в третьем лице единственного числа (типа «S есть Р»). Каждое слово, термин, понятие он обставлял бесконечными оговорками запретительного свойства: это не понятие, не термин, не метод, не операция, не акт...

Применительно к каждому слову-понятию Деррида фактически строит запрещение его абстрактного использования: так, скажет он нам, метафизики «как таковой», философии «как таковой» или, скажем, деконструкции «как таковой» не бывает (по-французски это как бы запрет на употребление определенного артикля, т. е. во всех трех упомянутых случаях — артикля «1а») Должны ли мы понимать все это буквально и верить всему сказанному на слово? Например, если Деррида где-то сказал, что он снял оппозицию «логического» и «риторического» (или метафорического), можно ли считать такое утверждение само собой разумеющимся и даже не задавать себе вопроса о том, как это вообще возможно или что стало бы с философией, если бы это действительно было возможно. Несмотря на все вышеприведенные отрицания, мы все же полагаем, что у Деррида есть понятия, которые совершают свою понятийную (а не только акробатическую или танцевальную, вслед за Ницше) работу — ничуть не хуже, чем другие философские и нефилософские понятия. Далее, он подчеркивает особый статус тех концептуальных единиц, которые он использует для развертывания своей мысли.

Словарь Деррида весьма обширен: это различие, различАние, след, письмо, архе- письмо, разбивка, перечеркнутость (это понятие находится в некотором особом положении среди других: Деррида пользуется им тогда, когда он вынужден вводить какой-либо термин традиционной метафизики, подчеркивая одновременно его ввод и его «подвешивание»), текст, графика, грамма, про-грамма, грамматология, означающее, означающее означающего и многое другое.

Мощно вступив на французскую философскую сцену в 1967 году с тремя сильными работами, Деррида сводит воедино ряд опорных положений структурализма и одновременно выступает как его критик, опирающийся на философские традиции Гуссерля, Хайдеггера, Ницше, на эксперименты в литературе и искусстве. Сложность и парадоксальность концепции Деррида заключается в том, что она, как уже отмечалось, замыслена как преодоление западноевропейской метафизики. Но поскольку Деррида фактически отождествляет с метафизической всю европейскую культурную традицию, то он оказывается бессилен выйти за рамки ее языка и ее принципов. Один из связанных с этим парадоксов заключается в том, что те его собственные понятия, которые на методологическом уровне исследования должны были бы пред- ставлять собой понятия-объекты, обладают у него непреодолимо амбивалентным статусом: они вынуждены самоуничтожаться и самостираться в решающий момент, чтобы не гипостазироваться и не приобрести метафизический статус. Конструируемая ранним Деррида дисциплина «грамматология» должна, по мысли исследователя, выявить такие первоначальные основания мысли, по отношению к которым все другие внутриметафизические разграничения окажутся вторичными, производными, а следовательно, не абсолютными и не универсальными. Таким образом, сложность изложения его концепции, которая и сама по себе описана весьма сложным языком, заключается в том, чтобы соотнести обе позиции — и критикуемую автором, и предлагаемую им взамен.

Материалом, на котором Деррида стремится помыслить децентрированность структуры, выступает вся история культуры.

Она прочитывается методом «симптомного прочтения», т. е. посредством выявления пустот, пробелов, умолчаний о проблематике письма или же чисто негативных его характеристик, свидетельствующих для Деррида об умалчиваниях о значимом. Письмо скрыто из поля зрения истории культуры в самые различные ее периоды: об этом свидетельствуют диалоги Платона, где живой логос уподобляется родному сыну, а мертворожденное письмо — безродному и отверженному ублюдку; об этом говорит апология природного, естественного, живого голоса у Руссо, который отвергает письмо как опасное восполнение природы, или же взгляды Соссюра, для которого письмо было не столько самостоятельной знаковой системой (хотя формально он и признавал се независимость), сколько образом, репрезентацией звуковой системы языка (это противоречило его тезису о произвольности знаковых систем, не допускающей, стало быть, отношения репрезентации между ними). В результате Деррида приходит к выводу о «значимом» отсутствии проблематики письма или чисто негативной ее трактовке на протяжении всей истории культуры.

В число метафизиков и тем самым логоцентриков попадают у Деррида не только Платон или Руссо, но также и современные философы, которые, пожалуй, наиболее явно претендовали на освобождение от метафизических предрассудков — Ницше, Фрейд, Гуссерль, Хайдеггер. В концепциях этих мыслителей он видит наиболее радикальные попытки помыслить децентрирован- ную структурность структуры. Так, у Ницше понятия бытия и истины заменены понятиями игры, интерпретации, знака. У Фрейда понятия сознания, самотождественности присутствия растворяются в анализе безличных механизмов бессознательного, уподобляемого им самим «работе» иероглифического письма. Однако при этом ни Ницше, ни Хайдеггер, ни Гуссерль, ни Фрейд не были до конца последовательны в своем отношении к метафизике — в этом Деррида видит характерную черту современной эпохи, которая осознала подорванность, сдвинутость своих мыслительных устоев, но пока еще не смогла найти радикального выхода. Так, у Хайдеггера критика метафизики сочетается с постановкой самого вопроса о бытии, а тем самым о логосе и смысле. Подобно этому у Гуссерля (который, пожалуй, более, чем какой-либо другой современный философ, повлиял на формирование концепции Деррида) «феноменологическая критика метафизики есть лишь внутренний момент утверждения метафизики»[99], поскольку Гуссерль, наряду с утверждением трансцендентального смысла различия, со всей развитой им проблематикой определения пространственновременных параметров мыслительного действия, мыслительного жеста все же отдает привилегированное место в своей системе знаку-выражению, а не знаку-указателю, хотя именно последнее понятие, по мнению Деррида, более способствовало бы концеп- туалиации работы чистого различения.

Логоцентризм — вот имя, которое дает этой картине присутствий и отсутствий, умолчаний и обнаружений Деррида. «Логоцентризм — замыкание мышления на себя самого как на порядок присутствия перед самим собою, апелляция к разуму как к инстанции закона, удерживаемой вне игры, свободной от дисперсии, над которой она властвует»[100]. Внутри этой логоцентрической системы западноевропейской метафизики логос и голос непосредственно едины, дыхание голоса есть то, что непосредственно присутствует в душе, богоданный закон и порядок. Запись голоса — письмо — в таком случае не может быть ничем иным, кроме как грехопадением, т. е. извращением отношений между телесным и духовным, между душой и телом, вторжением внешнего во внутреннее, низвержением духовности в телесность.

Для рассмотрения вопроса о том, что же позволяет философии, которая остается в каждый момент продуктом развития данного конкретного общества, достигать измерения всеобщности и универсальности историко-культурного процесса, Деррида обращается к философской поддержке Гуссерля, которому, как уже говорилось, Деррида обязан многими чертами своей концепции. На рубеже веков Гуссерль, подчеркивает Деррида, почувствовал в современной ему ситуации симптомы кризиса абсолютных трансцендентальных предпосылок и поднял проблематику историкокультурной опосредованное™ научного знания. Именно Гуссерль, как полагает Деррида, впервые поставил вопрос о «структурных», «исторических» или «материальных» априори, предполагающих исследование донаучного мира культуры, вскрытие тех напластований, тех предпосылок, которые могут объяснить конкретноисторическую обоснованность различных структур мировосприятия, но требуют далее обращения к истории как таковой, в которой только и можно вскрыть измерение всеобщности. Следуя в этом за Гуссерлем, Деррида стремится объяснить особую роль философии в познании противоречивостью ее природы: с одной стороны, философия, как и любое другое социально-культурное образование, погружена внутрь исторической целостности культуры на том или ином ее синхронном срезе; с другой стороны, философия отличается от любого другого порождения культуры, и в том числе от науки, тем, что она является «установкой на высказывание гиперболического» (vouloir-dire 1'hyperbole), что она — граничащее с безумием напряжение рациональности, всеобщности. Таким образом, можно было бы продолжить мысль Деррида: если одной своей составляющей философия включена внутрь замкнутых культурных эпистем, то ее гиперболизирующее усилие самопревзойдения (столь же парадоксальное, как и поднятие себя за волосы) позволяет ей оторваться от своей историчности, укорененность в которой грозила бы ей релятивизмом, и выйти в измерение собственно истории, уловить тот всеобщий горизонт, в котором можно увидеть взаимопереходы между тем, что представляется полностью отъединенным. «Выход за пределы философии, — замечает Деррида скептически, — помыслить гораздо труднее, нежели думают те, которым кажется, будто они уже давно, с бесцеремонной легкостью это осуществили...»[101]

Это гиперболизированное усилие философии, превосходящей свои собственные конкретно-исторические определения, не является иррационалистическим порывом, но является действием разума — действием собственно философским: «Непревзойденное царственное величие порядка разума — то, что делает его не порядком или структурой фактов, не исторически детерминированной структурой или структурой среди многих других возможных, заключается в том, что нельзя воззвать к тому, что ему противоречит, не взывая к нему самому, нельзя протестовать против него иначе, как внутри него самого; он позволяет нам прибегать к помощи маневров и стратегий лишь внутри своего собственного поля. Отсюда и получается, что всякий исторически детерминированный разум должен появиться перед судом разума как такового»[102].

Весьма показательно, что в своей оценке структурализма Деррида далеко не однозначен. Сделает ошибку, полагает Деррида, тот будущий историк идей, который станет анализировать структурализм как объект среди других объектов, увидев в нем лишь преходящую моду или «симптом кризиса», но забудет о его главном историко-культурном смысле, о том, что структурализм — это прежде всего «переворот в способе задавать вопросы любому объекту» и особенно объектам исторической социальной природы, о том, что это мощное движение — «беспокойство о языке, которое не может быть ничем иным, кроме как беспокойством языка и внутри самого себя»[103]. Итак, Деррида критикует структурализм как одно из самых отчетливых проявлений фоно-лого-центризма и вместе с тем воздает должное «другому» структурализму, который выступает как самокритика, как исследование собственных границ и пределов, собственных возможностей и предпосылок.

В этой главе (в основном — на материале «Грамматологии») я попробую исследовать концептуальный язык Деррида, применяя различные стратегии. Я начну (параграф второй) с аналитического пересказа содержания книги, далее (параграф третий) попытаюсь, вопреки всем запретам, дать интерпретацию основных слово- понятий[104] — так сказать, in abstracto (при этом я начну с понятий деконструируемого ряда, с «метафизических» понятий, а потом перейду к деконструирующим), а в четвертом параграфе представлю эти слово-понятия в основных контекстах их использования, так сказать, in concreto (и здесь порядок рассмотрения будет прямо противоположным: я начну с понятий деконструирующих — «различие», «след», «письмо»), стараясь проследить некоторые механизмы образования понятий в ткани вербально-концептуальных взаимодействий, в частности в процессе освобождения слов обыденного языка от их контекстуальных привязок.

<< | >>
Источник: Автономова Н. С.. Философский язык Жака Деррида / Н. С. Автономова. — М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),2011. - 510 с. — (Российские Пропилеи).. 2011

Еще по теме § 1. Несколько слов о «Грамматологии»:

  1. Современная Западная философия
  2. «Грамматология» — во Франции и у нас
  3. Стратегии перевода
  4. Представление, репрезентация (representation).
  5. Раки, пиво и...метафизика
  6. Литература 1.
  7. ЛЕКЦИЯ 6 ДЕСТРУКЦИЯ И ДЕКОНСТРУКЦИЯ (М. Хайдеггер и Ж. Деррида об искусстве)
  8. Вместо предисловия: Встречи с Деррида - экзистенциальные контекст
  9. Введение
  10. § 2. Деконструкция как пере-мысль: что, как, для чего?
  11. § 1. Несколько слов о «Грамматологии»
  12. § 3. Интерпретация терминов
  13. § 4. Пути к изобретению философских понятий
  14. § 1. Призраки: наследие и смерть
  15. § 1. Философский язык Деррида: методологические проблемы