<<
>>

§ 2. Семь регистров языковой структуры


В этой моей классификации достаточно условно вычленяется семь основных регистров — это, если угодно, мостки, по которым можно пересекать общее пространство междуязычия. И в самом деле, в области философского языка Деррида сталкиваются, разбегаются, притягиваются и отталкиваются разные языки.
Так, заимствования из латыни предоставляют свои семантические ресурсы — возможности одного из крупнейших мировых языков, на которых основаны современные процессы «миролатинизации». Германизмы, обильно рассыпанные по текстам Деррида, подчеркивают, в частности, свою трудную переводимость или же непереводимость на французский (германизмы внутри французского текста — это «остатки» или, иначе говоря, «призраки» или «фантомы» мечты о полном и безостаточном переводе). Когда сейчас начинают превозносить непереводимое как более важное и более актуальное, чем перевод и переводимость, это кажется мне странным, потому что перевод, переводимость и непереводимость тесно сплетены и образуют общую конфигурацию, которую можно разъединять на части лишь в абстракции. В известном смысле непереводимость есть следствие продвижения вперед перевода: чем больше может сделать перевод, чем дальше он продвигается, тем сильнее мы ощущаем обступающую нас со всех сторон непереводимость. Это похоже на лотмановский пример со «знанием»: чем больше область знания (представим его кругом, нарисованным на доске), тем шире обступающая его со всех сторон область незнания.
Концептуальный словарь Деррида включает несколько языковых страт, причем единицы одного уровня или одной классификационной рубрики вполне могут присутствовать и в других рубриках: между разными разделами нет отношения взаимоисключения.
Это:
  1. классические философские понятия, своеобразно понимаемые у Деррида и подвергаемые деконструкции (бытие, метафизика, сущность, явление и др.);
  2. неклассические философские понятия (событие, след, подпись, письмо, повторность и др.: evenement, indecidabilite, trace, signature, ecriture, iterabilite etc.);
  3. собственные «узнаваемые» понятия Деррида, построенные на основе общезначимых корневых элементов философского языка (грамматология, различие/различАние[467], деконструкция[468], экс-аппроприация и др.: grammatologie, difference/differAnce, deconstruction, ex-appropriation etc.);
  4. слова общенационального языка, в которых заострены особые, важные для Деррида мыслительные функции (диссемина- ция, дар, прощение, гостеприимство и др.: dissemination, don, pardon, hospitalite etc.);
  5. «неразрешимые» понятия и элементы, создающие эффект смыслового рассеяния (pas, entre, contre[469] и др.); нередко тут мы имеем дело с явными или скрытыми омонимами;
  6. составные понятия, являющиеся неологизмами (archi-ecri- ture, circoncision/circonfession, artefactualite, adestination, destiner- rance, hantologie, mediagogie, otobiographie, obsequence, perverfor- matif и др. (о структуре этих словообразований см. далее);
  7. синкатегорематические элементы в их особом употреблении.

Итак, что же мы здесь видим? Есть традиционные понятия,
которые Деррида переосмысливает (метафизика); есть понятия, сдвинутые со своих позиций, но оставшиеся в пределах метафизики (как, например, понятия феноменологии, представляющие явления духовной жизни в модусе наличия/присутствия [presence] предмета для сознания).
Кстати, само понятие presence в его предельном обобщенном значении — как характеристика метафизики у Деррида — также можно считать изобретением Деррида: оно соединяет самые разные способы данности предмета сознанию. Далее мы видим такие неклассические философские понятия или же слова из обыденного языка или какого-то научного жаргона (психоанализа, лингвистики, кибернетики), ставшие философскими понятиями, как «письмо» или «след». Затем идут его собственные программные понятия, внятно прочитываемые и сохраняющие узнаваемые значения корней. После этого, как говорилось, — слова обыденного языка, выполняющие особые мыслительные функции; как правило, они обладают семантически противоречивыми внутренними ресурсами. Далее идут «неразрешимые» слова, которые, строго говоря, не ограничиваются этой рубрикой (в той или иной степени единицы, отнесенные к предыдущей или последующей рубрикам, тоже можно было бы назвать, следуя Деррида, «неразрешимыми»). Завершает классификацию широкий слой сложных слов собственного изготовления (типа «анархивный», «тополитический» или «перверформатичный»), а также группа синкатегорематических средств языка.
Представленная схема имеет целью показать разнообразие типов языковых средств и концептуальных инструментов, используемых в работах Деррида. Среди них есть единицы, обладающие почти универсальным статусом в рамках его концепции (письмо, деконструкция, грамматология), а есть элементы, которые можно было бы отнести к рубрике гапаксов или «единожды сказанного»; есть приемы, концептуально апробированные на большом материале, а есть локально применимые; есть те, что обладают почти стершейся метафорической семантикой, а есть совсем свежие метафоры. Как я уже говорила в начале раздела, дифференцированная оценка всего корпуса понятий Деррида — дело будущего.
В том, что касается терминов первой группы — переосмысляемых им классических философских понятий — Деррида вполне последовательно старается ими не пользоваться, однако глаголом «быть» и связками, указывающими на предикацию, время и наклонение, а тем самым и на определенные формы «присутствия и наличия», он все равно неизбежно пользуется. Другими важными «метафизическими» словами (такими как «сущность», «первоначало» и др.) он также старается не пользоваться, хотя в процессе чтения тех авторов, которые ими пользуются (например, Левинаса или Хайдеггера), он тоже к ним прибегает, хотя и с оговорками. В качестве замены сознательно исключаемым метафизическим понятиям Деррида изобрел собственные способы указания на «самое важное». Среди них такие, например, выражения, как au fond (в глубине) или даже au fond de son fond (в основе основ), не говоря уже про часто употребляемые выражения «по факту» и «по праву» (en fait и en droit). Фактически ему приходится так или иначе постоянно переводить понятия классической философии на свой язык, причем, как неоднократно отмечалось, таким преобразующим переводом является, по его собственному признанию, и вся деконструкция. Если следовать всем дерридианским запретам относительно метафизики и ее логоцентрических понятий, то получится, в духе Витгенштейна, противоречивое указание: о чем нельзя говорить, о том следует писать.
Следующий уровень в нашей схеме — «неклассические» философские понятия — они никакими запретами не отмечены и используются Деррида весьма активно. Некоторые понятия этого уровня «перевзяты» Деррида у других мыслителей (Платон, Фрейд, Гуссерль) или же принадлежат к общему наследию современной западной философии — это «событие», «повторяемость» и др. Именно единицы этого уровня обеспечивают наиболее обширную рабочую лексику в текстах Деррида, хотя, разумеется, все эти понятия включаются в его собственное концептуальное движение. Скажем, слово «событие» становится более частым в последние десятилетия, а понятие «повторение», «повторяемость» работает сразу в нескольких смысловых контекстах — гуссерлиан- ском (в частности, в связи с построением идеальных объектов), и англо-американском (в связи с теорией речевых актов в разных ее версиях) и др.
В самом деле, мало сказать, что Деррида берет традиционные понятия и их переосмысливает, надо показать, как это делается. К счастью, это делается в языковом материале, который нам предъявлен, и потому мы видим хотя бы какую-то часть процесса преобразования — ту, что фиксируется в языке, проходит через язык. Мы можем увидеть некоторые пути перехода от бытового использования слова к его философскому использованию, хотя и не стоит обольщаться мыслью, будто в языке нам все видно. Как размежевываются критикуемые и критикующие, деконструируе- мые и деконструирующие понятия? Особый интерес представляют в этой связи единицы переходного статуса между классической и неклассической позицией в философии, между «логоцентриз- мом» и «деконструкцией». Это, например, «знак» как оператор, равно способный действовать в обоих порядках. Или такая смысловая единица, как «восполнение» (supplement), относящаяся одновременно к двум порядкам, метафизическому и деконструк- тивному, предполагая доращивание изнутри того, что уже есть, или же добавление извне того, чего нет (дополнение или замена). В дерридианском языке понятие «восполнение» может быть названо неразрешимым, однако в различных контекстах его смысл так или иначе конкретизируется.
Что же касается всех дальнейших уровней в представленной схеме дерридианского языка, то все они, так или иначе, свидетельствуют о его изобретательской работе в языке.
В центре нашего внимания неизбежно оказываются «слова- бренды» Деррида, такие как «деконструкция», «дифферАнс» или «архе-письмо». Именно они выполняют связующие функции в его динамичной — и открытой — понятийной структуре. Такими же опознавательными знаками (брендами), только более конкретными, служат такие слова и понятия, как «фармакон», «гимен» или тот же «супплемент», «восполнение»; все они, так или иначе, остаются привязанными к начальным контекстам возникновения — фармакон к Платону, гимен к Малларме, а супплемент к Руссо, что, впрочем, не мешает им быть собственными опознавательными признаками концептуальной структуры Деррида в целом.
Все те единицы концептуального языка Деррида, которые расположены на других названных этажах моей схемы, расчленяются, напомню, на рубрики: неразрешимые слова и понятия, неологизмы, преимущественно лексико-семантические (среди них — по типу организации — я вычленяю цепочки, кентавры и грибницы), и, наконец, синкатегорематические элементы и связки. Наиболее заметны среди всех них, конечно, неологизмы — иногда остроумные, иногда вычурные и, как кажется, нелепые: в любом случае они заставляют остановиться, перечитать слово или фразу и задуматься... Слово «неразрешимый» не имеет в данном случае чисто негативного смысла: нет такого решения, которое не было бы окрашено опытом неразрешимого, и потом, от некоторых излишне активных смысловых тотализаций оно все же уберегает. Почему, например, французское словосочетание «arret de mort» неразрешимо? Потому что оно может быть прочитано и как «прекращение смерти» и как «приговор к смерти»[470]. В этих и подобных случаях количество возможных прочтений не бесконечно, но все же достаточно велико для того, чтобы поколебать чувство естественной уверенности носителя языка. Внимание к возможному подчас ввергает нас в сферу, в которой дефиниции становятся «инфинициями»: т. е. определения, поначалу способные ограничивать, уходят в неопределенность «бесконечности». Наверное, и М. Гаспаров и В. Налимов сказали бы (каждый на своем основании), что «неразрешимость» приведенных выше примеров тем не менее ограничена и что у нас есть основания предпочесть ту или иную трактовку, прочтение данного слова или фразы либо на основании статистических показателей вероятности (Гаспаров, следуя Колмогорову), либо на основании вероятностного распределения (Налимов, следуя Байесу). Иначе говоря, при наличии соответствующей познавательной установки вопрос об определенном и неопределенном, так или иначе, решается через установление относительной определенности. Все дело в разнице установок.
Важную роль в фактуре дерридианского дискурса занимает возведение французских слов и терминов к их латинским (гораздо реже — греческим) прообразам и соответственно показ взаимной связи слов, которую мы обычно не ощущаем как актуальную. Мы не знаем, чего в «плавильном тигле» больше — хаоса из порядка или порядка из хаоса, а Деррида в своей лаборатории — не химик в белом халате, отмеряющий вещества в пробирке, но, скорее, катализатор различного рода преобразований в реализации общечеловеческой языковой способности. Во всяком случае, в области метаксю происходят противонаправленные процессы: с одной стороны, увеличивается смысловая неопределенность, с другой стороны, напротив, увеличивается число доступных актуализации связей, а в целом происходят как процессы хаотизации, так и процессы упорядочения. В языке есть области дискурсивные и области недискурсивные: паузы, интонации, ритм включают в вербальную ткань аффективное и эмоциональное. Большую роль в структуре и функционировании дерридианского философского языка играют фоносемантические процессы: использование близко расположенных слов с аллитерациями или же ассонансами (т. е. повторами согласных или же гласных) порождает подчас не только эстетические, но и определенные семантические эффекты, приводя к взаимодействию слов, не связанных по смыслу. Среди фоносемантических явлений — немало фактов энантиосемии (противоречивой семантики внешне тождественных, омонимичных слов[471]).
Таким образом, язык у Деррида существует различными и подчас неожиданными способами. Значимость языка и языковой проблематики для Деррида безусловна: никакого первичного отношения сознания-голоса к самому себе для него не существует без означающей стихии, без первично данного письма, языка, графии, т. е. без языка в широком смысле слова. Аналогичные акценты на проблематике языка, которая снимает первичность сознания, субъекта, свободы, воли и др., мы находим также у Хайдеггера, Гадамера, Фреге, Витгенштейна и у многих других философов. Однако у Деррида этот акцент реализуется особым образом: он берет тексты философской традиции, но читает их как произведения «письма». Именно внимание к языковой стороне мысли фактически позволяет Деррида выявить в качестве парадоксальных познавательных объектов такие ситуации, как имя и именование, повторение как первоначальное, перевод и оригинал и др.
<< | >>
Источник: Автономова Н. С.. Философский язык Жака Деррида / Н. С. Автономова. — М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),2011. - 510 с. — (Российские Пропилеи).. 2011

Еще по теме § 2. Семь регистров языковой структуры:

  1. АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВИЧ ЧЕРВОНЫЙ. СТРУКТУРА И ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ ДИНАМИКА КАТЕГОРИИ «ЯЗЫКОВОЙ СУБЪЕКТ» (НА МАТЕРИАЛЕ ФРАНЦУЗСКОГО ЯЗЫКА), 2014
  2. ЯЗЫКОВЫЕ ПРОЦЕССЫ, ХАРАКТЕРНЫЕ ДЛЯ ЗАПАДНОСЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ
  3. Количество регистров не более чем счетно.
  4. V. СЕМЬ ТАИНСТВ
  5. 10. Семь видов гордыни:
  6. Тридцать семь факторов просветления
  7. Семь претендентов на золотой гроб
  8. СЕМЬ ГРЕХОВ ПРИ ПРИНЯТИИ РЕШЕНИЯ
  9. Семь аргументов в пользу эффективного использования ресурсов
  10. М. Б. ЩУКИН Семь миров древней Европы и проблема этногенеза славян
  11. ЯЗЫКОВАЯ ЛОГИКА
  12. Языковая личность
  13. СЕМЬ РАЗ ОТМЕРЬТЕ, ОДИН РАЗ НАЙМИТЕ
  14. ГЛАВА IV О ВЛИЯНИИ языков