<<
>>

Заключение


Постараюсь просто определить мое отношение к философу, которому посвящена эта книга. Когда в середине 1990-х я стала переводить «Грамматологию», я приняла для себя тот модус отношения к личности, который Деррида сам проповедует в этой книге.
Он очень хорошо соответствовал тому, что считал необходимым, например, для подлинно научного филологического анализа Михаил Леонович Гаспаров. А именно Деррида полагал, что ему совершенно не обязательно изучать что- то относительно личности Руссо или какого-то другого своего героя: вполне достаточно того, что перед нами лежат их тексты, и мы можем опираться на них как на полноценное свидетельство. При этом Деррида иронически описывает в «Грамматологии» все те подходы, которыми разные исследователи стремились прояснить Руссо в свете объясняющих подходов, выходящих за рамки текста, — психологических, психоаналитических, социологических и других. Подобные описания оказываются либо тавтологическими, либо избыточными, они либо повторяют уже сказанное, либо дают ненужную информацию и в любом случае не могут объяснить то, что говорят нам тексты. Как мы знаем, период создания «Грамматологии» был для Деррида периодом преимущественного доверия текстам, согласно его провокационной формуле, гласящей, что ничего, кроме текста, не существует (или, иначе, что существует лишь текст).
Исходя из этих установок, я работала над переводом «Грамматологии», а потом писала большое предисловие к русскому изданию перевода. Я старалась смотреть на Деррида максимально отстраненно и безлично, так, чтобы ничем не выделиться среди тех потенциальных читателей, которые вовсе его не знали, в глаза не видели; мне казалось, что нельзя отпугивать (или соблазнять) читателя моей привилегией — ситуацией знакомства с автором. Текст получился собранный и суровый. Когда я получила вышедшее издание «Грамматологии» в Париже, я поначалу ужаснулась: зачем я писала так жестко? Но в целом я рада, что смогла при жизни автора высказать то, что я думала по поводу его концепции, в том числе те или иные критические соображения. Однако сейчас я думаю, что кое-что в этом тексте нужно было бы сформулировать иначе — и прежде всего потому, что мне самой сейчас далеко не все так ясно, как казалось лет десять или пятнадцать назад.
Отмечу еще одно: в силу моих, так сказать, «протестантских» принципов я практически никогда в жизни не делала фотографий, так что от праздника в Коллеже, о котором я говорила, и от других встреч с Деррида у меня остались лишь те снимки, которые делали другие люди. Кроме того, я никогда не стремилась брать интервью: это всегда казалось мне медийным занятием, которое требует — путем умелых расспросов — выведать у интервьюируемого то, что ему, быть может, и не хочется рассказывать. Так было и с Деррида, у которого я никогда не брала интервью; мне вспоминается фраза, приведенная его биографом Бенуа Пеетерсом: «Никто никогда не узнает, из какой тайны я пишу, и даже если я скажу, это все равно ничего не изменит». Важнее всего мне было хранить дружеское спокойное взаимное доверие, зато всегда казалось допустимым сколь угодно пристально анализировать те свидетельства, которые остаются в текстах; у меня достаточно доверия к текстам, чтобы считать, что эта работа может быть полезной и интересной не только мне.

Сейчас, работая над книгой, я поняла, что даже малая деталь личного может подчас подсказать очень многое на пути к интерпретации слов, понятий, тех или иных аналитических ходов. Я, кажется, перестала думать, что экзистенциальные параметры непременно мешают объективности описания: в некоторых случаях они даже могут и помогать. Да и сам Деррида, как уже говорилось, в последние десятилетия кое-что изменил в манере своего письма, он стал больше говорить о личном, по-видимому, полагая, что это важно и для понимания его текстов. Получается, в общем, так: когда Деррида был жив, я считала возможным писать о нем нелицеприятно и жестко, совсем не в хвалебной риторике, хотя и знала, что мой текст будут ему читать. Теперь, когда его больше нет, я пишу в другом духе и стиле, потому что мне кажется более важным заново привлечь внимание к этой ключевой фигуре мысли XX века, перешедшей вместе с нами в XXI век. При этом выбранный здесь ракурс — философский язык Деррида — дает мне уникальную возможность не бояться экзистенциального, вводить его по мере необходимости там, где это, кажется, может прояснить главное: показать, как работа дерридианского философского языка парадоксальным образом позволяет нам приближаться к реальности, а не уходить от нее.
Я считаю Деррида самым актуальным современным философом. По одной важной причине. Потому что он самый неуместный, нигде не находит себе опор, а в нынешней ситуации в мире — глобальной и одновременно переходной — это адекватное самоощущение и релевантная позиция. Все современные французские философы, которые в течение последнего полувека чуть ли не специализировались в том, чтобы строить различного рода ниспровержения, все равно где-то и за что-то держались, а Деррида всегда выбирал позицию и ситуацию безосновности и безопорности. Он не считает возможным что-то выбирать в рамках уже прочерченных оппозиций, тех альтернатив и поляризаций (типа европоцентризм и антиевропоцентризм), которые нам настолько привычны, что кажутся само собой разумеющимися. Однако мы бы ошиблись, если увидели бы в этом релятивистскую позицию типа «все сгодится», которая, как правило, прикрывает весьма жесткие решения. В данном случае осознание невозможности дать четкий ответ на те вопросы, которые перед нами встают, не отдаляет нас от реальности с ее нуждами и потребностями, но приближает к ней. Так же и дерридианская философия деконструкции — при соответствующем фокусе ее восприятия — не отдаляет нас от реальности, но приближает к ней, хотя слова «реальность» и «приближение» Деррида при этом не использует, а говорит какие-то другие, подчас сбивающие с толку.
Деррида — единственный из современных философов, чья жизненная ситуация с такой силой экземплифицирует мировую ситуацию. У того же Хайдеггера, несмотря на весь развал устоев, сохраняется уверенность в том, что он прав, у него есть где-то центр тяжести. А у Деррида — все приходит в движение, все разваливается, причем, как у Ницше — сразу во все стороны. Можно сказать: Деррида «не француз» (в одном из личных разговоров он именно так и выразился, но не в формулировке сейчас дело), у «природных» французов ничего подобного получиться не могло. И дело тут, разумеется, не в паспорте и не в каких-то формальных признаках, но в цельности определенной объединяющей самых разных французов ситуации, в которой есть свое ядро, элементы веры в онтологическое единство мира и значимость своего места в мире. А Деррида среди этих определенностей — щепка в море, причем он не пытается зажмуриться и не видеть этого. Но он укреплял себя — своей последовательной и систематичной работой и жил с надеждой, что все это будет востребовано.
Главное для него — каторжный труд, так или иначе озаряемый пафосом выполнения своей задачи — апробировать новые формы бытия философии во всей многомерности ее языковых обнаружений. Для современной современности нет вроде бы ни онтологии, ни каких-либо сущностей. Однако сама деятельность в мире, или деятельность по «освоению» мира, в какой бы форме она ни протекала, не может не отвечать на вопрос: что это есть? — прямо или косвенно. А этот вопрос, между прочим, всегда имеет эпистемологическую составляющую. Ведь это важно: он воспринимал работу как долг (dette и devoir). И нужно, чтобы читатели знали, каким он был работягой — со своим красивым профилем, яркими галстуками и внешностью, как говорят французы, «соблазнителя» (seducteur). За этим стоит абсолютный трудоголик, выходивший на прогулку с клочком бумаги и карандашом, чтобы не потерять того, что может прийти в голову (и не потому что это так уж ценно, а потому что он просто обязан быть архивистом, который ничего не теряет), являвшийся на любую лекцию или даже на прощание с коллегой или другом с написанным текстом, прочтение которого в несколько раз превышало время, предусмотренное на траурную речь, — во всех ситуациях жизни это была работа по-черному, об этом говорят все факты его биографии. Его гигантские выступления на конференциях, которые могли показаться причудой, его зарубежные поездки, в которых, едва оправившись после перелета и бессонной ночи, он был готов и на огромные выступления, и на бесконечные обсуждения, — вся эта личная или экистенциальная онтология свидетельствует о том, что его собственная работа была для него лучшей, притом гиперболической, формой противостояния хаосу, а вовсе не его апологией.
Читатель, наверное, увидел, что я лишь изредка пытаюсь провести через слова всю канву моих отношений с Деррида — взаимных ожиданий, оценок, каких-то взаимных обязательств, каких- то дел. Я не могу, да и не хочу сейчас пытаться рассказывать внятно, какой была для меня личность этого человека. Его опыты во многом выходят из круга моих исследовательских установок, но одновременно я воспринимаю их как то, что невозможно оставить без внимания. Но во всем том, что он делал, был эмоциональный импульс, заряд, аффективная компонента. Он не мог не заряжать других людей своей особой личной онтологией — жизнью человека, который существует на пределе возможного. Он болеет душой за то, что делает, и потому даже его человеческое, слишком человеческое — например, желание признания, приятия, этому не мешает: ведь оно поддерживает безмерно напряженную жизнь. Я пытаюсь здесь поделиться с читателем — чем? Наверное, не программными тезисами: каждый сам прочтет их у Деррида и проинтерпретирует так, как сочтет нужным, в контексте собственного опыта. Я могу поделиться атмосферой доверия и дружбы, которую, несмотря на все человеческие и культурные различия, я сберегла и о которой здесь публично свидетельствую.
В книге, как представляется, мне удалось нащупать экзистенциальный нерв концепции Деррида, который становится ее смысловой нитью и проходит через все его творчество, принимая самые разные формы. Это вопрос о языке, который стал главным вопросом его философии и его жизни. Проект деконструкции есть концептуальная форма экзистенциального переживания, иными средствами для Деррида не разрешимого. Внутри этой программы менялись стадии, этапы и установки. Ранний Деррида-деконструкционист одновременно и более академичен, во всяком случае, в своих работах 1960-х годов, и более резок и категоричен — в формулировках своей программы противоборства с западноевропейской метафизикой. Однако со временем, распространяя деконструкцию на другие области, прежде всего, на этику, он все больше тяготел к положительной, «утверждающей» стороне деконструкции, а в более поздних своих разработках, посвященных, в частности, политико-юридической проблематике, уже трактовал деконструкцию как положительное условие понимания человеческих отношений, поступков, явлений и состояний (это касается, в частности, гостеприимства, справедливости, дара и др.).
Таким образом, вопрос о языке для Деррида это прежде всего вопрос о языке философии — о том, который она проблематизирует и который она строит. Этот вопрос для Деррида стержневой, и он разрабатывает его способом, который не позволяет отождествить его позицию ни с одной другой позицией в философии. Речь не идет об очистке философского языка от смысловых или структурных небрежностей языка обыденного, но скорее о том, что такого очищения достичь невозможно, да и стремиться к этому не нужно, потому что именно эти несовершенства и способствуют изобретению слов, предметов, позиций. Философский язык не освободился раз навсегда от первоначального метафорического переноса вещных называний в область идеальных значений: он продолжает жить — хотя бы какой-то своей частью — затрагивая область языковой метафорики, сферу сдвинутых и «неразрешимых», не сводимых к однозначности значений. Именно поэтому единицы философского языка Деррида — не чистые понятия, но некие поэтико-терминологические единицы. Однако языковые эксперименты Деррида, вопреки видимостям, не замыкают нас в языковой системе, но выводят, как мы уже видели, в область этического, политического, правового, социального, религиозного — всего того, что к языку не сводится, но включает дискурсный слой. Работа с философским языком, если не растворять его в поэтическом, экстатическом, визуальном и театральном, — это поступок. Категории начала XX века тем самым перевернулись. Если когда-то Бахтину было важно учредить смысл поступка на руинах теоретического мышления, то в этом новом веке униженные ценности мысли и разума грозят обрушить весь человеческий мир. Так что теперь, думаю, поступок опять следует вывести из того пространства, где он противопоставлялся мысли.
Мне важно сказать в заключение, что я сознательно оставляю мой текст незавершенным, как и подобает открытой структуре. Я уже слышу упреки: почему в книге нет того и сего, почему не упомянут такой-то текст, почему не разобрано такое-то понятие? Й и сама себя об этом спрашиваю. И отвечаю: так получилось в процессе письма, который имеет свою логику и свою волю — не я одна им управляю. Сейчас, когда в конце книги уже поставлена если не точка, то итоговое многоточие, горы неиспользованных текстов с закладками и комментариями, глядят на меня с немым укором, разложенные на полу по всей комнате, и не дают мне подойти к рабочему столу. Больше того: значительная часть уже написанного текста, посвященного парадоксам дерридианской эпистемологии, в книгу не вошла: она бы ее перегрузила, сломала тот общий контекст, в котором мне хотелось остаться, потребовала бы развития в другой тональности. Но зато, надеюсь, книга осталась открытой структурой, не притязающей исчерпать и закрыть тему, но, напротив, намекающей на какие-то новые возможности, а это для меня — самое главное.
«Меня еще и не начали читать..., — сказал Деррида незадолго до смерти в интервью газете “Монд”, — может потом прочтут, может через месяц забудут — это две равновероятные гипотезы...»
Как бы споря с этой горькой мыслью, облеченной в форму шутки, в Париже сразу вскоре после того, как эти слова были произнесены, появился огромный том работ, написанных исследователями разных стран о Деррида — среди них философы, гуманитарии, художники, поэты (мне тоже довелось в нем участвовать). В США, где Деррида всегда встречал противоречивый, но всегда заинтересованный прием, он безусловно остается одним из самых популярных мыслителей. Собственно и в предшествующие десятилетия книги о Деррида писали скорее по-английски, чем по-французски, и французы сейчас только-только начинают наверстывать тот пробел, который возник в их собственном представлении о современной философии без осмысления вклада Деррида. Основные направления работы современных англоязычных авторов — это изучение концепции Деррида в монографическом сопоставлении с другими крупнейшими фигурами французской мысли (Делёз, Лакан, Рикёр, Сартр)[564], это составление содержательных сборников междисциплинарного типа[565], это монографии, посвященные различным вопросам — обычно с предпочтением этической, политической и, как уже отмечалось, «новой» религиозной проблематики в широком смысле слова[566].
В последние годы можно видеть немало новых тенденций. Стали появляться работы в областях, Деррида прямо не затронутых, — например, в философии науки[567]. Это дает нам новые доводы в пользу более внятного и конструктивного рассмотрения той роли, которую может играть концепция Деррида для современной науки, если отказаться от простоватых и, по-моему, необоснованных обвинений его в «анти-эпистемологизме». В последние годы его жизни наметились возможности некоторого, хотя бы символического сближения позиций между ним и его заклятыми философскими друзьями, такими как Хабермас, отчасти Гадамер, отчасти англо-американские аналитики. Интересно было бы проверить, насколько эти жесты были символическими, а насколько они соответствовали реальным тенденциям хотя бы относительного сближения или взаимодействия позиций по отдельным вопросам.
Много интересного происходит во Франции: Деррида здесь стали интересоваться те, кто раньше такого интереса вообще (или почти) не проявлял: прежде всего это профессиональные историки философии, которые ребром поставили вопрос о том, как радикальная концепция Деррида взаимодействует с традициями европейской философской мысли[568]. Интересные явления наблюдаются в последние годы и в других областях французской философии, которая никогда не отличалась (за исключением группы страсбургских философов) вниманием к мысли Деррида. Вскоре после его кончины в Высшей нормальной школе, где он долго преподавал, состоялся коллоквиум, организованный факультетом философии, лабораторией Национального центра научных исследований, занимающейся гуссерлевскими архивами, и Международным центром изучения современной французской философии; здесь собрались коллеги разных поколений, признанные специалисты в разных философских дисциплинах. Собравшиеся исходили из насущной потребности «начать перечитывать Деррида», заново разбираться в том, чем является Деррида в «традиции философии». В этом стремлении слышится противоречие: разве Деррида не стремился выломиться из традиции, чтобы сказать в философии то, что он считал нужным сказать?
И тем не менее вопрос об отношении к традиции встает применительно к каждому философу, независимо от того, как сам он воспринимал свое творчество. Организаторы коллоквиума, Фредерик Вормс и Марк Крепон, поставили вопрос еще более радикально: они стремятся восстановить то, что можно было бы считать «первой философией» Деррида, сколь бы проблематично ни было в данном случае это выражение применительно к деконструкции, различАнию, письму. Однако все удивительные нововведения, которые несут на себе приметы дерридианского стиля мысли, вместе с тем фиксируют нечто такое, что неотделимо от философской «традиции». Для всех участников коллоквиума «читать книги Деррида» — значит входить в новое, неписанное и неслыханное отношение к этой традиции — «учиться читать» так, как мы «учимся жить». Именно поэтому часть коллоквиума была посвящена отношениям Деррида с Гуссерлем, Хайдеггером, Левинасом, Руссо, Декартом, Марксом и другими. Но наши задачи в деле изучения творчества Деррида по-прежнему впереди: требуется осмыслить всю совокупность его идей, их роль для России, для всего современного мира.
Во всяком случае, перед мировым философским сообществом стоят в связи с Деррида новые задачи. Я убеждена, что изучение философского языка Деррида — в качестве опоры для исследования его мыслительных построений — нужно было бы сделать международным и междисциплинарным предприятием. И тогда исследователи и переводчики разных стран и культур могли бы сопоставлять свои результаты — с тем чтобы дальше продвигаться в изучении одного из самых сложных и самых актуальных мыслителей современности.
На прощании с Деррида его сын Пьер сказал: «Жак не хотел ни ритуалов, ни речей. Он по опыту знает, какое это испытание для друга — говорить слово, остающееся без ответа. Он просит меня поблагодарить вас за то, что вы пришли, благословить вас, он умоляет вас не грустить и думать только о тех многих моментах, которые ему удалось быть вместе с вами. Он говорит:
Улыбайтесь мне, как я бы улыбался вам до самого конца.
Всегда предпочитайте жизнь и непрестанно утверждайте пере- жизнь.
Я люблю вас и улыбаюсь вам, где бы я ни находился»[569].
Человек сильный, гордый (и к тому же — светский, хотя и с мощным чувством значимости запредельного) может позволить себе отказ от любых ритуально-канонических форм прощания. Он просто оставляет нам свои книги в надежде (не будем говорить — безнадежной), что мы не оставим их своим вниманием и посылает нам привет (salut — во всей его латинофранцузской многозначности, где приветствие и спасение слиты воедино). Привет — это, наверное, не только экзистенциальный жест, но и условие возможности гостеприимства. И, как сказал когда-то один замечательный русский философ, Николай Николаевич Трубников, это «зов иного, более просторного и ясного человеческого мира».

<< | >>
Источник: Автономова Н. С.. Философский язык Жака Деррида / Н. С. Автономова. — М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),2011. - 510 с. — (Российские Пропилеи).. 2011

Еще по теме Заключение:

  1. Заключение
  2. Заключение
  3. Заключение
  4. Часть V. Заключение.
  5. Часть IV Заключение
  6. Глава 28. ЗАКЛЮЧЕНИЕ ДОГОВОРА
  7. ЗАКЛЮЧЕНИ
  8. Заключение
  9. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  10. 5.14. Заключение эксперта
  11. Заключение договора поставки
  12. Заключение
  13. Заключение
  14. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  15. Заключение 1
  16. Заключение
  17. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  18. Раздел Н.ЗАКЛЮЧЕНИЕ И ПРЕКРАЩЕНИЕ БРАКА.