<<
>>

2.2. Философская публицистика: предмет, метод и цель

Различные типы публицистики разделяют предмет родственных им сфер научного знания - хотя и изучают его на другом уровне, с другой целью и с помощью иных методов. Социальная публицистика и журналистика, напри­мер, исследуют структуру общества - вместе с социологией[228].

Политические публицисты вместе с политологами направляют внимание на законы, тенден­ции, движущие силы современной политической практики[229]. Предмет эколо­гической журналистики - взаимодействие общества с окружающей средой[230] - близко соотносится с предметом экологии. Педагогическая публицистика интересуется познанием педагогических фактов и явлений[231], что одновре­менно интересует и педагогику.

В связи с этим можно предположить, что философская публицистика об­ращается к предмету философии - основным вопросам бытия и мышления. Конечно, не выходя и за рамки своей предметной области - актуально-про­блемного поля современности, «стянутого» к полюсам политики и социума. Близкий процесс, рассуждая о художественной публицистике, в начале 1980- х годов описал Е. М. Богат:

«Итальянский кинорежиссер Антониони рассказывает, что однажды в маленьком городке увидел, как “фотогеничен” ветер.

Ветер широко обдувал старинную площадь, поднимал пыль, обнимал деревья, ударялся о тысячелетние камни стен... Антониони зашел в бистро, пустынное в этот час, - лишь девушка неподвижно сидела за стойкой, - и стал всматриваться оттуда в ветер, переходя от столика к столику, все время меняя точки зрения и не находя той единственной, с которой ему, как художнику, открылась бы площадь. Потом он подходит к девушке за стойкой, заговари­вает с ней, ощущая все больше в ее односложных ответах, полновесной зрело­сти движений и какой-то особой, глубокой сокровенной неподвижности тела характер и судьбу, настоящее и будущее, и, пока она наливает вино, он, стоя за ее спиной, видит опять площадь, ветер.

И видимое чудесно “открывается”, обретает смысл»[232].

В философской публицистике происходит похожее соединение планов. Из остропроблемного поля современности она «выглядывает» в вечное, вне­временное. Например, рассуждая об очередном предвыборном раскладе, вдруг задумывается, что такое политика вообще, и нужна ли она социуму. Заявляя об опасностях экономического кризиса, объясняет, что мировая хозяйственная система зашла в тупик не из-за ошибок в финансовом управлении, а так как вычеркнула из сферы своего действия человека[233]. Это дает пространство для парадоксально новой постановки вопросов, которую А. М. Пятигорский назы­вал «проблематизацией» - мышлением, делающим изученный, казалось бы, предмет «не рефлексируемым прежним образом»[234].

Конкретная личность с ее проблемами, жизненной историей в таком по­вествовании может присутствовать, а может и нет. Г лавное - слияние обще­ственно-политического и предельного, вечного. Этот «мостик» между сего­дняшним и вечным, частным и общим (впрочем, поскольку мы имеем дело с публицистикой и философией, то, скорее, уместно писать: «общим» и «всеоб-

щим»), современным и вневременным - пожалуй, самое выразительное и до­стойное внимания в философских статьях. Более того, именно процесс выстра­ивания такого моста, в нашем понимании, - и есть философская публицистика как деятельность.

В качестве наглядной иллюстрации разберем корреспонденцию сотруд­ницы «Литературной газеты» А. Троицкой «Коварные компьютеры». Ком­пактная, эта работа зримо демонстрирует многие особенности философской публицистики, поэтому ссылаться на нее придется еще не раз.

Материал посвящен бытовой теме - у москвичей серьезно выросли ком­мунальные платежи. Люди, обратившиеся в расчетные центры, услышали от диспетчеров: «Не виноватые мы! Это все компьютер проклятый». После даль­нейших разысканий выяснилось, что машина «подселила» в каждую квартиру нескольких несуществующих жильцов, которые «потребляли» электричество, воду, газ.

Автор оправдания коммунальщиков не приняла и в их безвинность не поверила: «Потому что машина.. .что в нее заложишь, то и возьмешь»[235].

Троицкая процитировала Н. А. Бердяева, который в 1933 г. писал: «Очень часто в нашу эпоху люди, раненые машинизмом, говорят, что машина калечит человека, что машина во всем виновата. Такое отношение унижает че­ловека, не соответствует его достоинству. /.../. Не машина, а человек виновен в страшной власти машинизма, не машина обездушила человека, а сам человек обездушился». Автор присоединяется к мнению философа: не надо демонизи­ровать технику, компьютер лишь удлиняет руки человека. Но то, что homo sa­piens этими руками сделает, зависит исключительно от него самого, заключает Троицкая.

Журналистка могла бы ограничиться констатацией факта: в Москве про­изошел сбой в расчете квартплаты. Могла бы обвинить местные власти или подчеркнуть: такое случается по всей стране. Могла бы составить пародийный

портрет коммунальщиков или сентиментальную зарисовку о сидящих в оче­реди старушках. Вместо этого Троицкая перешла на принципиально другой уровень размышлений - постаралась разобраться, что есть машина вообще и компьютер в частности, как они меняют антропологические основания чело­века.

Приведенный пример позволяет отчасти ответить и на следующий во­прос: по каким законам возводится мост между публицистическим и философ­скими полями, способна ли публицистика познать философский предмет, и ка­ким образом она это делает.

Корпус современных философско-публицистических текстов приводит к заключению: полного воспроизведения философской методологии ждать не приходится - невелик объем каждого произведения, но высока скорость его написания. Р. Декарту на обоснование и применение своего понимания метода потребовались три попытки и почти десять лет. Г. Г егель разворачивал диа­лектический способ познания на протяжении всей философской жизни - от «Феноменологии духа» до «Лекций по истории философии». Разработанный Э. Г уссерлем феноменологический анализ, примененный к конкретным явле­ниям, порой осуществляется на сотнях страниц докторских диссертаций[236].

Однако неверно говорить и о «методологической неполноценности» публицистики, которая якобы с негодными средствами пытается «покуситься на философские вопросы». Философско-публицистическая методологическая редукция окупается глубоким и вдумчивым применением базовых прин­ципов философского мышления, что не всегда встречается в обычных пуб­лицистических статьях. Например, А. Троицкая мощно использовала оружие индукции, движения от частного к общему. (Г азетная философская публици­стика, кстати, по преимуществу индуктивна). В дискуссии «Литературной га­зеты», проведенной в связи со 100-летием «Вех», не только профессиональные философы, но и журналисты применяли закон единства исторического и тео­ретического - чтобы определить наиболее подходящие типы философствова­ния для современной России, анализировали ее дореволюционное и советское прошлое[237]. Этот же закон применял журналист С. И. Ачильдиев в статье «Ин­теллигенция: место в истории»[238] в журнале «Звезда».

Но и это еще не все. Не будучи способной полностью воспроизвести конкретные методы философии, философская публицистика заимствует их об­щую суть - широкое использование понятийного и категориального фи­лософского аппарата. Мы в целом согласны с профессором А. С. Казенно- вым, призвавшим не воспринимать разграничение между диалектическим, ме­тафизическим, системным и другими методами философского исследования в качестве их абсолютной оппозиции и стремления взаимоисключить друг друга. Построение понятий может рассматриваться в качестве экстракта, вы­жимки философского способа мышления - или метода метода: «Истинный метод, по сути, есть всегда только один: понятийный - как целостность (то­тальность) мыслительной деятельности в строго определенных понятиях»[239].

Знание о предмете философии, действительно, как правило, достигается с помощью предельных вопросов: «Что такое... (совесть, мораль, человек, ма­терия, причинность, пространство, время)?». И ответы на них даются в форме определения предельно абстрактных понятий и категорий[240]: «Совесть - это.», «человек - это.», «пространство - это.», «время - это.».

Вот, как описывает процесс Казеннов: философы «от Платона до Гегеля создали /./ способ такого мышления, когда предмет (процесс) сначала возводится в мысль, в понятие, а затем рассматривается с помощью других понятий как со­ответствующий себе самому и своему понятию. Понятие предмета (процесса) ставится затем в систематическую связь с другими понятиями, выражающими другие свойства предмета или его связи с другими предметами»[241].

Подобной «игрой в предельные понятия» (слово «игра» здесь применено исключительно в фигуральном смысле, так как авторы отдаются указанному занятию с полной самоотдачей и серьезностью) зачастую занимается публи­цистика, будучи философской. Так, писатель и публицист Ю. В. Буйда в пятом номере «Октября» за 2012 г. пытался, исходя из современного российского опыта, определить понятия «свобода» и «воля»[242]. Доктор культурологии, про­фессор МГУ В. С. Елистратов занимался толкованием термина «Интернет», в котором видел «всю информацию о прошлом и настоящем человечества»[243].

Выяснив же, что стоит за словесной оболочкой того или иного понятия, автор изучает законы бытования этого «нечто». Журналист и культуролог К. Г. Фрумкин, например, познает кризис в литературе, разбирая, какие и ка­ким образом она выполняет функции[244]. Историк и философ А. М. Буровский выясняет, почему более развитые общества пытаются навязать стандарты гу­манности менее развитым странам с помощью оружия[245]. Использование фи­лософских понятий соответствующим образом меняет и язык (стиль изложе­ния) публицистики - он терминологизируется, тем самым приближаясь к фи­лософско-академическому стандарту.

Однако вернемся к публикации А. Троицкой. Как уже отмечалось, чтобы достигнуть сути высказывания, автор пользуется неким «подручным сред­ством», в данном примере - высказыванием Н. А. Бердяева. Обращение к со­держанию философских концепций, действительно, часто служит еще одной ступенью, помогающей публицистике подниматься к философскому пред­мету.

В предшествующей главе мы отметили, что разные эпохи сподвигали отечественную публицистику на использование различных «приступок». Для Белинского это был Г. Г егель, отчасти - Л. Фейербах, К. Маркс, для Черны­шевского - материалистическая философия, для «перестроечных» журнали­стов - идеи русского религиозного ренессанса.

Сегодняшняя публицистика часто обращается к концептуальным нара­боткам веховства, что отчасти объясняется большой дискуссией, проведенной «Литературной газетой» к 100-летию «Вех». Идеи сборника или отдельных его авторов используются в 21 из 165 исследованных работ - они, как, правило, являются основанием для конструирования новых («новых-старых») идеалов. Несомненным влиянием среди философских публицистов как газетного, так и журнального профиля, обладает К. Маркс, на чью концепцию авторы ссыла­ются 8 раз. Критикуя современную действительность, публицисты «Литера­турной газеты» нередко опираются на разработки французских постмодерни­стов (Ж. Бодрийяр, Р. Барт, Ж. Деррида). Вместе с тем, философские основа­ния журнальной публицистики более разнообразны. Ее авторы основывают свои построения на взглядах ряда современных западных философов - от Х. Арендт до Г. Дебора, от Р. Бодеи до М. Бланшо.

Значит ли это, что философская публицистика способна только заим­ствовать готовые идеи (один из современных отечественных исследователей вслед за Платоном и Кантом назвал такую позицию «филодоксией» - любовью к чужому мнению[246]), но не порождать их самостоятельно? Отнюдь нет. Неко­торые публицисты творчески взаимодействуют с известными концепциями. Например, в 2012 г. В. И. Рокотов напечатал в «Литературной газете» эссе, где проанализировал разлом советского общества, используя терминологию З. Фрейда («Танатос», «Эрос»). Устоявшиеся понятия, примененные к кон-

кретной социально-исторической действительности, приобрели новое напол­нение. Под «Танатосом» подразумевался социальный пессимизм, охвативший советскую интеллигенцию в 1960-е гг. и выразившийся в фильмах «Июльский дождь», «Короткие встречи», «Три дня Виктора Чернышева», «Долгая счаст­ливая жизнь», «Крылья». По мнению Рокотова, именно «Танатос» привел к развитию диссидентского движения, а затем развалу Советского Союза. «Лю­бое определение бесполезно, если оно не досталось тебе в результате пережи­той трагедии. Когда за спиной - миллионы жертв “времени перемен”, а впе­реди маячит новая катастрофа с последствиями, уже необратимыми, ты име­ешь полное право переосмыслить открытие гения и дать собственное опреде­ление воли к смерти. Ты даже обязан всмотреться в этот феномен, творящий беду»[247], - объяснил свою мотивацию журналист.

Рассмотрев, как функционирует философская публицистика философов и публицистов, возможно вывести общие черты. Г лавной станет двойственная структура предмета, включающего в себя и специфически-философский, и публицистический дискурсы. Далее, философия частично отказывается от своих свойств, обогащаясь целевыми, методологическими, жанровыми, стили­стическими признаками публицистики. В публицистике же происходит обрат­ная мутация - она обретает указанные черты философии. Однако и в первом, и во втором случае очевидно наслоение редуцированных философских харак­теристик на полноценно развитые публицистические. Таким образом, фило­софская публицистика представляет собой своего рода «базис» публицистики, над которым имеется философская «надстройка». Другими словами, философ­ская публицистика адаптирует к решению публицистических задач философ­скую культуру мышления. Под философской культурой понимается способ­ность «ставить и решать философские проблемы», умение усваивать «фило­софские знания», в том числе информацию о содержании различных философ­ских учений и концепций, приобщение к феноменам философской мысли и

философского языка, овладение развитой системой предельных философских понятий и категорий[248].

Это дает возможность более точно сформулировать определение фило­софской публицистики. Философская публицистика - это публицистика, адап­тирующая к решению публицистических задач философскую культуру мыш­ления. Авторы таких текстов ставят и разрешают актуальные социально-поли­тические проблемы с помощью обращения к основным вопросам человече­ского бытия и мышления, обращаются к развитой системе философских кате­горий и понятий, используют в публицистических поисках содержание раз­личных философских концепций.

В это определение с необходимыми коррективами вписываются два яв­ления, предварительно выбранные в качестве философской публицистики в первой главе - («стилистически облегченная», хотя теперь точнее будет ска­зать, - «публицистически заостренная» - философия и публицистика, тянуща­яся к предельным смыслам).

Определение философской публицистики подводит к вопросу об ее предназначении. Действительно, все объекты материальной и духовной куль­туры производятся зачем-то: ложка - чтобы есть, книга - чтобы читать. Пуб­лицистика - чтобы решать актуальные общественно-политические проблемы, философия - для поисков истины.

Определенные объяснения предназначения философской публицистики можно найти в трудах московских исследователей журналистики 1970-х гг., которые само наличие публицистики объясняли синкретизмом. На заре исто­рии, в первобытную эпоху, человеческое сознание отличала удивительная це­лостность. Пел ли наш предок, создавал ли наскальные рисунки, обращался ли с молитвами к небу, - но в этой деятельности присутствовали и первые зачатки научного познания, и религиозные чаяния, и необходимость передать практи­ческую жизненную информацию (как нужно охотиться? как ловить рыбу? как ткать полотно?), и преклонение перед красотой природы. Синкретический подход ярче всего воплотился в мифе, который, однако, уже в Древней Г реции подвергся дроблению. Усложнившаяся социально-экономическая и политиче­ская практика привела в действие центробежные силы, расщепив ранее це­лостный мир на отдельные познавательно-мировоззренческие «фреймы», - ре­лигию, философию, науку, искусство. В Новое время к ним добавилась еще одна структура - система оперативного отражения реальности (журналистика, публицистика, арт-критика), необходимая разросшемуся социальному орга­низму, чтобы ориентироваться в собственном пространстве.

В познавательной деятельности человека центробежные тенденции зна­чительны, и растут до сих пор. Только современная лингвистика, если верить системе универсальной десятичной классификации, насчитывает более 100 разделов и подразделов. Как в этой ситуации человеку не потерять человека (представители различных профессий и социальных слоев даже в пределах од­ной страны утрачивают общий язык), обрести целостное понимание мира вза­мен знаний о его фрагменте, изучение которого опосредовано местом житель­ства, социальным статусом, профессиональной деятельностью?

Именно в этой ситуации и востребован синкретизм - правда, уже не в изначальной, а «развитой» форме. Он соединяет лишившиеся взаимосвязи сферы интеллектуальной и творческой деятельности. Именно синкретизму обязана своим существованием публицистика, объединившая научный и эсте­тический взгляд на мир, утверждают Е. П. Прохоров и В. В. Ученова[249].

Рис. 1.

Философия, публицистика и их связи с другими обла­стями человеческой деятельности

Философская публицистика своим существованием также обязана син­кретизму. Действительно, маловероятно, что рядовой читатель с карандашом в руке начнет читать Канта и Платона. Но и сказать, что такого рода информа­ция ему не нужна, вряд ли допустимо, - по известному выражению Цицерона, философия является необходимой каждому «медициной души». Философская публицистика присоединяет к своей научной и эстетической основе философ­скую культуру, чтобы гармонизировать мировоззрение читателей, формиро­вать у аудитории целостное понимание действительности, ставить предельные вопросы в связи с ежедневной общественно-политической практикой, созда­вать ключи для их решения. Наблюдая за жизнью современников, она находит подчас незаметные, но опасные раскалывающие ее трещины, анализирует и объясняет причины их возникновения, расставляет «сигнальные маячки», предполагает, как выбраться из неудобной ситуации, конструирует образы бу­дущего - вероятного и желаемого. Другими словами, выполняет набор функ­ций (гносеологическую, мировоззренческую и пр.), в общем, свойственных и обычной публицистике, но решающихся в философском ключе.

Такие выступления нужны не только аудитории, но и публицистам. Чтобы перепроверить свои мировоззренческие ориентиры, найти новые ме­тоды работы с неизведанными темами и проблемами. В равной степени фило­софская публицистика необходима и философам, чтобы сверить научные взгляды с живой общественно-политической действительностью, поделиться с публикой накопившимся грузом идей, подискутировать с коллегами. Требу­ется она и писателям, восходящим на философско-публицистическую три­буну, чтобы облечь собственные представления о мире не только в образную, но и в понятийную ткань, вовлечься в конкретную социально-политическую практику.

Попробуем формализовать сказанное, определив цель философской публицистики. Понятно, что она не может чрезвычайно отличаться от цели публицистики, так как философская публицистика - лишь один из ее типов, частных случаев. И если целью публицистики мы считаем «разрешение акту­альных общественно-политических проблем путем внедрения в общественное мнение соответствующих идеалов», то обращение к философской культуре добавляет в эту цепочку новое слово - «истина». В философской публици­стике сопрягаются истина и идеал. Идеалы поверяются и обосновываются истиной, истина порождает и подкрепляет собой новые и старые идеалы.

Публицист не только «достает» из сферы мировоззрения «готовый» идеал и предлагает его публике, но и определяет, насколько он соответствует истинному положению вещей. Философ же не просто высказывает свое пони­мание истинного, но направляет это знание на наиболее актуальные проблемы и вопросы общественно-политической практики, формируя соответствующие идеалы. Проблема идеалов, конечно же, разрешается и в научной филосо­фии[250], однако философам, в любом случае, часто приходится становиться «моралистичными» и «публицистичными»[251], чтобы донести полученное зна­ние до читателей.

Теория синкретизма наталкивает на еще одну мысль, которая поможет определить философскую публицистику «от противного». Понятно, что она - не единственный «кентавр»[252], порожденный потребностью связать разные по­знавательные и мировоззренческие грани человеческой деятельности. Сокра­товско-платоновский (направленный на соединение с публичностью) и ари­стотелевский (обозначающий союз с наукой) векторы, как было отмечено, - не единственные направления ее развития. Философия нередко связана с ис­кусством, и выражением этого становятся литературные произведения - ро­маны (А. Камю, Л. Н. Толстой, Ф. М. Достоевский) и эссе. Здесь настало время подробнее разобрать уже встречавшийся в первой главе термин - «эс- сеистика».

Как мы помним, он не имеет однозначного научного и общественного понимания, некоторые из участников проведенного нами экспертного опроса считают его абсолютно равнозначным публицистике, другие, наоборот, отри­цают такой подход. К сегодняшнему дню среди российских исследователей наблюдаются несколько точек зрения на эссеистику. Ее трактуют как совокуп­ность текстов определенного жанра (эссе), включенных в такие виды литера­туры, как:

а) публицистика и журналистика (А. Л. Дмитровский, Л. Е. Кройчик)[253],

б) художественная литература (Н. В. Егорова, К. А. Зацепин, Г. Лу­кач)[254],

г) философская литература (И. П. Магай, О. В. Хлебникова)[255],

д) научная литература (безотносительно конкретных исследований со­шлемся на распространенную практику называть «эссе» небольшие научные и учебные тексты с облегченной стилистикой и содержанием, несущие лич- ностно осмысленные ценности и предпочтения),

е) находящиеся вне определенного вида литературы, на границе между различными видами литературы или создающие новый вид литературы (Л. Г. Кайда, Л. Б. Капустина, М. Н. Эпштейн)[256].

В представлениях об эссеистике тем не менее обнаруживается немало общих черт. Среди них выделяется предельная свобода авторской мысли, его концентрация на выражении собственного «я», критицизм и нонконформизм. Как отмечал М. Н. Эпштейн, эссе - это текст «о» чем-то. «Эссеистическое мышление не имеет заранее установленного метода, но разворачивает свой­ства каждого конкретного предмета в систему понятий о нем. /.../ Эссеиста интересует не как бытийствует язык, или яблоко, или чернильница, а как язык язычествует, яблоко яблокствует, а чернильница чернильствует»[257], - отмечал он.

Связь «я» и предмета, как объективной и идеальной заданности внеш­него мира, вычеркивает из философской эссеистики актуальное социально-по­литическое начало. Данная особенность не позволяет провести абсолютный знак равенства между ней и публицистикой - по крайней мере, в том понима­нии публицистики, с которым мы работаем. Действительно, существует эссе как жанр публицистики - прекрасные его образцы дал, к примеру, Г. Честер- стон. Присутствует жанр эссе и в философской публицистике - такими эссе занят В. И. Рокотов, они составляют солидную часть работ А. К. Секацкого. Однако в российском контексте эссеистика представлена и как тексты, стоя­щие «на границе» философии и литературы. (Заметим, что в творчестве Сека­цкого они также присутствуют и играют не менее важную роль)[258]. Именно такие литературные тексты, базирующиеся на философском предмете и ме­тоде мышления, но лишенные общественно-политической основы, мы будем

называть «философской эссеистикой».

Философская эссеистика отличается от философской публицистики со­четанием планов: эссеистика - это диалог «я» и вечности, личностный, не опо­средованный пластом общественно-политических отношений, взгляд на все­общее[259]. В качестве примера можно разобрать сочинение Д. Миронова, врача, кандидата философских наук, «Эскизы на улетающих листьях», опубликован­ное в первом номере «Невы» за 2009 г.. Оно проходит под рубрикой «Эссе». Автор изучает «пустоту», «войну», «одиночество», «взаимосвязанность вла­сти и греха», но обращает на них внимание как на глобальные закономерности, вычеркивая из своих строк план сегодняшний, сиюминутный, событийно­насыщенный. Так, проблема войны не порождает у Миронова желания разо­браться в конкретных конфликтах наших или минувших дней. «Война - порыв безумства в поисках своего истока. У безумства тоже есть исток - это разум человека. Разум, который зашел в тупик»[260], - пишет автор.

Философская эссеистика возникла благодаря М. Монтеню, но настоя­щий штурм философской культуры совершила во времена Ф. Ницше и В. В. Розанова (имеются в виду розановские «Опавшие листья» и «Уединен­ное», а не газетные фельетоны). В современной России философский эссеизм представлен публикациями Б. Е. Гройса, выступлениями Ф. И. Гиренка в «Ли­тературной газете» и «Завтра», эссеистикой М. Н. Эпштейна, публиковав­шейся в «Звезде» в 2006-2007 гг., эссеистикой русско-немецкого филолога и философа И. П. Смирнова, которая появляется в этом же журнале в последние пять лет.

Вместе с социально-политической направленностью, оперативностью и актуальностью из эссеистики часто вычеркивается и соответствующая пробле- матизация. Например, композитор В. Мартынов в сборнике эссе констатирует «конец времени композиторов». Но не выводит из этого негативных смыслов.

«Некомпозиторская музыка ни в коем случае не может рассматриваться как какая-то примитивная, недоразвитая или “предысторическая” форма компози­торской музыки, ибо некомпозиторская музыка и музыка композиторская со­относятся друг с другом не как фазы некоего единого исторического процесса становления, но как параллельно существующие, несводимые друг к другу об­ласти или типы музыки. Наличие двух типов музыки обусловлено наличием двух типов состояний сознания, или, говоря по-другому, двух типов стратегий ориентации человека в мире»[261], - рассуждает Мартынов.

Другой «родственник» философской публицистики, причем очень близ­кий, заполняет лакуну между публицистикой и наукой. Это публицистика научная. Употребляя эту характеристику, мы вновь имеем в виду не науку как предмет публицистического освещения, а научный способ мышления. Здесь уместно вспомнить термины «социожурналистика» и «социологическая пуб­лицистика», обосновавшиеся в теории СМИ, в том числе, благодаря петер­бургской школе журналистики. Как писал С. Г. Корконосенко, под данным по­нятием подразумевается «свободное владение многообразными навыками со­циального анализа, включая специфические методы конкретной социологии», «уровень квалификации сотрудников СМИ, который характеризуется высокой социологической культурой мышления»[262]. На фактор культуры мышления и социологической культуры в целом указывал и В. А. Сидоров[263]. По мнению Б. Я. Мисонжникова, социологическая публицистика - журналистика, «подня­тая на уровень глубокого теоретического и когнитивного отождествления»[264].

Чтобы точнее провести границу между научной публицистикой (к при­меру, «социологической» - хотя она может быть и экономической, и полито­логической и др.) и философской (например, «социально-философской»), нужно разобраться в разнице между философской и научной культурой мыш­ления. Как отмечал А. Н. Кочергин, она, прежде всего, заключается в уровне осмысляемых понятий - философские категории содержат обобщения более высокого порядка, чем научные[265]. Наука, как правило, экспериментальна, проверяема, оперирует эмпирическими данными, вырабатывая точные методы и методики их осмысления, в философии же мы имеем дело с чистым мышле­нием, которое не поддается эмпирической проверке. Конечно, данные крите­рии отнюдь не исчерпывающи. Например, с категориями «общество», «инди­вид», «личность» могут встретиться как социальная философия, так и социо­логия, с понятием «политика» работают и политологи, и политические фило­софы. Неслучайно даже профессионалы порой испытывают сложности в раз­делении этих областей[266].

Понятно, например, что многие статьи журналиста О. М. Попцова в «Литературной газете» имеют дело с научной доминантой мышления - автор оперирует статистикой, ссылается на данные о бегстве капитала, уровне им­портозамещения, чтобы констатировать неудачу реформ и необходимость смены правящей элиты[267]. Далеко не так проста ситуация с публицистикой вы­дающегося советского философа, логика, писателя А. А. Зиновьева. Учитывая статус автора, почти автоматически напрашивается ее характеристика - «фи­лософская». Однако сам Зиновьев определял свои газетные и журнальные ста­тьи как научную, «социологическую публицистику», то есть «деятельность в сфере социальных исследований, вынужденную прибегать к этой форме в силу обстоятельств»[268]. С такой формулировкой согласился академик, директор Ин­ститута философии РАН А. А. Гусейнов[269]. Интуиции философов в данном во­просе следует доверять. Статьи Зиновьева, при ближайшем рассмотрении, действительно, демонстрируют социологическую, политологическую, исто­рическую основу. Публицист прослеживал закономерности международной политической игры на «шахматной доске» Холодной войны[270], проводил па­раллели между горбачевской и сталинской цивилизациями[271] - то есть иссле­довал развитие общества на относительно небольших исторических дистан­циях и в связи с конкретными действиями властей. Большее философское начало имели футурологический роман Зиновьева «Г лобальный человейник» и некоторые из его интервью.

Научная публицистика может быть также экономической, экологиче­ской, культурной. Порой она обращается к конкретным социальным и гумани­тарным (политическим, историческим, экономическим, психологическим) теориям, чтобы объяснить актуальную общественно-политическую практику. В этом смысле характерны публикации «Русского журнала», посвященные парламентским и президентским выборам 2011-2012 гг. Д. Кралечкин, защи­щая мысль, что голосование в России пора сделать именным, проанализировал всю «логическую матрицу споров» вокруг института тайных выборов - от по­явления «Австралийского бюллетеня» в 1856 г. до статей Ж.-П. Сартра[272]. В. Чалый в статье «Время договариваться» сообщил об исторических и совре­менных разновидностях теории общественного договора, которые могли быть полезными для России. «Представителям нынешнего политического режима, если они хотят восстановить рушащиеся отношения со “средними”, необхо­димо вводить иные правила игры. А на письменных столах и в работах рос­сийских исследователей и практиков политики рядом с Макиавелли, Г оббсом, Шмиттом должны чаще появляться Локк, Кант, Ролз, Бьюкенен, Г отье, Двор­кин и другие теоретики согласия»[273], - советовал автор.

Необходимо, наконец, провести демаркационную линию и между фило­софской публицистикой и публицистикой философа. Действительно, важно понимать, что отнюдь не каждое выступление в газете, по телевидению или по радио специалиста, отмеченного причастностью к философии, становится фи­лософской публицистикой. Философская культура мышления порой уходит на второй план в таких статьях, заменяясь политической и социальной аналити­кой.

Например, общественно-политическим, без философской примеси, зву­чанием отличается статья главного редактора журнала «Философия и обще­ство», доктора философских наук И. А. Г обозова, где он рассуждает о новом порядке присуждения ученых степеней[274]. То же самое можно сказать об от­крытом письме доктора философских наук, главного научного сотрудника Ин­ститута философии РАН В. И. Толстых, где он опасается, что здание этого учреждения будет передано Г осударственному музею изобразительных искус­ств[275]. Публицистикой в «классическом смысле слова»[276] считает многие из своих колонок в «Известиях» А. К. Секацкий. В них он критикует внешнепо­литическую линию Америки, расширение НАТО на Восток, вычисляет геопо­литические последствия победы «нового мышления» М. С. Г орбачева[277]. «С “Известиями” у нас есть некая договоренность, что я изредка пишу какие-то соображения. Это именно публицистика, поскольку там есть жесткая фор­мальная задача, прежде всего, по объему. Нужно определенное количество знаков, и, если ты написал больше, то редактор все безжалостно сокращает»[278], - отмечает мыслитель. К. А. Крылов добавляет, что иногда намеренно снижает философскую сложность своих текстов, чтобы передать «чистую эмоцию»[279].

Переходя к выводам по разделу, отметим, что философская публици­стика - это публицистика, базирующаяся на философской культуре мышле­ния. Чтобы сделать достоянием общественной мысли в целом и разрешить ос­новные социально-политические проблемы современности, она обращается к философской проблематике - основным вопросам бытия и мышления. Фило­софская публицистика, безусловно, не способна полностью воспроизвести ме­тодологию и теорию философского мышления, однако вполне способна ис­пользовать систему философских понятий и категорий, принципы философ­ского мышления и различные философские концепции. В этом отношении фи­лософская публицистика способна создавать целостную картину мира, сопря­гая истину и идеал. Философскую публицистику необходимо отличать от научной публицистики, базирующейся на научной культуре мышления, и фи­лософской эссеистики, представляющей собой гибрид философии и литера­туры.

<< | >>
Источник: КУЗНЕЦОВА Елена Владимировна. Философская публицистика современной России: генезис и потенциал познания. Диссертация, СПбГУ. 2016

Еще по теме 2.2. Философская публицистика: предмет, метод и цель:

  1. Вопрос 1, Предмет, метод и взаимосвязь уголовного права с другими отраслями права
  2. Розділ I ПРЕДМЕТ, МЕТОД ТА ДЖЕРЕЛА ТРУДОВОГО ПРАВА
  3. § 2. Гражданское процессуальное право самостоятельная отрасль российского права. Понятие, предмет, метод регулирования и система гражданского процессуального права
  4. 1. Предмети метод теории государства и права
  5. ТЕМА 19 ПРЕДМЕТ, МЕТОД, СТРУКТУРА І ЗАВДАННЯ ЛОГІКИ (2 год.)
  6. Часть III ПРОБЛЕМЫ ЕДИНСТВА ПРЕДМЕТА, МЕТОДА И ПРОЦЕССА ПРАВОВОГО РЕГУЛИРОВАНИЯ РАЗДЕЛЫ И ГЛАВЫ МОНОГРАФИИ «ПРАВОВОЕ РЕГУЛИРОВАНИЕ: ПРЕДМЕТ, МЕТОД, ПРОЦЕСС»
  7. Часть 4 Политэкономия в XXI веке: предмет, метод, преподавание
  8. 1. Предмет, методы и задачи культурной антропологии
  9. ГЛАВА I. ИСТОРИКО-ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ ИССЛЕДОВАНИЯ ФИЛОСОФСКОЙ ПУБЛИЦИСТИКИ
  10. 1.1. Теория журналистики и философия о философской публицистике: критерии, оценки, концепции
  11. 1.2. Философская публицистика: проблемы самосознания
  12. I. 4. Отечественная философская публицистика XVTTT-XX вв.