<<
>>

I. 4. Отечественная философская публицистика XVTTT-XX вв.

Развитие мировой философии осуществляется в нескольких векторах, сильно разнящихся друг с другом. Специалисты-теоретики выделяют «акаде­мический», «публичный», «художественный» пути: философия может являть себя в трактатах, монографических исследованиях, памфлетах, письмах, рома­нах и стихах[118].

Русская философия часто соединялась с публичным и художественным видами текстов. Она «неразрывно связана с действительной жизнью, поэтому она часто является в виде публицистики, которая берет начало в общем духе времени, со всеми его положительными и отрицательными сторонами»[119], - писал в 1918 г. А. Ф. Лосев. «Поистине вся новейшая русская философия есть детище русской журналистики - столичной и провинциальной. /... / Примеча­тельно, что названия многих направлений русской философии XX в. связаны с соответствующими журналами и альманахами»[120], - отмечал почти столетие спустя А. Ф. Замалеев, указывая в качестве примеров журналы «Москвитя­нин», «Путь», «Новый град».

Такому положению дел способствовал целый ряд факторов. Пожалуй, самым важным из них было позднее, по сравнению с Западной Европой, за­рождение светской философии. Систематическое философское образование началось в России в 1687 г. «в Московском Эллино-греческом училище, /.../ переименованном в 1775 г. в Славяно-греко-латинскую академию»[121], отме­чают В. В. Аржанухин и А. Т. Павлов. Для сравнения, платоновская Академия была основана в IV в. до н. э.

К альянсу с публицистикой академическую философию подталкивали и непростые административные условия в России. Так, министр народного про­свещения П. А. Ширинский-Шихматов в 1850 г. закрыл все философские ка­федры, потому что польза от философии «не доказана, а вред возможен»[122].

Философия искала нетрадиционные, нетипичные формы высказывания, чтобы прийти к соотечественникам.

Публицистика оказалась подходящим сосудом, учитывая, что в отечественной традиции она никогда не ограничивалась ро­лью литературы по публичным вопросам, но обращалась к более глубоким смыслам.

Подробный обзор истории русской философской публицистики не явля­ется целью данной работы. Отметим лишь основные направления, имена, из­дания, формы. В отношении хорошо исследованных явлений ограничимся упоминанием и ссылками, менее известные факты опишем подробнее.

Философская публицистика XVIII - середины XIX века: в поисках куль­турной и национальной идентичности. Теоретически начать изложение можно со «Слова о законе и благодати» митрополита Илариона или «Поучения Вла­димира Мономаха» - в русской духовной литературе исследователи находят как философский, так и публицистический аспекты[123]. Более зрелые образцы философской публицистики связаны с культурой русского Просвещения: в конце XVIII в. в России, с одной стороны, формировалась система периодиче­ской печати, с другой стороны, появился серьезный интерес к европейской светской философии. В этот период публицисты И. А. Крылов, Н. И. Новиков, А. Н. Радищев, Д. И. Фонвизин издавали такие журналы и моножурналы, как «Московское издание», «Почта духов», «Трутень», «Утренний свет». Пафос главных политических сочинений просветителей концентрировался вокруг понятия «человек», желания доказать, что человеческое достоинство не зави­сит от сословных привилегий. Так, А. Н. Радищев писал в анонимно опубли­кованной статье «Беседа о том, что есть сын отечества»: «Часть рода смертных погружена во мрачность варварства, зверства и рабства; но сие ни мало не до­казывает, что человек не рожден с чувствованием, устремляющим его к вели­кому и к совершенствованию себя»[124]. Критика существующего социально-по­литического строя побуждала просветителей задаваться вопросами о соотно­шении понятий «человек» и «гражданин», определять, какими чертами должны обладать истинные граждане[125]. Это, в свою очередь, приводило к по­литико-философским размышлениям об обязанностях государства и сообра­жением о том, как оно должно быть устроено.

Такие мысли были высказаны, например, в «Рассуждении о истребившейся в России совсем форме государ­ственного правления» (более известно как «Завещание Н. И. Панина)» Д. И. Фонвизина и Н. И. Панина, не опубликованном при жизни авторов.

Политико-философские поиски продолжали декабристы, например, Н. М. Муравьев в «Любопытном разговоре» - прокламации для солдат, неле­гально распространявшейся накануне 1825 г. Она имела форму разговорника, близкую к церковному катехизису. Автор отталкивался от философских во­просов о том, «что есть свобода»[126] («жизнь по воле»[127]), и кто или что является ее источником (Бог). Затем читателям разъяснялось что самодержавие - не­угодная Богу власть, которая ограничивает свободу, а поэтому может быть свергнута.

Принципиально важным для русской философской публицистики мо­ментом является 1836 г., когда П. Я. Чаадаев напечатал в журнале «Телескоп» первое «Философическое письмо». Русское светское сознание находилось в фазе становления в эту эпоху, такие формы деятельности как «философия», «публицистика», «политика», «размышления по общественным вопросам» по­чти не дифференцировались. Основные философские и социально-политиче­ские вопросы дискутировались в светских салонах, некоторые сочинения рас­пространялись в списках, но не всегда доходили до печати.

Публикация работы Чаадаева стала крупным событием, бурно обсуж­давшимся в обществе: «Никогда с тех пор, как в России стали писать и читать /... / никакое литературное или учебное событие не производило такого огром­ного влияния и обширного действия, не разносилось с такой скоростью и с таким шумом»[128], - отмечал современник Чаадаева М. И. Жихарев. Как под­черкивают современные философы, «Философические письма» заложили «ме­тодологический каркас»[129] русской философской и общественно-политиче­ской мысли, определили круг вопросов, которыми в течение XIX в. занима­лись другие отечественные философы[130], создали узнаваемую «жанрово-сти­листическую»[131] традицию в изложении философского материала.

«Философические письма» были выдержаны в эпистолярном жанре. Первоначально посвященные близкому другу Чаадаева Е. Д. Пановой, они вы­лились в цикл, не связанный с конкретным адресатом. Стремясь помочь своей собеседнице разрешить духовные и бытовые проблемы, автор переходил от них к острейшим социально-политическим проблемам России, а затем - к из­ложению своих религиозно-философских воззрений. Рассуждения об особен­ностях человеческого познания, морали, исторических законах, бытовые за­метки о жизни России и Запада смешивались здесь в единую стихию философ­ствования - как разговора, беседы, но не системы.

Вопрос национального и культурного пути России был подхвачен сла­вянофилами и западниками, которые трактовали его по-разному. Философская публицистика славянофилов печаталась в «Москвитянине», «Московском

сборнике», «Русской беседе», «Молве»[132] и тяготела к традиционной статье­рассуждению по общественно-политическим вопросам. Хотя имелись и ис­ключения - А. С. Хомякову удалось изложить свои взгляды в форме пьесы- диалога «Разговор в подмосковной». Неформальный предводитель западников В. Г. Белинский, пройдя школу гегельянства, «упаковывал» метафизические и публичные идеи в литературно-критические статьи. Образцом здесь могут служить «Литературные мечтания», где критик, оценивая состояние русской литературы, ставил эстетические вопросы: «Что есть литература? Что есть ис­кусство?», анализировал раскол между российскими народом и обществом, выдвигал пути к его устранению, подробно излагал свое понимание гегелев­ской теории о мире как о «дыхании единой, вечной идеи»[133].

Таким образом, в начале XIX в. философия и публицистика не мысли­лись в России отдельно друг от друга. «Философствовать» значило постоянно писать в периодическое издание (чаще всего в универсальный журнал), вести разговор с аудиторией и просвещать ее. Ситуация начала изменяться в 1850-е - 1860-е гг., когда концепт философии как отдельной, ограниченной собствен­ным предметом и методом дисциплины, начал утверждаться в сознании рос­сиян.

Это сказалось на творчестве Н. Г. Чернышевского. Журналист, ставший в глазах молодежи учителем философии, популяризировал ее, демонстративно апеллируя к диалектическим и логическим приемам. Например, в статье «Ан­тропологический принцип в философии» он доказывал, что бездеятельность вредна для светского человека, проводил аналогию между социальным клас­сом и человеческим организмом - и для того, и для другого «удовольствие» может происходить только из «пользы»[134], то есть труда.

Конец XIX - начало XX века: эпоха полемик. Окончательный раздел влияния между философией и публицистикой произошел в 1870-е - 1880-е гг., когда в крупнейших городах открылись философские кафедры. Свои взгляды в систематическом и монографическом ключе излагали А. А. Козлов, Л. М. Лопатин, А. И. Введенский, Г. И. Челпанов. Под влиянием рынка выде­лилась и фигура профессионального газетчика, репортера. Значило ли это, что философская публицистика перестала существовать, расколовшись надвое? Отнюдь нет. Но она изменила внутреннюю сущность, являясь уже не в каче­стве первоначального синкретического единства, а в качестве осознанного ла­вирования между сутью философии и публицистики. Например, В. С. Соло­вьев маневрировал между философским и философско-публицистическими видами деятельности - то печатал в «Вопросах философии и психологии» от­влеченный трактат «Смысл любви», то выступал с публичной речью, где про­сил отказаться от смертной казни и помиловать убийц Александра II. Любо­пытно, что в обоих случаях посыл был в своей глубине единым. В. С. Соловьев стремился перестроить жизнь на новых благородных началах, - не важно, в отношении основ общечеловеческого бытия или конкретного сплетения поли­тических интриг.

В конце XIX в. на сцене русской философской публицистики появилась еще одна фигура - крупный писатель в качестве «властителя дум». Некоторый задел для этого составил еще Г оголь в «Выбранных местах из переписки с дру­зьями»[135]. Не секрет, что романы Л. Н. Толстого и Ф.

М. Достоевского имели философское звучание. Однако к философии восходила и публицистика этих авторов. Здесь нельзя не упомянуть о «Дневнике писателя» Ф. М. Достоев­ского. Данный моножурнал издавался с 1873 по 1881 г. и являлся новаторским произведением для своей эпохи. Сегодня его называют даже предвестником блога[136]. Отнюдь не все статьи «Дневника» можно причислить к философской публицистике. Тут печатались и бытовые зарисовки с петербургских улиц, и художественные очерки, и рассказы («Бобок», «Сон смешного человека»), и политические заметки о русско-турецкой войне. Однако через публикации ни­тью проходила религиозно-философская идея. «Единственно возможное раз­решение вопроса, и именно русское, и не только для русских, но и для всего человечества, - есть постановка вопроса нравственная, то есть христиан­ская»[137], - доказывал Достоевский. Аналогичные по смыслу утверждения встречались в критическом отклике на «Анну Каренину» Толстого, в очерках о семейном насилии, в полемических заметках о духе русского народа. В ре­зультате сугубо политические и социальные тексты встраивались в философ­ский, этический сюжет, начинали играть в нем роль дополнительных иллю­страций. Это приводит к выводу о важности циклизации статей для философ­ской публицистики.

Писатель часто спорил с коллегами по газетному цеху и полемически отвечал на письма читателей. В конце XIX - начале XX вв. в принципе резко обозначилась дискуссионность русской философской публицистики[138]. В от­личие от прежних споров между славянофилами и западниками, которые ве­лись в качестве борьбы взглядов, но редко в форме столкновений между кон­кретными публикациями, в новых исторических обстоятельствах дискуссии обращались в оперативные и ожесточенные газетные битвы между филосо­фами. Цель таких «дуэлей» - воплотить в политическую жизнь идеалы, сфор­мированные на основании философских концепций. Так, В. С. Соловьев и его последователь Е. Н. Трубецкой участвовали в нескольких полемиках о «наци­ональном вопросе» и морали в политике[139]. Г осударства должны руководство­ваться в отношениях с другими государствами теми же нравственными прави­лами, что и конкретные люди в отношениях между собой, утверждали они. Удивительный феномен представляли столичные газеты во время Первой ми­ровой войны - о смысле происходящего на страницах «Нового времени», «Русских ведомостей», «Речи» спорили В. В. Розанов, Н. А. Бердяев, В. Ф. Эрн и другие представители русского религиозно-философского ренес­санса.

Наиболее мощной и дискуссионной формой дореволюционной фило­софской публицистики оказались коллективные манифесты. Всего их было выпущено около десятка, в историю же вошли три - «Проблемы идеализма», «Вехи», «Из глубины»[140]. Авторы этих книг - группа бывших марксистов, впо­следствии религиозных идеалистов, во главе с С. Н. Булгаковым, Н. А. Бердя­евым, С. Л. Франком - полемизировали против марксизма и материализма. Мыслители предполагали, что философские основы материализма способ­ствуют дегуманизации, не удовлетворяют «вечные запросы человеческого духа»[141]. Особенно характерным было творчество Н. А. Бердяева, где фило­софское и публицистическое начала, как у Чаадаева, почти неразделимы. Их сочетание присутствует и в монографиях, и в газетно-журнальных статьях, и в публикациях в специализированных изданиях. Страстная публицистическая аргументация превращала узкоспециализированные вопросы в глобальные, важные для развития всего человечества проблемы. В книге «Смысл творче­ства» мыслитель писал: «Философия ни в каком смысле не есть наука и ни в каком смысле не должна быть научной. /.../ Философия есть творчество, а не приспособление и не послушание»[142]. Освободить ее из научного плена значит освободить «дух человеческий»[143], считал Бердяев.

Идеальный человек в философской публицистике 1920-х - 1930-х гг. Традиция идеалистической философской публицистики просуществовала в России до 1922 г., когда ведущие дореволюционные философы были высланы за границу. Но данная традиция продолжилась за рубежом - в журналах «Путь» и «Новый град». Позже ее нити привели к изданиям «Континент», «По­сев», «Синтаксис», «Вестник русского христианского движения», сборнику «Из-под глыб».

Советская философская публицистика вырастала из публицистики Г. В. Плеханова, В. И. Ленина, творчества «неортодоксальных марксистов», или «богостроителей», - А. А. Богданова, А. В. Луначарского, В. А. Базарова (Руднева), А. М. Горького. Отметим, далеко не все их статьи можно назвать философскими. Ленин, например, предпочитал написанные на злобу дня так- тическо-политические заметки, популяризаторскую работу. Отдельным направлением его творчества стала (дадим условное название) «публицистика внутри философии», чьим лучшим образчиком явился труд «Материализм и эмпириокритицизм». Автор занимался полемическим обсуждением философ­ских вопросов, полностью перенося сюда приемы газетной полемики, но не распространяя звучание текстов вовне, на современную жизнь. Нам еще пред­стоит определить, можно ли такие специализированные работы назвать фило­софской публицистикой[144]. В подобном ключе была выдержана и известная философско-публицистическая дискуссия «диалектиков» и «механистов», проходившая в журнале «Под знаменем марксизма» в 1920-е гг.

Определяя первые несомненные образцы советской философской пуб­лицистики, придется согласиться, что это публицистика писателей. И - прежде всего - А. М. Горького и А. П. Платонова. В 1920-е-1930-е гг. некоторые их работы, печатавшиеся в «Известиях» и «Правде», журнале «Наши достиже­ния», газетах «Красная деревня» и «Воронежская коммуна», по смыслу и эмо­циональному содержанию напоминали будетлянские театральные постановки, живописные фантазии Казимира Малевича или Эль Лисицкого. Разрушить до конца старое общество и построить новый мир, центром которого станет че­ловек - таков был основной посыл этих статей, перекликавшийся с дореволю­ционными богостроительскими исканиями.

«Великий Муж Земли»[145], человек призван «перебороть в себе “ветхого Адама” - наследие векового прошлого»[146] и окончательно победить природу своим «деянием и мнением», считал Г орький. «В человеке темное и ужасное прошедшей вечности нашло свою последнюю могилу. /.../ В человеческой душе вырастают крылья от синих просторов. И он преобразил землю, чтоб также было здесь свободно и прекрасно, как в далекой небесной мечте о рае»[147], - обрисовывал контуры будущего Платонов.

Великая Отечественная война и реставрация дореволюционных тем. Та­ким образом, в первые десятилетия существования советской власти в отече­ственной философской публицистике главенствующими стали рассуждения на антропологическую тему. Во время Великой Отечественной войны ситуа­ция изменилась. Реставрация национальных ценностей в идеологической сфере затронула газетный фронт. Публицисты вновь сконцентрировались на предмете, интерес к которому, казалось, был безвозвратно утерян - на изуче­нии национальных особенностей русского народа. Любопытно, что это вновь делали именно люди слова - журналисты или писатели, сотрудничавшие с «Известиями», «Красной звездой», «Комсомольской правдой», «Правдой».

Статьи профессиональных философов, отправленных на идеологическую ра­боту, скорее отдавали стандартной политической пропагандой[148].

У газетных работников Советского Союза, безусловно, не имелось воз­можности написать такое же широкое философское полотно, как у славянофи­лов, западников или почвенников. Быстрые события требовали быстрой реак­ции, поэтому философские нотки «разбросаны» по статьям лучших военных публицистов - эти материалы можно воспринимать как единое философско­публицистическое полотно. И. Г. Эренбург, например, в июне 1942 г., раз­мышляя о «всеприимности» русского народа, едва ли не буквально процити­ровал «пушкинскую речь» Ф. М. Достоевского. «Русским всегда было чуждо пренебрежение к другим народам. /.../ Гений Пушкина, столь органически русский, /.../ был в тоже время всечеловеческим гением»[149]. Раздумья об эти­ческом основании национальной жизни заставляли газетчиков заниматься сво­его рода «военной феноменологией», переосмысляя трактовки понятий «нена­висть», «патриотизм», «Родина», «мужество», «жизнь» и «смерть». А. Н. Тол­стой определял Родину как «движение народа по своей земле из глубин веков к желанному будущему, /./ вечно отмирающий и вечно рождающийся поток людей, несущих свой язык, свою духовную и материальную культуру»[150]. И. Г. Эренбург, выявляя корни патриотизма, связывал их с ощущением «боль­шой любви»[151], расширяющей сознание, а, следовательно, направленной не только на собственную страну, но и на весь мир: «Нельзя, открыв величие род­ной земли, возненавидеть вселенную»[152], - отмечал он. Примечательно, что подобная точка зрения коррелирует с выводами философов Серебряного века, к примеру, В. С. Соловьева.

Публицистика оттепели: этическое, гносеологическое, эстетическое.

Последовавшую за смертью Сталина хрущевскую оттепель одна из современ­ных исследователей удачно охарактеризовала с помощью синергийного тер­мина «точка бифуркации»[153] (так И. Р. Пригожин и И. Стенгерс называли кри­тический момент, когда перед какой-либо системой открывается возможность выбора одного из двух или более вариантов будущего[154]). «Подтаявшие» усло­вия политической жизни активизировали общественную мысль - похожая за­кономерность была заметна в Российской империи начала XX в., а также во время перестройки. Философы занимались проблемами науки, творчества, разрабатывали аксиологию и теорию семиосферы; публицисты пробовали себя в жанрах, близких к журналистскому расследованию, осваивали деревен­скую тему. Что несла философская публицистика? Ее развитие было связано с тремя моментами - этическим, гносеологическим и эстетическим - осмыслен­ными в связи с развитием послевоенного советского общества.

Этические искания стали специализацией профессиональных публици­стов. Среди десятков газетчиков, занимавшихся этой темой, выделяются имена обозревателя «Литературной газеты» Е. М. Богата, корреспондента «Комсомольской правды» И. П. Руденко, публициста «Известий» Т. Н. Тэсс. Их объединяло то, что они не морализаторствовали, объясняя, «что хорошо, а что плохо», а вдумывались в суть высших этических категорий - одиночество, любовь, совесть, порядочность, воспитанность. Часто толкование указанных категорий приходилось противопоставлять реальной социальной практике. Так, Т. Н. Тэсс настаивала, чтобы читатели не путали понятия «одиночество» и «уединение»: первое означает потерю нравственной связи с миллионами со­отечественников, второе - временное состояние, необходимое для раздумья и творчества[155].

Е. М. Богат открыл новый для советской литературы жанр - философ­ско-публицистическую книгу с обильными выдержками из читательских пи­сем[156]. Послания от учителей, врачей, шоферов, школьников порой приводи­лись в таких произведениях полностью - с информацией о жизненных откры­тиях и обидах, любви и ссорах, впечатлениях от прочитанных книг и просмот­ренных фильмов. Письма передают сознательное желание народа «познать себя, жизнь»[157], показывают, что «философскими вопросами, касающимися высших целей человеческого существования, заняты тысячи людей (всех воз­растов)»[158], утверждал журналист. «Стали ли отношения между близкими людьми /.../ - менее духовными, чем сто лет назад?», «Если бы можно было чудом перенести в наше общество детей из античных Афин, выросли бы они современными во всех отношениях людьми?», «Действительно ли, что все люди рождаются добрыми, доказано ли это наукой?»[159] - такие вопросы вполне серьезно просили разрешить публициста его поклонники.

Г носеологическая тема разрабатывалась в связи с эстетической. Как дол­жен мыслить советский человек, что общего интеллект имеет с восприятием прекрасного? Этот вопрос был поставлен в ходе дискуссии «физиков» и «ли­риков». Она началась в 1959 г. в «Комсомольской правде» с письма обычной студентки и вылилась в едва ли не десятилетний спор в «Комсомолке», «Ли­тературной газете», «толстых» журналах. В нем приняли участие И. Г. Эрен- бург, кибернетик И. А. Полетаев, поэты П. Г. Антокольский и Б. А. Слуц­кий[160], популяризатор науки Д. С. Данин, писатель Д. А. Гранин, специалист по философии науки Г. Н. Волков. Особенно следует отметить мнение фило­софа, лидера неформальной школы московской диалектической логики Э. В. Ильенкова. Способности к мышлению, считал он, напрямую соединены с эстетическими возможностями человека. «Эйнштейн отчетливо сознавал, ка­кую колоссальную роль внутри самого научного мышления играет “элемент поэзии”, то есть развитое умение осознавать мир в образах и этими образами “играть”»[161], - подчеркивал ученый. В целом Ильенков видел свою миссию в том, чтобы научить соотечественников «Думать» (так озаглавлен один из са­мых известных его материалов[162]) - философ стремился привить и распростра­нить в институтах и школах, в повседневной жизни систематизированные им положения марксистской теории познания.

Эстетическую тему - в связке с этикой - разрабатывал друг Ильенкова, философ, теоретик литературы М. А. Лифшиц. В 1966 г. он разместил в «Ли­тературной газете» породившую больше сотни откликов статью «Почему я не модернист?»[163], где утверждал: свойственные искусству XX в. иррационализм и истончение этического начала могли стать невольными предтечами фа­шизма.

В 1970-е гг. философская публицистика двигалась по проторенной в 1960-е гг. дороге. Писатели и ученые печатали этические статьи в «Правде», «Комсомольской правде», «Литературной газете», «Новом мире», «Октябре», ежегоднике «Шаги», развивали тему научного прогресса и его влияния на че­ловека. Однако не все видят в этой публицистике то же искреннее желание разобраться в первоосновах бытия, что у шестидесятников. «Я бы назвал это попыткой симулировать философскую публицистику. Были несколько куль­товых журналистов, которые писали большие статьи про этику и мораль. Но это была лишь имитация общественной дискуссии»[164], - отметил в экспертном интервью К. А. Крылов.

Перестройка как «точка бифуркации». Перестройка стала новой «точкой бифуркации», активизировавшей общественную дискуссию в СССР. Фило­софская публицистика вольно полилась на страницы газет и журналов, осо­бенно - «Литературной газеты», «Правды», «Советской России», «Советской культуры», «Нового мира»; рубрику «Философская публицистика» завели даже академические «Вопросы философии».

В «ЛГ» в конце 1980-х, например, по приблизительным подсчетам, пуб­ликовалось два философско-публицистических материала в месяц. Основной площадкой для споров стал раздел «Культура ценностей и ценности куль­туры». Что формирует культуру? Должна ли она расти экстенсивно или каче­ственно? Какие из советских ценностей необходимо сохранить, а какие - пе­реосмыслить? Такие вопросы поставили перед собой авторы - филологи, фи­лософы, социологи, историки[165].

Философская публицистика печаталась также под рубриками «Мораль», «Полемика», в жанре интервью, в форме литературно-критических статей и «Диалога недели» - такие беседы вели критики А. Г. Бочаров и М. П. Лобанов. Подобная поливариантность формы подталкивала к выводу, что философская публицистика - не жанр (она вписывалась в рамки различных жанров), а спо­соб мышления и содержание эпохи. Так, например, младший научный сотруд­ник Института государства и права АН СССР И. Карпова разбирала разобла­чительные тенденции в современной литературе, а в результате пришла к во­просу, что такое правда[166] - как художественная, так и жизненная. Известный критик И. П. Золотусский разбирал новые и старые книги о Пушкине, а при­шел к вопросу о свободе, ее границах и мерах[167].

Среди других центральных философско-публицистических тем пере­стройки - роль и судьба интеллигенции[168], религия[169], педагогика[170], осмысле­ние эпохи перемен, как таковой[171]. Возродилась и получила новую силу этиче­ская рефлексия оттепельных лет. Пожалуй, самая громкая работа такого про­филя - статья «О милосердии» писателя Д. А. Г ранина. Литератор описывал, как ему случилось упасть на ленинградской улице, разбив нос и вывихнув руку, но прохожие не пришли на помощь - они «вначале с любопытством взглядывали /.../, а потом отводили глаза, отворачивались»[172]. Культура мило­сердия подавлена советской эпохой, считал писатель. Другие публикации на эту тему принадлежали Ч. Т. Айтматову, А. В. Гулыге, М. А. Ганиной, Е. А. Евтушенко, Д. С. Лихачеву, В. Г. Распутину; В. И. Белов написал знако­вый текст об «отчуждении», вкравшемся в советскую жизнь и подмывающем ее изнутри[173]. Некоторые из этих работ были оперативно собраны в книге «Если по совести»[174]. Разнообразие содержания перестроечной философской публицистики также приводит к мысли - ключом к ней является не формаль­ный критерий темы, а некоторое особенное «состояние души», прежде всего, души общественной.

Возвращаясь к истокам. Философско-публицистическая рефлексия пе­риода перестройки осуществлялась в контексте потока публикаций о русской религиозной философии. Не являясь философской публицистикой, как тако­вые, они давали общественности новые идеи для размышления. Такова литга- зетовская серия биографических очерков о русских мыслителях Серебряного века (тексты сопровождались портретными литографиями Ю. Селивер­стова)[175]; перепечатки дореволюционных философских сочинений в «Новом мире», «Вопросах философии»; переиздания сборников Н. А. Бердяева, С. Н. Булгакова, В. В. Розанова, В. Ф. Эрна; впервые с дореволюционных вре­мен опубликованные для массовой аудитории «Вехи».

Актуализация дореволюционных идей незамедлительно сказалось на со­держании философской публицистики. Уже в 1990 г. круг ее тем начал сужаться, сводясь к вопросам, волновавшим в XIX в. славянофилов и западни­ков. Русская идея, религиозная миссия народа, выбор исторического пути Рос­сии - вот, что занимало публицистов. В «Литературной газете» появилась руб­рика «“Русская идея”: Прошлое и будущее»; «Комсомольская правда» и «Кон­тинент» провели за границей конференцию о «русском вопросе» с участием В. К. Буковского, С. П. Залыгина, В. П. Астафьева, А. И. Стреляного; «Новый мир» стенографировал дискуссию «Г орбачев-фонда» «Россия, которую мы об­ретаем...». Знаковым событием стала публикация статьи А. И. Солженицына «Как нам обустроить Россию?» - ее одновременно напечатали «Комсомоль­ская правда» и «Литературная газета» в качестве спецвыпуска-брошюры об­щим тиражом около 18 миллионов экземпляров.

Такой тематический поворот, с одной стороны, был необходим фило­софской публицистике и ее читателям, чтобы сориентироваться в событиях. С другой стороны, открытым остается вопрос, насколько качественнее стали та­кие тексты, что они выиграли, и не проиграли ли от того, что прицельно заня­лись проблемой, возникшей больше столетия назад? «Русская тема» превали­ровала в философской публицистике вплоть до конца 2000-х гг. и до сих пор является ведущей по количеству публикаций. При этом публицисты неиз­менно приходили к трем вариантам решения вопроса, которые уже не новы, - «почвенническому» (провозглашающему как славянофильский, так и особый, промежуточный между Азией и Европой, путь развития России), «либерально-

западному», «марксистскому». Это значительно политизировало философ­скую публицистику, порой редуцируя философские смыслы в пользу идеоло­гическим.

Перечислим некоторые имена и издания, характеризующие философ­скую публицистику 1990-х - 2000-х. «Почвенническое» направление было представлено работами филолога В. В. Кожинова, философов Р. А. Гальцевой, Д. Е. Г алковского, А. Г. Дугина, А. Л. Казина, С. Г. Кара-Мурзы, А. К. Секац- кого, А. С. Ципко, прозаиков А. И. Солженицына, Л. А. Сычевой, «молодых» философов А. Ю. Ашкерова, К. А. Крылова, Б. В. Межуева. В лагере «либера­лов» можно выделить философов М. Я. Г ефтера, А. А. Кара-Мурзу, Г. С. По­меранца, Г. Л. Тульчинского, М. Н. Эпштейна. Вне направлений стояли фи­гуры философа А. А. Зиновьева (хотя сам он считал свою публицистику не фи­лософской, а «социологической», что не лишено смысла), филолога и культу­ролога Д. С. Лихачева. Издания образовывали менее устойчивую политико­философскую связку, так как меняли направление или закрывались. Так, «Ли­тературная газета» двигалась от либеральной позиции к почвенной, «Изве­стия» пришли от умеренного либерализма к консервативному (впрочем, ре­дакционная линия издания в его современном варианте не до конца ясна), ин­теллектуальные «Отечественные записки» сменили националистическую ин­тонацию на либеральную, при этом выходили с шестилетним перерывом (2006 - 2011 г.). Относительную стабильность сохраняли прогрессивные «Новая» и «Независимая» газеты.

Подведем итог краткому историческому очерку. Взгляд на явления, вы­деленные в качестве русской философской публицистики, позволяет увидеть две циклические закономерности. Первая связана с темой: авторы таких тек­стов, как между молотом и наковальней, двигались между осмыслением «национальной» и антрополого-этической тематики. Вторая отражает внешне­социальную заданность судьбы философской публицистики. Как правило, та­кие тексты достигали расцвета в периоды, которые можно назвать «точками бифуркации» (Серебряный век, хрущевская оттепель, перестройка). В это

59

время власть была достаточно ослаблена и не сопротивлялась распространяю­щемуся духу вольнодумства, но в то же время продолжала поддерживать куль­турные и научные институты. При этом университетская философия ощущала свой кризис, замкнутость в научно-учебных рамках, и нуждалась в дискуссиях и широкой публике для их разрешения.

В качестве авторов философской публицистики выступали профессио­нальные философы, публицисты, писатели, ученые. Однако здесь важно отме­тить масштаб фигуры - это были люди выдающиеся в своей отрасли, погло­щенные гуманистическим стремлением сделать лучше жизнь соотечественни­ков или всего человечества. Философы чаще всего преследовали цель внед­рить свои концепции в идеологию и современную социально-политическую практику. Это требовалось не для того, чтобы решить конкретные проблемы сегодняшнего дня, а, скорее, чтобы предугадать и изменить в лучшую сторону облик будущего. Журналисты и писатели, наоборот, присматривались к совре­менности и обращались к предельному философскому знанию, чтобы разре­шить актуальные (в первую очередь - этические) проблемы.

Философская публицистика публиковалась в ведущих периодических органах своего времени - от универсальных журналов до ежедневных газет. Форма и содержание философской публицистики также были предельно ши­роки: она могла обсуждать практически любые вопросы - от литературы до политики, и представать в различных жанрах - от «письма другу» до критиче­ской рецензии.

Выводы (глава I). Термин «философская публицистика» впервые по­явился в научном обороте в 1923 г. в работе философа-эмигранта Л. П. Карса­вина. С тех пор в России заложено две традиции обращения с этим понятием - философская и теоретико-публицистическая. В первом случае философская публицистика преимущественно трактуется как часть системы философии, во втором - как часть публицистики. Экспертные интервью шести авторов фило­софской публицистики показали, что концепт «философской публицистики»

60

не до конца устоялся в их сознании. Разногласия вызывает вопрос о соотноше­нии философской публицистики и философской эссеистики. Продуктивной представляется точка зрения К. Г. Фрумкина, который, как и философ Н. С. Кожеурова, видит в философской публицистике двухсоставное явление, включающее в себя «стилистически облегченную» философию и «философ­ски экипированную» публицистику.

Философия и публицистика всегда были близки в отечественной куль­туре, однако как отдельное явление российская философская публицистика появилась в конце XVIII в. - начале XIX в. Ее возникновение связано с рабо­тами публицистов-просветителей и декабристов; важной вехой в развитии фи­лософской публицистики являются «Философические письма» П. Я. Чаадаева. В XIX-XX вв. отечественная философская публицистика прошла два этапа развития: в дореволюционный период она, преимущественно, разрабатывала мотивы, связанные с исторической и культурной идентичностью России. В со­ветское время на первый план вышли антропологические и этические во­просы. В настоящее время в русской философской публицистике представ­лены обе указанные тенденции.

<< | >>
Источник: КУЗНЕЦОВА Елена Владимировна. Философская публицистика современной России: генезис и потенциал познания. Диссертация, СПбГУ. 2016

Еще по теме I. 4. Отечественная философская публицистика XVTTT-XX вв.:

  1. I. 4. Отечественная философская публицистика XVTTT-XX вв.