<<
>>

3.2. Речевая организация монометафорических текстов

Одним из ключевых формальных признаков этого подтипа является особая плотность текста, связность почти всех его элементов. Как известно, связность - это «семиологическая категория, представляющая собой основной текстообразующий фактор»[146].

На материале политических текстов было показано, что «к числу обеспечивающих связность текста элементов языка во многих случаях относится и система метафор...Организующим стержнем этой системы становится та или иная метафорическая модель»[147] [148]. Более того, применительно к текстам публицистического стиля доказано, что в них, помимо традиционных средств межфразовой связи используются «те средства, которые не только объединяют предложения, но и усиливают воздействующую сторону газетной речи, т.е. совмещают функцию связи и какую-либо стилистическую функцию (оценочную, характерологическую,

-5

подчеркивания отдельных элементов текста и т.д.)» . На примере текстов

рассматриваемого типа особенно хорошо заметно совмещение текстообразующей и оценочной функций метафорической модели.

В текстах одномодельного типа мы обычно имеем дело с метафоризацией целого отрезка действительности, как правило, какой-либо ситуации, которая кладется в основу текстовой метафорической модели и образует своего рода концептуальное покрывало, которое набрасывается на анализируемый социальный феномен. И тогда уместно говорить о развертывании аналогии. В когнитивном отношении метафорическая деятельность вообще может быть приравнена к аналогической[149]. «Вспомним, что метафоры действенны в той мере, в какой они подобны аналогиям, которые пользуются преимуществом структуры отношений внутри сложного понятия»[150] [151]. Именно уподобляя друг другу части сравниваемых сложных понятий метафора реализует максимум своих познавательных потенций. К тому же умело подобранная аналогия увеличивает воздействующую силу текста.

«Изложение материала по методу аналогии способно сильнее воздействовать на аудиторию, чем индуктивный или дедуктивный способы композиционного построения. Умело использованная аналогия приводит в движение и разум, и эмоции. Кстати, именно поэтому

-5

аналогия желательна в речах разоблачительного характера» . Разоблачительный характер нижеприведенных публикаций несомненен.

Я замужем за Путиным

Встаю я утром, и вдруг до меня доходит: ведь я уже без малого 10 лет замужем за Путиным, и то, что между нами происходит, и есть классическая российская семейная жизнь. Он мне зарплату не приносит, а я ему обед не готовлю и белье не стираю. Живем, как Стива Облонский с Долли, не здороваемся, не разговариваем. А дом общий: 1/8 часть света. Или тьмы. Когда я его увидела впервые на экране в 1999 году, он как-то нехорошо, загадочно на меня посмотрел, и я поняла, что он положил на меня глаз.

Я замуж за него вовсе даже и не собиралась. Я принца ждала заморского или хотя бы Борю Немцова. Но вы же знаете, как это у нас принято на Руси: сначала «Матушка, матушка, что во поле пыльно?» Ну матушка зубы и заговаривает: мол, кони разыгрались. А потом: «Матушка, матушка, образа снимают, матушка, матушка, меня благословляют». И как водится: «Дитятко милое, Господь с тобою...» Я, конечно, не сказала «да», я совсем к алтарю не ходила, то есть на выборы, к избирательной урне. Но меня и не спрашивали. Нас венчали не в церкви... Нас сосватало и обвенчало агрессивно-послушное большинство. А шаферами стали члены «Единой России». И вместо марша Мендельсона во Дворце бракосочетаний нам сыграли советский гимн... Получилось хуже, чем в анекдоте: Путин меня не ужинал, но он меня танцует. Чеченская война стала нашей первой брачной ночью. Вот так с тех пор и живем: я его терпеть не могу, а он — меня. Я могу перебить всю посуду в знак того, что хочу развода, а он и внимания не обратит.

Я, как каждая русская баба, нахожу облегчение в том, чтобы пожаловаться на плохого мужа. Хожу по радиостанциям, по митингам, по редакциям и жалуюсь.

Мол, мужа в отставку или сразу в Нюрнберг, а я пойду за Касьянова или Немцова. Я уж и Бушу жаловалась, и Обаме, и Евросоюзу. «Не хочу, — говорю я им всем, — с Путиным жить. Разведите вы нас». А они с Путиным соглашения подписывают. Что им до моих женских слез? И не я одна такая, у моего мужа еще 300 жен и 700 наложниц, и все демократы. И мы вместе плачем и рыдаем, но как ни голосим — Путин остается при нас. А другие не могут понять, чем мне Путин не по душе. Не пьет водку, не курит. Без вредных, то есть, привычек. Спортом занимается. И такой могущественный! Налево посмотрит — заложники «Норд-Оста», отравленные, падают, направо посмотрит — детишки в бесланской школе сгорают. Недавно чуть целую сверхдержаву не завоевал, Грузия называется, да американские супостаты помешали. И никого не боится, особенно Бога. Своих врагов, юкосовцев зловредных, прямо на Лобном месте судит. Говорят, что мне должно быть лестно. Я им всем отвечаю: «Пусть лучше водяру хлещет, чем кровь чеченских младенцев, ритуально принесенных в жертву на имперский алтарь. Мне бы что-нибудь тихое, приличное, европейское». И живем дальше.

Мне бы с любовником сбежать: в Штаты, во Францию, в Англию, куда все добрые люди бегают. Но тогда и дитятко наше, и весь дом — все ему достанется. А развод не предусмотрен. Только через Центризбирком... Браки заключаются на бюллетенях.

И потом, этот муж без вредных привычек — не добытчик. Последнее из дома тащит своим дружкам. То Лукашенко, то Чавесу, то киргизским пациентам. А какой опять-таки бабе нужен муж, который не может заработать и с дружками соображает на троих — пусть не водку, а остатки колониализма?

Я знаю, что он меня переживет. Он молодой, спортивный, а я старая, больная. И страшно делается: дитятко наше убогое, которое нянька еще в роддоме на голову уронила, с детским церебральным параличом и задержкой умственного развития, по имени Россия, ему достанется, и некому будет сиротку даже пожалеть...

Данная статья Валерии Новодворской, опубликованная 21 декабря 2009 года в журнале «Новое Время», пожалуй, наиболее полно и глубоко использует выбранную метафору для развертывания всего текста.

Как это и характерно для текстов рассматриваемого типа, текстовая метафорическая модель задается в заголовке: «отношения гражданина с властью похожи на семейную жизнь». Попробуем посмотреть, как эта модель реализуется в процессе развертывания.

С самого начала тексту придана разговорная интонация, которая периодически превращается едва ли не в сказ в духе Зощенко. Вероятно, автор создает этот сказовый тон в контактоустанавливающих, диалогических целях, что является неотъемлемым атрибутом публицистического стиля. Разговорность проявляется как на лексическом, так и на синтаксическом уровне. Первое предложение текста в силу препозиции сказуемого и употребления разговорного, в значении «становиться ясным, понятным»[152] [153], глагола «доходит» и разговорного же оборота «без малого» напоминает зачин беседы между приятелями, один из которых собирается рассказать, что с ним произошло. На фразеологизмы нужно обратить отдельное внимание ввиду их повышенной частотности в анализируемом тексте: «положил на меня глаз», «матушка зубы и заговаривает», «чем мне Путин не по душе»,

Л

«с дружками соображает на троих». Все они носят разговорный характер , а также в силу изначально присущей фразеологизмам образности, привносят в текст дополнительную экспрессию. На имитацию разговорного стиля работает и препозиция дополнения по отношению к сказуемому («Он мне

зарплату не приносит, а я ему обед не готовлю и белье не стираю», «Я принца ждала заморского»). Естественно, что в письменной речи такой прием создает еще и комический эффект. Особенно это заметно в случае, когда разговорные элементы сталкиваются в одном контексте с фольклорными (весь второй абзац - отсылка к русской народной песне) и образными («Пусть лучше водяру хлещет, чем кровь чеченских младенцев, ритуально принесенных в жертву на имперский алтарь»). Вообще весь текст инкрустирован сложными интерстилевыми и интертекстуальными вкраплениями, и это увеличивает его семантическую емкость. Например, предложение «Браки заключаются на бюллетенях» помимо того, что остроумно обыгрывает метафорическую модель, явно трансформирует прецедентное высказывание «браки заключаются на небесах», иносказательно означающее, что «соединение двух людей в браке предопределено их судьбами»[154].

Таким образом, получается, что выбор президента предопределен судьбой, а это явно противоречит идее демократических выборов, принципиально не могущих быть

предрешенными. Похожую мысль выражает и использование крылатого выражения перестроечной эпохи, которое тоже согласовано с базовой метафорой: «Нас сосватало и обвенчало агрессивно-послушное

большинство»[155].

Композиционно статья отчетливо распадается на 3 части: в первой говорится о том, как сложилось нынешнее положение дел, вторая его описывает, третья - обращена к будущему. В этом отношении любопытно, как сужается метафорическая модель для того, чтобы подтвердить авторскую позицию. На этом этапе, после внушительного по объему подтверждения модели «семейной жизни», появляется описание Путина не просто как мужа, но как плохого мужа. Здесь снова вводятся диалогические элементы: «А

другие не могут понять, чем мне Путин не по душе». Любопытно, что высказывания о Путине, которые далее приводятся автором («Не пьет водку, не курит. Без вредных, то есть, привычек. Спортом занимается. И такой могущественный!») и которые выражают довольно распространенное мнение

0 нем, при этом полностью согласуются с метафорической моделью, поскольку, как известно, такого рода характеристики даются именно хорошим мужьям, не президентам[156] [157] [158]. Отвечая на эти доводы, Валерия Новодворская приводит факты совершенно иного толка, не имеющие отношения к бытовым качествам президента, но характеризующие его как

л

политика . Эти последние факты (трагедия в Беслане, «Норд-Ост», война с Грузией) естественно служат подтверждению авторской оценки. Другой довод также развертывается из метафорической модели: «И потом, этот муж без вредных привычек — не добытчик. Последнее из дома тащит своим дружкам». Валерия Новодворская метафоризирует традиционную социальную проблему России, делая ее проблемой политической.

Говоря в последней части: «Он молодой, спортивный, а я старая, больная», - Валерия Новодворская, которая родилась на два года раньше

-5

Путина, опять же явно иронизирует по поводу его образа .

За счет чего оказывается возможным более-менее единообразное понимание подобных текстов, требующих постоянного двойного прочтения? Представляется, что верный ответ на этот вопрос заключается в том, что Валерия Новодворская, как и ее читатели, обращаются к типовой когнитивной (или ситуационной) модели «семейной жизни». «Их [ситуационных моделей - К.Ф.] локализация в эпизодической памяти говорит о том, что они представляют собой интегрированные структуры предшествующего опыта. В них отражены знания и мнения людей о конкретных событиях или ситуациях. Ситуационные модели служат сформированной на основе личного опыта базой для более абстрактных сценариев и планов в семантической (социальной) памяти»1. То есть первоначально усвоенное на основе личного опыта представление о том, что такое семейная жизнь, постепенно встраивается в общую структуру знаний и представлений человека, обращение к которой и позволяет интерпретировать тексты на основе метафор, эксплуатирующих определенную модель.

Однако автор не всегда обращается к типовой ситуации, метафорической основой текста может стать и уникальная ситуация, как в следующем примере.

Мы не клянчим

Когда я читаю в фейсбуке обсуждение пищевых санкций, я думаю о нашей семье. У нас в семье обычно бывает так. Мы с мужем, например, едим на ужин запеченную в духовке индейку. В чесночно-сливочном соусе. А наш пуделек Кокос встает на задние лапы, передние ставит мужу на колени, преданно заглядывает ему в глаза и трясется всем телом.

— Ты что клянчишь?! — с негодованием спрашивает пуделька муж. — У тебя есть своя еда! В миске.

Пуделек тогда ужасно смущается, чувствует себя виноватым, неприязненно косится на миску, рушится на пол и, гремя медалькой на ошейнике, ползет ко мне. И снова встает на задние, преданно заглядывает и мелко трясется.

И тогда я говорю пудельку — строго, спокойно и с расстановкой:

— Кокос. Мы. Не. Клянчим. У нас есть чувство. Собственного. Достоинства.

Кокос печально сползает под стол и, звякнув медалькой на ошейнике,

ложится у нас в ногах.

— Ну, вообще говоря, это мы с тобой, Ань, не клянчим, — говорит муж, отрезая себе кусок птицы. — А вот он — клянчит. Причем регулярно. Тебе красного подлить?

— Клянчит, — соглашаюсь я. — Подлей. Но надо ведь его от этого отучать. Все-таки он хоть и пудель, но член семьи. А в нашей семье — не клянчат. Хорошее вино. Аргентинское?

— Испанское...

...Это я все к чему? Допустим, мой муж — это как бы Путин. А я — это как бы Медведев (ну или наоборот, без разницы, как вам больше нравится). А пуделек, он тогда, наверное, либерал.

— Вот раньше вы ему давали со стола, поэтому он теперь клянчит! — кричит из детской дочь. Она покладистая девочка и очень нас любит. Пусть она, кстати, будет как будто бы патриотом, но только на минуточку, ради аналогии. [159] [160]

— Кокосик, тебе нельзя со стола! Не надо клянчить то, что для тебя вредно! Вот мне нельзя много шоколада — и я не клянчу. Тем более у тебя есть своя еда, в миске!

Ведь мы же не звери какие-нибудь. Мы любим нашего пуделька. И нашу дочку. Просто ей действительно нельзя есть много шоколада. А ему действительно нельзя есть запеченную в духовке индейку. С хрустящей румяной корочкой. В чесночно-сливочном соусе. С жирком. С солью. Ему это вредно и неполезно. Это во-первых.

А во-вторых, собака не должна клянчить еду со стола. У собаки своя еда. В миске. Консервы с вареной морковкой и гречкой. Ну мало ли что невкусно. Зато полезно, без жира и соли. И гораздо дешевле, чем наша индейка.

Пуделек тяжело вдыхает, встает, отряхивается, звякая медалькой на ошейнике, и идет к своей миске. Брезгливо копается в застывшей бурой массе длинным породистым носом. Выбирает несколько кусочков консервированного мяса, вытаскивает их из миски на пол. Снова вздыхает.

— Кокос. Мы не вытаскиваем еду из миски, — говорю я. Потом подхожу, подбираю кусочки и кладу их обратно в миску. Тщательно смешиваю с кашей. Кашу тоже нужно есть.

Пуделек не возражает, когда я лезу рукой в его миску. Он так воспитан с раннего детства — кинологи рекомендуют специально копаться в еде щенка, пока он еще маленький, чтобы потом ему не пришло в голову рычать, когда вы приближаетесь к его миске.

Он должен понимать, что его миска с едой — это не его собственность. По сути, это ваша миска и ваша еда. Которой вы любезно его угостили.

И вот, значит, читаю я в фейсбуке обсуждение запрета на ввоз иностранной жратвы.

— О, пармезан, о, чеддер, прошутто, о, невкусный корм на прилавках! — тоскуют либералы.

— Подумаешь, — говорят патриоты. — Зато мы не клянчим. Мы вместо этого потуже затянем свои пояса и будем стройными и здоровыми, наше сельское хозяйство, между прочим, очень полезное, со скорпионами не скрещенное! А клянчить не надо. Хотите клянчить — уезжайте на передержку в свой Израиль. У нас тут клянчить не принято.

— Но ведь у нас же нет никакого сельского хозяйства! — отзываются либералы. — Нас ждут абсолютно пустые миски! В наших мисках не будет мяса! И пармезана! И чеддера! И прошутто!

— Да что ж это вы все клянчите и клянчите?! — возмущаются патриоты. — Все о еде да о еде? Вам что, жратва из «Азбуки вкуса» дороже духовных ценностей? Дороже наших русских братьев? Ну вы даете! А мы-то думали, у вас осталась хоть капля совести... Но нет. Для вас главное — еда!

Помнится, на заре моей писательской карьеры, когда у меня еще не было литературного агента и я сама напомнила издателю, что давно уже пора

114

заплатить мне аванс, он очень оскорбился и ответил мне в письме: «Я думал, что писатель думает о творчестве... А Вы, оказывается, думаете о деньгах». Впрочем, это уже другая аналогия. Оставим, чтобы не путаться. Вернемся к пудельку.

Пуделек, он тварь бессловесная. Он ответить властям и патриотам не может. Но поскольку я знаю своего пуделька очень хорошо, давайте я, что ли, выскажусь от его имени.

«Нет, — сказал бы наш пуделек патриотам, — еда не главное. Дело вообще не в том, что именно лежит в вашей миске (хотя лучше бы там была индейка, а не консервы с вареной морковкой). Дело в том, что хозяин копается в вашей миске рукой, а вы ему позволяете. А еще вас водят на поводке. И стригут. И таскают на выставки. И ваше место — на коврике. Я не знаю, какой вы породы и почему вы все это терпите и даже, кажется, любите. Лично я малый пудель. У меня длинный породистый нос, и я сижу под столом».

Эта статья Анны Старобинец, опубликованная на портале «Г азета.Ки» 8 августа 2014 года, во многом схожа с проанализированным выше текстом Валерии Новодворской. В данном тексте сначала говорится о том, что послужило поводом его написания («Когда я читаю в фейсбуке обсуждение пищевых санкций... »), затем описывается определенная ситуация, после чего предлагается сделать ее основой для аналогии («.Это я все к чему? Допустим, мой муж — это как бы Путин. А я — это как бы Медведев (ну или наоборот, без разницы, как вам больше нравится). А пуделек, он тогда, наверное, либерал»). Кстати, прием, использованный в данном тексте, самим автором определяется как аналогия: «Пусть она, кстати, будет как будто бы патриотом, но только на минуточку, ради аналогии». «Собственно, метафора - это и есть принцип аналогии, только действующий в семантике»[161].

Мы видим, что модель того, что каждодневно происходит в семье автора статьи, накладывается на политическую ситуацию в попытке вычленить релевантные пункты сходства с тем, чтобы осмыслить последнюю. Для анализа данного текста опять же необходимо привлечение термина из когнитивной лингвистики - сценарный фрейм. «Сценарий или, по-другому,

сценарный фрейм содержит стандартную последовательность событий, обусловленную некой рекуррентной ситуацией»[162]. Рекуррентность

описываемой ситуации задается предложением: «У нас в семье обычно бывает так». Описываемые после этого действия становятся базовым для данного текста сценарным фреймом, из которого черпаются подходящие фрагменты для переноса их на внутриполитическую ситуацию. После того, как автор предлагает воспринять описанное в качестве аналогии, слоты этого фрейма обретают символическую окраску. Индейка на столе и ленивые разговоры о месте происхождения вина символизируют незаслуженное богатство власть предержащих в России, все, что относится к Кокосу, описывает униженное положение либералов в стране, а характеристика дочки («она покладистая девочка и очень нас любит») - уже практически прямое обвинение определенной группы общества в сервильности и чинопочитании. Любопытно отметить, что к сценариям как источникам метафоризации применимо то же, что говорилось выше о ментальных моделях Джонсон-Лэрда: по идее они должны активно создаваться самим читателем («мы сами строим сценарии по мере того, как в этом возникает необходимость, в процессе восприятия речи, чтобы осуществить интерпретацию дискурса, используя накопленный ранее опыт и информацию, размещенную на разных уровнях памяти»[163] [164]), однако в текстах рассмотренного типа предзадаются ему автором.

Отдельно необходимо оговорить функцию слова «клянчить» в этом тексте, которое, судя по тому, что употреблено 15 раз, явно наделено каким- то надбавочным по отношению к своему прямому значению смыслом. Прямое значение таково: «Назойливо, надоедливо выпрашивать что-либо; канючить» . Понятно, что в заголовке данная лексема просто вводит метафорическую (точнее, аналогическую) модель, поскольку еще не вобрала

в себя контекстуальные смыслы. Однако после того как читателю сообщается аналогия, слово «клянчить» начинает звучать как пародия на риторику нынешней власти. В пользу такой трактовки также свидетельствует тот факт, что в словаре1 лексема «клянчить» сопровождается пометой «разговорное, сниженное», которой тоже характеризуются некоторые употребляемые верхушкой российской власти слова. В той части, где слово «клянчить» произносится от имени условных патриотов, пародийный эффект усиливается, поскольку здесь оно звучит как лозунговое и заученное, бессмысленно повторяясь в трех предложениях подряд («А клянчить не надо. Хотите клянчить — уезжайте на передержку в свой Израиль. У нас тут клянчить не принято»). Во втором из этих предложений нужно отметить еще один момент.

Релевантной стратегии построения анализируемого текста оказывается теория концептуальной интеграции. Поскольку читатель имеет дело с перенесением одной ситуации на другую, законно предполагать, что в его сознании создается смешанное пространство, образованное свойствами каждой из них. Это легко заметить в таких контекстах, как: «хотите клянчить — уезжайте на передержку в свой Израиль». Здесь, в условном диалоге патриотов с либералами используется собаководческий термин «передержка», означающий передачу животного другим хозяевам, который явно относится к первому ментальному пространству (ситуация в семье автора), однако как оскорбление прочитывается и во втором. То есть ментальные пространства действительно смешиваются, как это и провозглашено Ж. Фоконье и М. Тернером. Только в интегрированном пространстве пуделек может давать отповедь патриотам.

Обратимся теперь к памфлету Виктора Шендеровича, опубликованному в интернет-СМИ «Ежедневный журнал» 18 июня 2014 года. Памфлет принадлежит к речевому жанру «Оценка ситуации», а средством передачи оценочности является развертывание метафоры. Базовой интенцией для журналиста, создающего памфлеты на основе одной метафорической модели, является интенция инвективной оценки. Напомним, выразить неприятие объекта речи помогает реализация дополнительных интенций: 1) привлечения внимания к объекту речи, 2) выделения противоречий в нем; 3) аргументации своего неприятия к существующему положению дел[165]. Первая интенция выражена рекламным заголовком в вопросительной форме, эпатажностью метафоры, развертыванием которой выражены последующие интенции.

По любви?

Если попытаться одним словом определить то, что сделал с Россией Путин, это, наверное, будет слово «растление».

Это ведь не было насилием, не правда ли? Он ведь только предложил ей, дурочке, а пошла она за ним, согласитесь, вполне добровольно. Он польстил ей, отметив ее красоту и величие, прельстил халявой, сыграл на чувстве ностальгии... Он хотел власти над ней, но ее готовность закрыть глаза, думаю, стала неожиданностью для него самого.

Все получилось довольно легко.

Эта легкость дала ему основания презирать ее, и не будем судить его за циничную усмешку, застывшую на лице, — это ведь так понятно! Он знает, что ей надо, а надо ей, дурочке, так немного... Когда-то, в демократической юности, у нее были какие-то смутные нравственные запросы, но теперь — теперь они уже слишком долго вместе на его условиях, чтобы менять правила.

Она — его, пока у него есть силы (она любит силу) и деньги на водку и побрякушки. Водку она любила всегда, а на побрякушки он ее подсадил. Она уже не представляет, как можно жить иначе.

«Если не он, то кто?» — спрашивает она себя между второй и третьей (инаугурацией) — и пьет до дна за то, чтобы не в последний... И идет к зеркалу любоваться на себя, потому что очень себе нравится!

Это немного удивительно окружающим, которые видят, во что она превратилась за эти годы. Но она смотрит на себя влюбленными глазами, не отвлекаясь от этого занятия даже во время законодательных актов. Хотя, казалось бы, могла бы уже почувствовать.

Ей хорошо, дурочке. И она готова и дальше отдавать ему себя и своих детей».

Семантика осуждения прочитывается уже в вопросительной интонации заголовка, выражающей авторское сомнение в том, что единение российского народа и его руководителя имеет глубокую основу. Все присущие речевому жанру «Оценка ситуации» интенции реализуются далее в тексте использованием двух образных метафор - России как молодой женщины и ее растлителя. Тем самым можно говорить о доминировании одной метафорической модели, из которой выводятся разнообразные следствия, конгруэнтные, с точки зрения автора, описываемому положению дел. Избранная модель как бы проверяется данным текстом на эвристичность. «Чем больше признаков входит в основание сравнения, тем выше моделирующее качество метафоры»[166]. Эти признаки в поверхностной структуре текста представлены в виде набора метафорических пропозиций. В данном тексте такими пропозициями становятся: «Россия - это женщина», «Путин ведет себя как растлитель» и весь набор следствий из контаминации этих двух пропозиций («Путин польстил России», «Россия закрыла глаза», «Россия любит силу, водку и побрякушки», «Россия - дурочка», «Россия была юной», «Россия и Путин - любовная пара», «Россия любуется собой», «Россия отдает Путину своих детей»).

Зачин, который представлен первым предложением текста, вводит метафорическую модель, содержащую стилистически маркированный элемент «растление», что задает инерцию оценки всему последующему тексту. Вторая часть статьи как будто бы исследует причины установившегося положения дел, однако аргументация авторской позиции здесь подменяется формами создания диалогичности: риторические вопрос и восклицание, прямое обращение к читателю («согласитесь»). Основной тип речи второй части - повествование, что вполне естественно. Необходимо только добавить, что цепочка глаголов прошедшего времени совершенного

вида, столь характерная для данной речевой формы, целиком состоит из метафорических звеньев.

Третье коммуникативное действие - подтверждение инвективной оценки - метафорически описывает авторское видение современной внутриполитической ситуации в России. Собственно метафорическая модель и является здесь основой оценки, несмотря на использование и других оценочных элементов, например разговорного «дурочка». Памфлет построен на подтверждении инвективы эмоциональными аргументами, фактуальные аргументы в публикации отсутствуют. Степень доверия читателя к тому, о чем здесь говорится, по всей видимости, находится в прямой зависимости от удачности наложения (то есть от количества соответствий) выбранной метафорической модели на ситуацию, т.е. подтверждением оценки, выраженной метафорической моделью, является сама эта модель. Все это неудивительно, поскольку: «В центре памфлета - автор, публицист-политик и аналитик. Субъективизация авторской речи происходит в сатирическом подтексте»[167].

Важно отметить, что эстетический и прагматический эффект от подобных текстов создается за счет постоянного переключения с прямого прочтения на метафорическое и наоборот, то есть за счет читательского осознания «семантической двуплановости» метафоры, которая является ее основополагающим свойством.

Изредка тексты этого типа создаются для более узкой оценки, например оценки конкретной личности. Классическим примером такого текста можно считать статью Виктора Топорова «Паралимпиец», опубликованную в газете «Известия» 15 июля 2013 года.

«На самом деле Дмитрий Быков, конечно же, литератор исключительно одаренный: пишет он феноменально быстро, феноменально много и в

феноменально различных жанрах. И по совокупности — в литературном, так сказать, пятиборье — его безусловно следует признать чемпионом. Скажем, он лучший стихотворный фельетонист среди отечественных прозаиков. И лучший

сочинитель в формате ЖЗЛ из числа современных драматургов. И лучший лирический поэт во всем координационном совете оппозиции. И лучший прозаик в когорте телеведущих. И самый орфографически грамотный из числа современных фантастов. Одним словом, Быкову безусловно есть чем гордиться: он чемпион по литературному пятиборью.

Одна беда: литературное пятиборье — дисциплина не олимпийская, а, так сказать, паралимпийская. Ни в коем случае не хочу задеть этим сравнением наших настоящих паралимпийцев: мы гордимся и ими самими, и их спортивными подвигами. Но ведь гордимся мы и нашим Дмитрием Быковым. Правда, и гордясь им, не забываем: стране нужны замечательные прозаики (и они, кстати, есть), а не средней руки беллетристы, умеющие сочинять стихотворные фельетоны; стране нужны блестящие публицисты, а не сочинители литературно­художественных биографий, строчащие многоводные, как Ниагара, колонки по поводу и без. Стране — лишний раз вспоминая так всё же и не застрелившегося Льва Толстого — нужны и плясуны, и пахари. Нужны ей, кстати, и люди, пляшущие за плугом, нужны литературные паралимпийцы — но всё же куда в меньшей степени.

Как литературный паралимпиец Дмитрий Быков хорош. Чудо как хорош. А что не получилось из него олимпийца — и никогда не получится — тут и к бабке ходить не надо. И на мрачное «николаевское семилетие» (или там, на глухую пору листопада) кивать нечего. Олимпийцы и вообще-то получаются далеко не из каждого».

Начнем с подсчетов. Данный фрагмент, располагающийся в сильной позиции, в конце текста, занимает приблизительно треть статьи. В нем трижды встречается словосочетание «литературное пятиборье», дважды словосочетание «литературный паралимпиец» и лексема «олимпиец» и по одному разу их дериваты «паралимпийский» и «олимпийский». Все это слова одного семантического поля, в данной статье значительной своей частью вовлеченного в процесс метафоризации, заданного уже заголовком. Базовой, таким образом, здесь можно считать метафору «Дмитрий Быков - паралимпиец», в которой «Дмитрий Быков» является макротемой (текстовым референтом), а фокус метафоры «паралимпиец» и его импликации - макроремой (текстовым предикатом).

Первый абзац анализируемого фрагмента организован вокруг метафорического концепта «литературное пятиборье». Несложно видеть, что все неметафорические высказывания этого абзаца строятся как бы с оглядкой на данный концепт: естественно, что представление заслуг Дмитрия Быкова в контексте такого рода соревнования, введение относительности измерения лишает эти заслуги основательности, а все изложение окрашивает в иронические тона. Второй абзац характеризует Дмитрия Быкова уже не напрямую, а косвенно, через характеристику предшествующей метафоры литературного пятиборья, которое теперь получает статус «паралимпийской дисциплины», влекущий соответственно новые коннотации. И в этом текстовом ходе, во вложении метафор, возможно, с наибольшей силой проявляется текстообразующий потенциал последних. Любопытно, что рематической доминантой обоих абзацев являются слова со значением характеристики литератора: лучший прозаик, фельетонист, сочинитель; прозаики, публицисты. Однако образная доминанта оказывается различной: в первом случае это «литературное пятиборье», а во втором - «паралимпийская дисциплина». В последнем абзаце происходит совмещение двух метафор, и Дмитрий Быков называется литературным паралимпийцем, что возвращает читателя к заголовку и кольцует, таким образом, композицию. Как видим, весь фрагмент разворачивается в рамках заданной автором метафорической модели.

Схема развертывания данного фрагмента такова[168].

Эта схема вынужденно (ввиду проблематичности схематизации более сложных смысловых отношений) отражает только связь между блоками, что значительно упрощает представление о семантических процессах

текстообразования, так как внутри блоков тоже происходит согласование по метафоре, причем как на смысловом, так и на синтаксическом уровнях.

Как уже говорилось, журналист зачастую прибегает к метафорам с целью оценить описываемое им явление. В данном случае оценочность текста бросается в глаза. За счет чего это достигается? За счет привнесения коннотативных сем источника метафоризации в ее объект. «В метафоре приобретают оценочные смыслы слова как имеющие, так и не имеющие оценочных коннотаций в исходных значениях. Это связано с тем, что часто метафорический сдвиг сопровождает и сдвиг в природе субъектов и их признаков: от мира вещей - предметного, физического, к миру человека, психическому, социальному, который входит в систему ценностей»[169]. Представляется, что данное утверждение является принципиальным не только для понимания механизма метафорической оценки, но и для осознания природы журналистского творчества в целом: неслучайно многие речевые штампы рождаются именно на страницах периодики. Естественно, что слово «паралимпиец» само по себе лишено оценочности, и только контекст, в который погружает его автор, актуализирует ту или иную коннотацию, содержащуюся в нем in potentia (в данной статье - это коннотация принципиальной неспособности к достижению определенных результатов). В случаях, когда, как в анализируемом фрагменте, контекст сам подчинен выбранной номинации, возникает определенная взаимозависимость: текст направляется метафорой, которая в свою очередь находит подтверждения своим оценочным вхождениям в этом тексте. Точнее, развертывание текста происходит с помощью разложения источника метафоры на релевантные для объекта признаки, справедливость приписывания которых источнику доказывается самим развертыванием. В этом явлении, как представляется, сосредоточена суть функционирования развернутой метафоры в публицистическом тексте. Здесь она выполняет

двойную функцию оценки и когнитивной проекции явления, совмещая в себе признаки художественной и языковой метафор. Авторская метафора в журналистике одновременно высвечивает новые признаки явления и оценивает их, причем происходит это внутри одной и той же поверхностной структуры. Сам отбор этих признаков оценочен.

Анализируя данный текст, нельзя не выделить еще одну характерную черту, обогащающую его оценочный компонент - игру слов в последнем предложении. Нужно отметить, что метафоры вообще очень часто сопровождаются игрой слов, поскольку последняя хорошо сочетается с семантической двуплановостью, присущей любой метафоре[170]. Игра с многозначностью слова «олимпиец» возникает за счет противопоставления его употребления без атрибутивов употреблению слова «паралимпиец» только в словосочетании с определением «литературный», которое свидетельствует об однозначной метафоричности его в этом контексте. Слово же «олимпиец» может прочитываться и как контекстный (в рамках развертывания описанной метафоры) антоним слова «паралимпиец» и в своем словарном переносном значении: «Человек, всегда сохраняющий величавую торжественность внешнего облика и невозмутимое спокойствие духа»[171], то есть здесь имеет место некоторая речевая уловка, построенная на неразличении лексико-семантических вариантов слова «олимпиец».

Уже на этом примере видно, насколько мощным может оказаться влияние метафорических элементов на архитектонику текста. Чтобы полнее проиллюстрировать это влияние, рассмотрим не фрагмент, а целый публицистический текст-метафору.

Индейцы

Памяти Евг. Замятина

Третий Рим, Третий Рим...

Скажете тоже.

Индейцы!

Пришли какие-то чуваки — типа конкистадоров, только местные... — отобрали свободу, землю, воду и нефть с газом, дали взамен бус-стекляшек и велели праздновать.

Индейцы, сразу не поняли, в чем, собственно, праздник, но им объяснили. Дураки вы, мол, что ли? Мы же лучшие, а теперь еще и с бусами. Кругом разврат и упадок, а мы с вами — одно заглядение. И все нас уважают за духовность нашу. Щас еще мячиком в ворота попадем — вообще мир к ногам ляжет.

Мячиком попали — праздник случился.

А индейцам это только дай: бусы на себя нацепили и пляшут, голые и гордые. Бусы звяк-звяк. Время тик-так. Под праздник еще немного земли из-под них вынули.

Напраздновались они, стоят голые, друг на друга смотрят, сами себе удивляются. Тут от конкистадоров выезжает один в амуниции и говорит: разойдись, нехер тут стоять.

Которые разошлись, тех не тронули, а дали новых бус.

Они на радостях айда снова праздновать.

Индейцы, какой спрос.

Так и живут. Особенностью своей перед миром потряхивают, ничего не делают, нефть на цацки меняют, колются помаленьку. Такая иногда духовность обнаруживается поблизости, после укола, словами не описать.

Завели себе пиндосов для развлечения. Соорудят, бывало, пиндоса картонного — и ну плевать в него, пока не стемнеет. Смеху-то, радости!

Индейцы, что взять...

Скуки нет. То у них Евровидение, то война, то Олимпийские игры, а кругом все время заговор, и они одни всему оплот. Бусы звяк-звяк, время тик-так... И огненная вода не кончается. А то бы, конечно, бунт.

Так и живут.

Живут, кстати, недолго, но ничего страшного в этом не находят.

Конкистадоры на них не нарадуются.

Время — тик... Бусы — звяк...

Это статья Виктора Шендеровича, опубликованная 2 марта 2014 года на сайте «Ежедневный журнал». В целом механизм развертывания данного текста схож с предыдущим (поэтому мы не будем останавливаться на нем подробно), но имеются и знаменательные отличия. Первое отличие заключается в том, что здесь не эксплицирован, как в первом примере, объект метафоризации, нам известен только источник (вынесенный в заголовок) - индейцы. Но кто назван в этом тексте индейцами, читателю предлагается уразуметь из самой статьи и общественно-политического контекста. Здесь отчетливо проявляется связь журналистских текстов с текущими событиями, постоянная направленность первых вовне, что позволяет автору использовать такой минус-прием. Есть у него и прагматический эффект: «... поскольку метафора в политическом дискурсе (в отличие от поэтического) всегда апеллирует к фонду общих знаний, она тем самым создает у партнеров по коммуникации общую платформу, опираясь на которую субъект речи может более успешно вносить в сознание адресата необщепринятые мнения»[172]. Выше говорилось о том, что прием развертывания метафоры в целый текст более характерен для художественных произведений, сейчас мы можем отмежевать их от подобных текстов в журналистике, применяя критерий текстовой прагматики. То есть существенный момент отличия поэтического текста от публицистического заключается в том, что первые, как правило, обращены на самое себя, а последние всегда отображают фрагмент внетекстовой действительности, что сказывается на характере развертывания: метафоры публициста могут отсылать читателя к фоновым знаниям о текущей ситуации.

Вторым важным отличием является тип рематической доминанты - здесь она событийная, и в данном случае это меняет характер образной доминанты. Несмотря на то, что формально метафоры в двух текстах похожи («Быков — Паралимпиец» и «Россияне — Индейцы»), во втором случае речь идет скорее о ситуации, чем о конкретном объекте. И соответственно этому меняется способ развертывания. Здесь принятая метафорическая модель вынуждает целые высказывания, а не отдельные слова одного семантического поля. Для правильного понимания текста недостаточно владения лексическим значением фокуса метафоры, необходимо существенное знание той реалии, которая послужила источником метафоризации. «Именно знание энциклопедических коннотаций, т.е. реальных свойств реальных вещей, позволяет говорящему свободно строить некодифицированные языком сравнения...»[173]. То есть уместно предполагать, что семантика составляющих метафорическую модель компонентов влияет на способ развертывания текста. Этот факт, как представляется, заслуживает дальнейшего изучения. В этом отношении нельзя не согласиться с тем, что «метафорическое текстообразование можно понимать и буквально, как порождение текста, и иносказательно, как порождение подтекстового слоя»[174].

Таким образом, можно утверждать, что тексты с одномодельным развертыванием совмещают в себе аналитичность с оценочностью. Первая достигается за счет когнитивного усилия, которое совершают автор и читатель при наложении одного фрагмента действительности на другой. Вместе с тем, это наложение всегда оказывается оценочным, как минимум, ввиду того зазора в реальности, который возникает при сопоставлении далеких друг от друга сущностей.

Следует обратить внимание на то, что заголовок антиципирует метафорическую модель, что является довольно важным показателем текстообразующей силы последней. Именно эта сила и позволяет выделить в медиасфере среди текстов, развернутых с помощью метафор, отдельный подтип, который можно назвать одномодельным.

Обобщая анализ функционирования метафорики в художественно - публицистических жанрах, нужно отметить следующие особенности.

Композиционный анализ показывает, что реализации метафорической модели практически всегда занимают сильные позиции текста - заголовок, зачин, концовку. Это неотъемлемое свойство текстов анализируемого типа во многом и позволяет говорить о том, что текст был образован с помощью метафор.

Существенной особенностью употребления метафорики в

художественно-публицистических текстах является не формирование коммуникативной (метатекстовой) рамки, как в аналитических текстах, а изображение денотатной стороны публикации - воображаемых событий, ситуаций и персонажей, участвующих в них. Кроме того, метафоры позволяют сформировать идеологическую рамку (модальность) публикации.

Ключевая задача практически любого художественно­публицистического текста - передача журналистской оценки

рассматриваемого им явления, формирование у читателя сходного отношения. В силу чего ведущая роль метафорики в таких текстах - быть средством оценки, средством эмоционального воздействия на адресата. Оценка, выносимая журналистом посредством метафоры, заметно отличается от традиционных прямых способов оценки. Разделить метафорическую оценку - значит разделить картину мира, в рамках которой та или иная метафора существует. Такая оценка, как правило, даже не нуждается в обосновании, во всяком случае логическом, поскольку сам выбор журналистом метафоры несет в себе мировоззренческие установки, которые имплицитно противопоставляют принимающих метафору (а вместе с ней и оценку) и не принимающих. Художественно-публицистические метафоры всегда суггестивны, всегда передают скорее эмоцию, чем мысль.

Вот почему метафоры, используемые в художественно­публицистических текстах, как правило, носят окказиональный характер, создаются журналистом непосредственно в процессе осмысления и оценивания описываемого явления.

Подводя итог анализу эмпирического материала, нужно отметить следующие факты. Тексты рассмотренного типа достаточно редко встречаются на страницах современной периодики, поскольку, по определению, не шаблонны и требуют глубокой мысли и умения виртуозно воплотить ее в слове. Неудивительно, что большинство представленных в нашем анализе статей подписано именами профессиональных писателей. Удачное применение метафоры в качестве средства развертывания текста всегда маркирует высокий профессионализм журналиста.

Тексты рассмотренного типа имеют различную когнитивно-речевую организацию в разных группах жанров, поэтому нами были отдельно рассмотрены художественно-публицистические и аналитические тексты. В зависимости от жанра существенным образом разнится тип базовой метафорики и занимаемый ею объем. Мы видим, что к полному развертыванию тяготеют тексты художественно-публицистических жанров, в то время как частичное развертывание характерно скорее для аналитических. Неслучайным образом похожая картина наблюдается для художественных метафорических моделей и языковых. Прием развертывания метафоры до уровня текста не востребован в информационных жанрах (что, по всей видимости, объясняется их ориентацией лишь на сообщение информации, а не на ее аналитическую обработку). В процессе исследования нами были выявлены только статьи аналитического и художественно -

публицистического характера. Развертывание текста с помощью языковых метафорических моделей наблюдается в обоих данных типах, однако более характерно для аналитики. Такое распределение представляется весьма предсказуемым, поскольку метафорические модели пронизывают нашу понятийную систему и соответственно в том или ином виде могут присутствовать в любых типах текстов, однако именно в аналитических публикациях они находят наилучшее применение, поскольку, как было показано выше, метафоры являются одним из основных способов познания и концептуализации действительности.

Художественные метафорические модели встречаются в основном в художественно-публицистических жанрах, что вполне закономерно, учитывая их ориентацию на выражение авторской позиции и повышенную экспрессивность (чему в первую очередь способствует именно метафора). Художественные метафорические модели активно используются в качестве оценочного средства.

Со структурной точки зрения тексты могут быть разделены на монометафорические (с одной доминантной метафорической моделью) и полиметафорические (основанные на нескольких моделях). Одномодельные тексты часто целиком черпают себя в базовой метафорической модели, соотнося с ней каждый свой элемент. Тексты второго типа также достаточно частотны, их ключевой характеристикой с точки зрения внутритекстовой организации является согласованность использованных метафорических моделей.

Но во всех случаях метафора оказывается отличным инструментом для выполнения основных функций журналистики - анализа и оценки.

<< | >>
Источник: ФИЛАТОВ Кирилл Сергеевич. Метафора как способ развертывания журналистского текста. 2015

Еще по теме 3.2. Речевая организация монометафорических текстов:

  1. § 4. Основные этапы работы над лексическим материалом
  2. 4. Панини: разделение и связь языковой) и логического пространства
  3. 3. «Парьяя» первого этапа рефлексии от струк-гуры текста к природе Брахмана: теория ложкой атрибуции и ее снятия (трансценденция)
  4. Глава 1 ОСНОВНЫЕ ВИДЫ PR-ТЕКСТОВ, ИСПОЛЬЗУЕМЫЕ В РАБОТЕ ПРЕСС-СЛУЖБЫ
  5. Правка текста в работе редактора
  6. Речевая недостаточность
  7. Работа редактора над композицией произведения
  8. Работа редактора над синтаксисом текста
  9. К проблеме типологии культуры
  10. ЯЗЫК И РЕЧЬ. ФУНКЦИИ ЯЗЫКА. ОБЩЕНИЕ И ДИАЛОГ
  11. Методические приемы и учебные пособия
  12. § 1. Основные этапы развития западноевропейской риторики
  13. Транслатологическая характеристика отдельных типов текста
  14. 2.1. Способы речевой организации метаязыковых комментариев
  15. Степень научной разработанности темы.
  16. 2.1. Речевая организация полиметафорических текстов
  17. Речевая организация монометафорических текстов
  18. 3.1. Речевая организация полиметафорических текстов
  19. 3.2. Речевая организация монометафорических текстов
  20. II.4. Фразовое наименование как текст в тексте: предпосылки метафункциональности