<<
>>

А. К. Секацкий[469]: Философу не обязательно всякий раз писать квалифика­ционные работы —

Александр Куприянович, когда вы написали свое первое произведение, ко­торое можно считать публицистикой?

- Прежде, чем ответить на этот вопрос, я должен сказать, что принципиально от­деляю небольшие философские тексты, которые можно назвать эссеистикой, от публи­цистического корпуса, куда входит, в том числе, и журналистика.

Все дело, как вы по­нимаете, не в размерах. А в том, что время избирает тот или иной способ презентации философии. Начиная с эпохи Ницше, мы видим, как «обычная», свойственная многим людям манера высказывания, становится доминирующей в философии. Возможно, по­тому что она позволяет просто выражать мысли, не застревать в бесчисленных ссылках.

Не обязательно философу всякий раз писать квалификационные работы, будь то монографии или диссертации. Не обязательно демонстрировать свою ученость. Фило­соф может выражаться гораздо короче. Внутри самой философии, даже академической, этот жанр (эссеистика - прим. авт.) спокойно существует.

С другой стороны, внутри того, что мы называем журналистикой или публици­стикой, тоже есть свои мастера, которые могут быть кем угодно по дополнительным профессиям. Например, недавно умерший Виктор Топоров был переводчиком-шахма­тистом. Шахматная стратегия позволяла ему очень тонко мыслить... Есть замечатель­ный автор Дмитрий Циликин - актер. Есть театровед Татьяна Москвина. Реже всего я встречал среди хороших публицистов журналистов, тех, кто окончил журфак, тех, кто просто умеет внятно писать и владеет словом.

В публицистике другие законы. Несмотря на то, что публицистический текст мо­жет быть насыщен философскими аллюзиями, он все равно относится к особому жанру. Если он через месяц или два устарел - ну, ничего страшного: это быстрый продукт, для этого и был нужен.

Тексты философской эссеистики, какого бы размера они не были, какого бы объ­ема, теоретически могут претендовать на тот же срок жизни, что и «Критика чистого разума».

— То есть, с одной стороны, есть философия и эссеистика как ее жанр.

- Точнее, способ презентации философии.

— И, с другой стороны, есть журналистика и публицистика, порождающие тексты, которые, в том числе, могут обладать некими философскими вкраплени­ями.

- Думаю, да.

— Можете ли вы бросить взгляд на то, в каких формах философия бытует сейчас в Западной Европе? Что востребовано авторами?

- Если мы посмотрим на такого философа, как Борис Гройс, то мы увидим не­большие статьи. В принципе, их можно назвать эссе - хотя они не слишком понятны непосвященным, это сложно структурированные тексты. Таким же образом пишут до­статочно многие. Близок этот жанр, например, Рене Жирару, Вольфгангу Гигеричу.

— То есть ницшеанский «литературоцентрический» период развития фило­софии не прошел, он в зените?

- Полагаю, что да. Надо заметить, что такого рода жанр или способ презентации, в самом деле, дает некоторые дополнительные сложности и ограничения. Эссе не поз­воляет растекаться мыслью по древу, требует быть ближе к сути. Одновременно при этом есть возможность положиться на то, что «язык выведет». То есть на интуицию са­мого языка, если соответствующее чутье работает.

При всей кажущейся легкости жанра эссеистики он является самым трудным. Я это вижу уже как научный руководитель. Довольно часто приходится встречать имита­цию такого рода техники письма. Очень смешно, когда это происходит - без абсолют­ной близости к содержанию, к оригинальности. «Высокий щебет птичий», как я назы­ваю. В этом случае гораздо лучше академические работы. Они, по крайней мере, гаран­тируют средний уровень. Он пригоден для того, чтобы транслировать философию и пре­подавать ее. Но гораздо меньше пригоден, чтобы очаровывать ею, вербовать сторонни­ков.

Другое дело, что, опять же, существует выбор самого времени. Вкус к большой форме поддерживался в классической немецкой философии. Для Канта, Шеллинга, Ге­геля красота заключалась именно в объеме этой выстроенной, длинной аргументации.

Если, перескакивая через 100 лет, мы возьмем Зигмунда Фрейда, то увидим достаточно короткие тексты, очень хорошо написанные. Жанр эссе предполагает обращение за по­мощью к порядку слов, к стихии самого языка, а не только к чисто логической аргумен­тации. А, стало быть, автору эссе нужен вкус, потому что именно вкус предполагает, какое место будет принадлежать различным аргументациям, способам убеждения.

— Позвольте остановиться на вашей фразе об академических жанрах фило­софии: итак, они годны, чтобы преподавать и транслировать, не годны, чтобы вер­бовать сторонников. А подходят ли они для того, чтобы философию создавать?

— Тот факт, что философы точно так же защищают диссертации и являются кан­дидатами и докторами наук, исторически сложился, но неверен. Будь моя воля, я бы его отменил. Можно защищать диссертации по истории философии, культурологии, поли­тологии, но, собственно говоря, «диссертация по философии», за которую тебе присуж­дают степень кандидата или доктора философских наук - нечто внутренне противоре­чивое и нецелесообразное. Можно быть специалистом по истории философии, но быть философом - нечто иное. Это как раз совершенно не определяется объемами текстов, а определяется какими-то другими вещами.

— Давайте, в таком случае, временно отбросим публицистический и журна­листский компонент и сосредоточимся на, как вы ее называете, философской эс- сеистике. Часто ее считают несистематическим, если не бессистемным способом существования философии. С вашей точки зрения, это действительно так? И, во- вторых, что в таком случае для вас есть философская система?

— Поскольку мы отделили публицистику и журналистику, то и популяризацию оставим в стороне. Мы увидим, что на уровне здравого смысла может возникнуть пред­ставление, что, чем больше страниц человек написал, и чем более невнятным, косно­язычным способом это сделал, тем он образованнее и умнее. Все понимают, насколько это отвлекает. Но таковы требования академического сообщества, и их надо соблюдать.

И, на самом деле, люди, защищающие диссертации, так и говорят - что им нужно напи­сать «кирпич» установленного образца, чтобы в этой системе работать. Но понятно, что, написавши кирпич, и ничего, кроме этого, не сделавши, они, что свойственно человеку, защищают свою позицию всеми доступными способами. В том числе хотят приписать именно себе основательность, образованность и знание. Хотя, если спросить коллег и студентов, ты видишь, что все это не так.

Сам по себе объем текста и количество цитат, действительно, ничего не опреде­ляет, если произведение содержит ноль целых и несколько десятых мысли. Просто сви­детельствует об усидчивости, ну, может быть, об образованности и эрудированности.

— Развернем вопрос по-другому: как вы считаете, вы философскую систему создали?

- Думаю, что нет, и никогда не собирался это делать. Среди параметров науки - и гуманитарных, и естественнонаучных дисциплин - есть такое понятие, как единство точки зрения, которое навязано нам извне. Предполагается, что, если человек высказал некое соображение, то он должен в дальнейшем его всячески отстаивать, наращивать аргументы в его пользу и, наоборот, отбрасывать то, что может ему повредить.

А ведь в голову могут приходить самые разные мысли, в том числе со своими собственными способами выражения. Но единство точки зрения некоторым образом за­ставляет их отбраковывать. В этом отношении писатели зачастую имеют преимуще­ство, потому что могут эти точки зрения раздать персонажам, соответственно, они будут так или иначе представлены.

Персонажами я, как правило, не располагаю. Но - в чем особенность эссеистики - стараюсь излагать разные точки зрения в разных текстах. Такая вот своеобразная по­зиция высказывания об этом мире или, может быть, даже о конкретной проблеме.

Что касается систематичности философии и целостности, то это тоже зачастую зависит от времени, потому что в разные периоды своего существования философия то уподоблялась науке, то далеко отходила от нее. Я понимаю философию как функцию работающего сознания.

Она совершенно не обязательно должна быть похожа на науку. Хотя, как ни странно, даже систематичность иногда может быть оправдана эстетиче­скими критериями - в той мере, в какой она красива, насколько этот развернутый гори­зонт способен вместить в себя разнородное, нечто объяснить.

Но в погоне за систематичностью потери иногда бывают гораздо больше, чем хотелось бы. Небольшое, внятное, внутренне отделанное высказывание, содержащее в себе мысль или провокацию, зачастую работает гораздо эффективнее. Оно вводит в ра­ботающее состояние сознание людей. Таким образом, цель оказывается достигнутой.

- То есть, в вашем представлении, существует некая истинная систематич­ность и псевдосистематичность, и основным критерием псевдосистематичности является единство точки зрения?

- Если мы говорим об естествознании, то там построение системы - нечто святое. Ученый-естествоиспытатель обязан руководствоваться этой системой, которая задает горизонт целей, пусть даже она будет меняться. В философии нет даже задания внут­реннего. Философия может быть просто рефлексией о мире, о сущем. Поэтому, если предположить, что, условно говоря, истинная обобщающая система периодических зна­ний построена, это нисколько не исключает необходимость бытия философии. Филосо­фия может быть просто обеспокоенностью отдельного сознания. Если это сознание смо­жет передать свою обеспокоенность другим, то это уже будет философия безотноси­тельно к ее систематическому характеру.

- Вы только что определили философию как «обеспокоенность отдельного сознания». А вам не кажется, что в этом моменте ваше определение философии вплотную подошло к традиционному определению публицистики?

- Нет, не думаю. Публицистика все-таки требует решения некоей формальной задачи. И эта формальная задача складывается в определенный интерес, в некую устой­чивую тему. Какую-нибудь вроде: «Доколе можно так учить детей», «Что нам делать с бездомными животными». И прочие бесчисленные перечисления, которые считаются публицистическими, поскольку составляют медийный стержень высказываний.

Ты обя­зан как-то высказаться о них.

Если, например, философа беспокоит вопрос: «А чем сны в состоянии невесомо­сти отличаются от снов в обычной кровати, с хорошим отоплением», и он чрезвычайно взволнован этой мыслью, и, в конце концов, не выдерживает, и пишет текст, полагая, что они отличаются тем-то и тем-то, это будет полноценная философская эссеистика.

Но она публицистикой не будет, потому что, быть может, она непосредственно ни од­ного медийного вопроса не касается.

— Получается, прикосновение к социальной проблематике — главный при­знак публицистики?

- Публицистика так же, как и «республика», это некая «вещь общая». Это в своем роде медийная республика, перечень проблем, о которых стоит высказываться. Он ис­торически меняется. Тот или иной момент становится публицистической проблемой. Например: «Должны ли родители называться папой и мамой или родитель № 1 и роди­тель № 2?». С позиции самопрезентации философии может оказаться, что некоторая из публицистических формальных задач будет близка и философам. Тогда мы будем иметь дело со случайным совпадением публицистики и философской эссеистики. А может быть, и нет. Ну, что ж. Если нет - значит, нет.

— Можете ли вы, в таком случае, еще раз и более четко определить, что вы понимаете под публицистикой? Философию вы определили как функцию работа­ющего сознания.

- Под публицистикой я понимаю прямую журналистскую речь, которая автори­зована. Я внутренне разделяю журналистику на две части: репортерская журналистика и публицистическая. Репортаж - это производство новостей. Оповещение мира о том, что случилось. Любое высказывание относительно случившегося уже будет публици­стикой, которая, опять-таки, может самыми разными качествами отличаться. От чрез­вычайно простой и примитивной, до достаточно изощренной и достойной внимания и даже хранения.

Так я определяю публицистику. Тогда как философия и эссеистика как способ ее самопрезентации - это определенный транспорт философской мысли, который кому-то более удобен, кому-то - менее. В одних случаях он оправдан, в других - нет, но, в об­щем-то, относится к другому ведомству.

— Мы говорим о «транспорте» и уже затронули вопрос популяризации. По крайней мере, это слово в нашей беседе звучало. А что тогда есть популяризация философии и в каких формах она может происходить, и уж не в публицистических ли?

- Публицистика может популяризовать все, что угодно, в том числе философию, и весь цикл гуманитарных дисциплин - социологию, культурологию. Даже естествен­ные науки. Но если не путать популяризацию с внятностью, что сейчас часто происхо­дит.

Хотя существует дельный жанр, в английском называемый non-fiction. Амери­канцы - большие мастера этого жанра. Начиная от Ричарда Докинза, кончая Дэвидом Дойче. Они пишут тексты, где опущены трудности доказательства, но сохранена ин­трига мысли. Довольно странный, гибридный жанр non-fiction можно причислять к научно-популярной литературе, можно не причислять.

— Кстати, комиксы нынче во Франции становятся формой популяризации.

- Современный мир безумные жанровые инновации делает. Особенно в виде ви- зуальности. Какие-нибудь крошечные видеоматериалы Youtube...

— ...Они могут стать способом популяризовать философию?

- Нет, они уже стали новым жанром, хотя не понятно, что они собой представ­ляют - загадочные «караоке» и прочие микровизуальности. Электронная сетевая среда привела к чрезвычайному размыванию жанров. Поэтому философское эссе, как ни странно, оказалось наиболее устойчивым. Оно очень трудно поддается имитации и до­статочно востребовано.

В моей истории уже несколько раз было, когда я начинал писать докторскую дис­сертацию, но мне становилось стыдно за себя. Поскольку я видел, что эта мысль до­стойна, например, трех страничек, а надо растягивать ее на десять. Более того, между мыслями не может быть прямой связи, тогда зачем ее притягивать за уши? Я останав­ливался, и все это рассыпалось на несколько эссе, что представлялось мне более чест­ным. Одновременно я понимаю, что, когда ты пишешь докторскую, тебе нужно весь этот груз учености привести. Есть свои оправданные требования. Как сказал один ува­жаемый человек, когда-то мой научный руководитель: «Если человек смог проделать эти телодвижения, он, по крайней мере, не идиот». Но, что он ученый или философ - это не факт.

- Вы давно пишете докторскую?

- Предполагаю, что я ее уже написал и планирую в течение года защитить, но все равно жалею потерянного времени. Зачем писать то, что никто не будет читать, если можно с большей пользой для себя и других время применить?

- Какая у вас тема?

- Моя последняя книжка, «От Просвещения к Транспарации», можно сказать, написана по мотивам докторской. Она уже издана.

- Или докторская написана по мотивам книжки?

- Нет, скорее все-таки наоборот. Докторскую нужно, как говорит мой коллега Валерий Савчук, щедро унавозить цитатами... В ней поднимается проблема радикаль­ного упрощения субъектности в современном мире. То есть столь сложная конфигура­ция, как субъект, больше не требуется. Тот классический, внутренне противоречивый субъект, с которым имел дело Фрейд, встречается все реже. Любопытно посмотреть, что приходит ему на смену среди тех, кто говорит о себе «Я».

История философской эссеистики: от Платона до квантовой механики

- Но — давайте отойдем от современных дел и погрузимся в историю. Когда, с вашей точки зрения, возникло то, что вы называете философской эссеистикой? Ведь Ницше был хотя и ярким, но не первым ее представителем...

- Если мы вспомним Платона, мы именно ее и обнаружим. И вообще гибридная литературная форма была свойственна Античности - здесь можно упомянуть и Парме­нида, и софистов. Особенно Парменида. Своей диалектической изощренностью он и Ге­гелю не уступает, и Николаю Кузанскому. Так что эти тенденции существовали всегда. Время от времени, действительно, возникала большая форма, близкая к академическому труду - в поздней схоластике, затем немецкой классической философии. Академиче­скую французскую философию XX столетия тоже отчасти затронула эта тенденция. Все они, начиная от Бергсона до Жака Деррида, должны были так или иначе идти на уступки требованиям академического сообщества и предъявлять кирпичи.

- На мой вкус, эти «кирпичи» довольно естественно получались у француз­ских постмодернистов.

- У кого как. Многие из них, включая самого Дерриду, признавались, что это был нелегкий аттракцион.

- Вспомнив вашу фразу: «Философия — это функция работающего созна­ния», я вдруг подумала о бытовой философии. Не является ли она той самой эссеи- стикой в зачаточном состоянии, возникшей, возможно, еще и до Платона?

- Она не является философской эссеистикой, но она в некотором смысле является «философией номер один». Скажем, если мы говорим о психологии, то имеем в виду две вещи: во-первых, психологию как науку, а во-вторых, собственно человеческую психологию, которую эта наука изучает. На самом деле, ровно так же обстоит дело с философией. Существует некая философия как функция работающего сознания, кото­рая может быть сколь угодно доморощенной, дикой, непредсказуемой, почти нетексту­альной, может существовать на уровне идеи-фикс. Тем не менее она есть, и в этом смысле «философия два», куда входит академическая философия в целом, опирается своим существованием не только на науку, но и на «философию один».

Может быть, до тех пор, пока люди будут находиться в полноте присутствия - ergo cogito - они всегда будут располагать определенной философией, а, стало быть, будут и фигуры высшего пилотажа, которые составляют «философию два».

— Когда, по-вашему, ницшеанский период закончится, и что придет ему на смену?

- Он уже закончился в том смысле, что закончился литературоцентризм. Подхо­дит к концу эпоха, когда главной проблемой и предметом был текст, что очевидно для Лиотара или Деррида. Сейчас квантовая механика, проблемы хаоса и хронопоэзиса вы­ходят на первый план. И в какие формы это выльется, сложно сказать. Но очевидно: проблемы, поставленные на птичьем языке формул математики, должны получить внят­ное метафизическое выражение. Философия превращается в серию размышлений об этом.

— А более конкретные прогнозы, как новое содержание повлияет на форму философии, у вас есть?

- Думаю, что, по крайней мере, к невнятным трактатам в духе неокантианства, к Риккертам и Когенам с их косноязычием философия больше не вернется. По крайней мере, то, что называется философией, а не академической инфраструктурой. Так же, как к ним не вернулась литература, поскольку пик автороцентризма был достигнут во вре­мена Марселя Пруста, Натали Саррот. Современный писатель, будь он хоть трижды Пруст, обязан рассказать историю, иначе его никто читать не будет. Это железное тре­бование времени. Прусту страшно повезло, что он написал «В поисках утраченного вре­мени» именно тогда, а не сейчас. Сегодня другие требования к письменному тексту в силу сокращения отпущенных единиц времени.

— А эта самая «квантовая механика» на форму изложения лично у вас ме­няет?

- Может быть, подспудно и да. Надо сказать, что сейчас многие вещи отрабаты­ваются устно - например, на спецкурсах, которые я регулярно читаю. Если прежде пи­сались, в основном, книги или статьи, то теперь - аудио- и видеолекции.

По мотивам моих лекций появилась одна аудиокнига, причем она опубликована без моего участия. Называется она «Языковые игры», в ней, на мой взгляд, совершенно удачно скомпонованы занятия спецкурсов, которые я вел в течение двух лет. После этого появились кое-какие видеолекции в Интернете. Думаю, может, в будущем самому подумать над составлением аудиокниг, посвященных другим темам, местами с уча­стием студентов, которые задают вопросы и спорят. Это пока весьма маргинальный жанр, хотя я думаю, что значительная часть будущего принадлежит ему.

— Давайте порассуждаем о русской философии и эссеистике. Их близость — наша национальная особенность?

- Практически вся значимая русская философия, действительно, представлена в виде эссеистики, хотя она внешне может иметь форму довольно больших текстов. Например, как у Николая Федорова. Кроме того, в России широко представлен гумани­тарный историко-философский трактат, такой как «История философии» Шпета, или историко-философские исследования. Они могли быть большими, но с таким же успе­хом они могли бы быть посвящены проблеме истории перспективы в живописи. Это гуманитарное исследование, которое, собственно, напрямую философией не является.

Я не уверен, что склонность к эссеистике - наша национальная черта. Это просто форма, которая в принципе близка философии. Я бы даже сказал, что отклонения в сто­рону объемных текстов были временным прибежищем мысли. Истинным творцом боль­шой формы, чуть ли не единственным человеком в этом роде, был Иммануил Кант. Я бы даже сказал, что классическая немецкая философия была парадоксальной, уникаль­ной. Даже Декарт в своем «Рассуждении о методе» писал большой цикл статей. Зача­стую то, что имеет форму трактата, имеет ее случайно.

- Если эссеистика — не национальная особенность российской философии, то почему же все-таки русские мыслители предпочитали эссеистику?

- Да хватает национальных особенностей и так. Национальная особенность - это непременное размышление о месте России. Невозможно представить, чтобы польская или шведская философия рассуждала на эти темы.

У нас хватает толстых трактатов, порой потолще Канта. Но их никто не читает. Потому что они порой непригодны для чтения. Это слабость, если хотите. Вспомним розановский трактат «О понимании», который я - каюсь, грешен, - сам не прочитал.

Предпочтение эссеистики является особенностью времени. В той же Италии тоже нет своего Канта. Наиболее интересные итальянские философы - Джентиле, Кроче - творили в XTX-XX веках и писали небольшие тексты.

О творчестве Секацкого

- Теперь давайте поговорим о вашем творчестве. Вы, как мне показалось, довольно высокомерно высказались о публицистике, «наборе медийных тем». А себя вы включаете в медиасреду?

- Мне она достаточно интересна, я периодически туда совершаю вылазки. Хотя из-за этого нередко слышу обвинения в поверхностности, профанации, что меня не сму­щает.

- Получается, что ваша эссеистика хотя и публикуется в медиа, но сущ- ностно от них не зависима?

- В основном, мне кажется, да. Если говорить о моих философских презентациях, то это, безусловно, мои академические лекции, которые приходится вести каждый год по 5 - 6 пар в неделю. Но медиавыступления мне тоже небезразличны. В том числе колонки в разных СМИ.

- Вы и в медиа, и вне медиа. Двойственная позиция.

- Как минимум, двойственная. Сюда стоит добавить кино, киноклубы. Мне лю­бопытно там побороться.

- Возвращаясь к моему самому первому вопросу. Когда и почему вы напи­сали первое эссе?

- Это случилось лет двадцать назад, в 1993 году. Тогда появилось произведение под названием «Вода, песок, Бог, пустота». Вскоре возникли и другие тексты, «О духе воинственности», например. Почему? Так это очень интересно. Вы не представляете, как приятно писать тексты, когда ты сам себе радуешься, предполагая, что твою работу кто-то прочтет и, может, что-то благодаря ей изменится.

- А что такого особенного произошло в 1993-м, что именно тогда, а не раньше, вы решили обратиться к новой форме?

- Наверное, в этот период впервые возникло некое внутреннее ощущение, кото­рому можно было доверять. На самом деле, оно появилось лет в 17 или 18. Но текст остывал, я перечитывал его через неделю и решал: «Бог с ним». А в какой-то момент подумал, что, пожалуй, не стыдно предъявить его миру.

- В этот момент вы стали философом?

- Наверное, да.

- Или философам все-таки рождаются?

- С этим тоже можно согласиться. Другое дело, что у кого-то очень ранняя зре­лость, у кого-то поздняя. К примеру, Шеллинг. Есть первый томик Шеллинга, где по­следнее сочинение написано в 23 года. Есть второй том, состоящий из произведений, написанных в последующие сорок лет. Они значительно хуже. Лучший свой текст Шел­линг написал в 19 лет. А Кант, соответственно, в 60.

— Что вас сподвигает писать текст — здесь я уже говорю не о глубинных при­чинах, а о поводах?

- Иногда - внешнесоциальный заказ. Например, «Мы пишем такой-то сборник на такую-то тему». Нет-нет, да и совпадет. Скажем: я размышлял по этому поводу, раз это кем-то востребовано, можно посидеть, подумать еще.

— А в первом эссе откуда взялся интерес?

- Осадочный результат чтения и впечатлений. Внутренний интерес. И он до сих пор продолжается.

— Вы какое-то время увлекались публикациями, близкими к художествен­ной литературе. Их можно назвать формой существования философии, или это уже скорее писательская вещь?

- Парадокс в том, что для моей внутренней позиции с трудом отличимы формы самопрезентации. Но, поскольку внешние оценки могут и должны быть другими, я не настаиваю. К примеру, книжка «Два ларца, бирюзовый и нефритовый», представляет собой философскую стилизацию, написанную, чтобы выйти за пределы единства точки зрения. Я думаю, что одна из возможных ближайших книг, которую я условно называю «Краткий курс странной философии», тоже будет представлять из себя такого рода це­почку эссе.

«Близкая к художественной» литература у меня была всегда. Параллельно с эс- сеистикой. А кроме того, я должен сказать, что у меня есть даже трактат, который назы­вается «Иллюзион времени», думаю, объемом он страниц под 800. Он не опубликован. По моему внутреннему замыслу, это то, что может быть опубликовано post mortem (по­сле смерти - прим. авт.).

— Что он из себя представляет?

- Некое исследование природы времени.

— Это исследование можно отнести к академической философии или это все- таки сборник хорошо систематизированной эссеистики?

- Там все же интрига единая. И довольно большой историко-философский бэк­граунд. Но написанный не ради того, чтобы унавозить цитатами, а чтобы посмотреть на развитие идеи. Но совершенно точно при жизни я ее публиковать не намерен.

— Почему?

- А зачем? Если какой-то интерес будет, то он никуда не денется. Если нет, то бог с ним.

— И вновь противоречие. С одной стороны, вы говорите, что эссеистика — едва ли не главная форма существования философии, а с другой, вы на досуге пи­шите 800-страничный трактат. То есть эссеистика для вас все-таки не ключевой момент?

- По крайней мере, не единственный. В зависимости от внутреннего настроя я люблю работать над несколькими сочинениями параллельно. Мы с вами уже говорили, что вкус к большой форме, включающий в себя и читательскую аскезу, и навыки письма - это историческое событие, в которое некоторые вступают, а некоторые - нет.

— Нельзя ли тогда сказать, что ваши эссе популяризируют философскую си­стему, изложенную в 800-страничном трактате?

- В этом была бы какая-то внутренняя нечестность. Ведь если под популяриза­цией понимать тщательность отделки, то пусть так. Но это, наоборот, некая дополни­тельная работа, приложенная для большей ясности и внятности мысли. Как говорил Ки­реевский, ясность - это «последняя степень обдуманности». Никому не запретишь назы­вать это популяризацией. Как и никому не запретишь называть это публицистикой. Да хоть фельетоном. Какая разница, в конечном счете?

Вокруг эссеистики и прессы

- Что еще из отечественной и зарубежной эссеистики вы читаете и считаете достойным?

- Для меня интересен наш соотечественник, ныне эмигрант Борис Гройс. Он предпочитает писать по-немецки, какое-то время даже отказывался писать по-русски. Гройс сейчас один из самых известных философов Германии, может быть, самый из­вестный после Слотердайка. Хотя это эссеистика совершенно другого типа, чем у меня: там нет никакой эмоциональности. Но есть своя точность, свой стиль.

Есть еще блогер Константин Крылов. Есть такой философ и композитор Влади­мир Мартынов. Его «Пестрые прутья Иакова», сборник эссе, - великолепная книга. «Ко­нец времени композиторов» - лучшее, что из последнего написано в философии му­зыки. Этих трех авторов можно смело считать философами.

- Что вы думаете о творчестве Михаила Эпштейна?

- На мой взгляд, у него достаточно много ни к чему не обязывающей эрудиции и отклонений. Тем не менее, да, он философский эссеист. Иногда подобным творчеством занимается Тульчинский, иногда - Рыклин и Подорога. И много разных других людей.

- Что вы сами читаете из прессы?

- Кое-какие политические сайты, в основном, «ИноСМИ». Дайджесты The Wash­ington Post, англоязычную журналистику. Она любопытнее. А русскоязычная - и так на слуху. Хватает беглых просмотров и обращений. Канал «Дождь» достаточно включить два раза в неделю и увидеть, что дискурс остался тот же.

- А толстые журналы?

- Честно говоря, нет. Хотя с «Новым миром», вроде бы, наладилось сотрудниче­ство. Публикация должна выйти в сентябре или октябре.

- Толстые журналы ранее были основным хранилищем философской эссеи­стики и публицистики. Сейчас они таковыми являются?

- Нет, их время прошло, ничего не поделаешь. Для некоторых форм культуры проходит время. Как справедливо отметил тот же Мартынов: да, было время компози­торов. Оно прошло. Не потому, что стали композиторы хуже, а изменился сам хронопо- эзис. То же самое случилось и с толстыми журналами. Когда мне было 17 лет, я считал пределом счастья быть опубликованным в «Новом мире». Для советской интеллигенции это было что-то в высшей степени значимое. И когда, наконец, это случилось, я с неко­торой внутренней улыбкой подумал: «Ну, и что? Журнал, который гораздо меньше чи­тают, чем любой популярный сайт». Все меняется. Но, поскольку «толстяки» уцелели, то совершенно ясно, что они уже не умрут. Пик падения прошли, может быть, даже немного усилятся. Так же, как и бумажная книга, которая, видимо, достигла низшей точки падения, и теперь может возрастать.

- Если я читаю вас, то чаще всего не в «Новом мире», а в «Известиях» или «Санкт-Петербургских ведомостях».

- С «Известиями» у нас есть некая договоренность, что я изредка пишу какие-то соображения. Это именно публицистика, поскольку там есть жесткая формальная за­дача, прежде всего, по объему - сколько тысяч знаков нужно. И если ты написал больше, то редактор все безжалостно сокращает, как бы это ни было прекрасно. «Напиши нам Путин статью, мы бы и ее сократили, потому что условия таковы».

— То есть ваши колонки в «Известиях» вы философией не считаете?

- Нет, это публицистика в классическом смысле слова.

— А в «Санкт-Петербургских ведомостях»?

- Поскольку там нет жесткого формата, я считаю, что там опубликована парочка

эссе.

— Позиция публикации в газетах — сознательная? «Не хочу я в “Новом мире, его никто не читает”»?

- В газетной публикации есть свой азарт - что на нее кто-то откликнется, отреа­гирует. Мы с Топоровым не раз об этом говорили: достаточно интересно вызвать ту или иную реакцию, посмотреть, как все обернется. Когда ты осознаешь, что причастен к какому-то процессу, который сам затеял, исходя из своих политических соображений, это захватывает. Но зато «Новый мир» - более долгосрочная единица хранения.

— То есть позиция публикации или не публикации где-то — скорее вопрос до­говоренностей, чем интереса к изданию?

- Взвешиваются и те, и другие моменты. В этом отношении мы с вами, может быть, ничем не отличаемся. Поступи вам личное предложение о колонке в «Изве­стиях»...

— Почему вас не видно в интернет-изданиях?

- Я не участвую не в Facebook, ни «ВКонтакте», ни в других сетях, располагаю только электронной почтой. У меня нет «Живого журнала». Это принципиальная пози­ция. Я не хочу тратить время на эти, в значительной степени пустые, хлопоты. Хотя кое- какие «Живые журналы» просматриваю.

— Под интернет-изданиями я подразумеваю условную «Lenta.ru», где тоже есть свои колумнисты.

- Наверное, просто нет предложения.

— Кто ваш читатель: как вы его видите, и как он влияет на вашу жизнь?

- Их две категории. Это люди, причастные к философии и люди, причастные к кино. Что же касается политической журналистики, то там нет никакой определенной аудитории.

— Как обогащают ваши работы их отклики?

- Я иногда просматриваю раздел «блоги» по фамилии «Секацкий» и знакомлюсь с длинными содержательными откликами. Читать короткие - нет смысла. К примеру, главка «Космология лжи» в «Онтологии лжи», действительно, заинтересовала многих людей. Я нашел целых четыре внятных текста с разбором этого отрывка, был удивлен. Определенную пользу они принесли. С парочкой аргументов я согласился в итоге. Там были хорошо обоснованные соображения о формах лжи в природе.

— В нашем разговоре мы упомянули слово «писательство». Писателем вы себя считаете? Или эссеистом? Или философом?

Справедливой должна быть внешняя оценка. Мне совершенно не важно, назо­вут ли меня публицистом, философом, писателем. Но, что касается внутреннего само­ощущения, я себя ощущая философом, сколь бы это ни было пафосно или самонаде­янно.

<< | >>
Источник: КУЗНЕЦОВА Елена Владимировна. Философская публицистика современной России: генезис и потенциал познания. Диссертация, СПбГУ. 2016

Еще по теме А. К. Секацкий[469]: Философу не обязательно всякий раз писать квалифика­ционные работы —:

  1. А. К. Секацкий[469]: Философу не обязательно всякий раз писать квалифика­ционные работы —