<<
>>

Г. Л. Тульчинский*: Философствуют все, даже сантехники

- Григорий Львович, мой первый вопрос — о понятии «философская публи­цистика», которое употребляют часто. И по отношению к символам русской фило­софии, и по отношению к малоизвестным людям.

Что такое, с вашей точки зрения, философская публицистика?

- Это некий способ философствования. Он свойствен и философам, и журнали­стам, и писателям и, вообще, более-менее задумчивым людям. Они ставят перед собой вопросы о важных, если не сказать предельных, проблемах человеческого существова­ния: жизни и смерти, отношении к самому себе, к обществу, любви, дружбе, заботе, надежде.

Философствуют, в принципе, все, даже сантехники. Но положить на бумагу, вы­разить свои мысли может не каждый. Нужна культура письма и, может быть, мысли. Вот и все. В общем-то, философская публицистика - речевая способность.

- В чем тогда разница между философствованием философа, сантехника и публициста?

- Я давно различаю две вещи - во-первых, само философствование, во-вторых - деятельность профессиональных философов. Преподаватели философии - бывает, что они не способны сами философствовать. Хотя могут много и хорошо рассказывать о других, делиться радостью узнавания чужой мысли.

Философия к преподавательской и научной практике не сводится. Как известно, Спиноза шлифовал линзы, Бахтин преподавал филологию, Флоренский был священни­ком, Рене Декарт пробавлялся всяким преподаванием, Кант учил студентов логике. Дицген был, вообще, рабочим, Маркс - редактором-литератором. Но при этом все они позволяли себе некие развернутые мысли. Иногда оформленные в систему. Это первое различение.

Философская публицистика, как я уже говорил, - один из способов философство­вания. Есть философствование в виде афоризмов, как у Монтеня, Паскаля. Существует буддизм, как духовная практика, связанная с афоризмами. Есть басенная форма фило­софствования. Есть особый, романный способ - развернутый литературный текст.

Язык не поворачивается назвать Льва Толстого и Федора Достоевского не философами.

Есть системный способ философствования в духе Гегеля. Но тут имеется один момент: любое философствование, поскольку оно пытается охватить и некий универ­сум, и отдельные вопросы, оно должно быть слегка противоречивым. Например, в фоль­клоре можно найти ответы на все случаи жизни. Но, поскольку жизнь противоречива, то, с одной стороны, «семь раз отмерь, один отрежь», а с другой - «смелость города берет». Давно отмечено, что философия - это не столько наука, сколько способ осмыс­ления. Наиболее последовательные философы прямо начинают с противоречия, как Ге­гель, Фихте.

Публицистика - тоже способ философствования. Она демонстративно публична, что не всегда свойственно другим формам. Это message, адресованный к широкому кругу людей. Поэтому возникают стилистические критерии - у публицистики должен быть достаточно понятный язык, без использования особой терминологии. На это не всякий философ способен - чаще всего, оригинальный философ приносит собственную стилистику письма, свои термины - кто-то придумал «деконструкцию», кто-то - «сверх­человека».

- Публицистика — это только популярный язык? Или ей нужны какие-то общественно-политические основания? [470]

- Вопрос очень серьезный, на него однозначного ответа нет. Всякий философ, поскольку он ставит предельные вопросы о мире, о месте человека в мире, о месте че­ловека в обществе и в самом себе, он не может не становиться политическим. Потому что политика - практика, обеспечивающая целостность общества. Она строит систему, где позиционируется личность. По большому счету, не политическим философствова­ние быть не может. Но часто публицистика посвящена вопросам власти, происхожде­нию власти, ее природе - откуда она берется, как завоевывается, как удерживается? В этом случае можно говорить о политической философии в узком смысле. Философии, которая посвящена политическому.

- Вы не первый, кого я спрашивала о природе философской публицистики — говорила и с философами, и с теоретиками СМИ.

Пока между ними нет единства, получается своеобразное перетягивание каната. Философы считают, что философ­ская публицистика — способ философствования. Публицисты — что это публици­стика, но с философской надстройкой...

- Ну и что? Это как два конца палки: дернешь за один - потянется второй. Или как две стороны монеты. Если ты публицист и занимаешься философской тематикой, то ты уже немного философ. Если ты философ и адресуешь свои мысли широкой ауди­тории, то занимаешься публицистикой. Одно не исключает, а предполагает другое.

- Себя вы считаете философом-публицистом?

- Не знаю...

- Вы выступаете публично в толстых журналах...

- По крайней мере, в своих резюме я пишу: «Род занятий - эксперт, лектор, ис­следователь». «Публицист»? Да. На радио, где-то на телевидении выступал, печатаюсь в Сети, как блогер... Действительно, в чем-то я - публицист.

- Публицист и философ-публицист все-таки не одно и тоже.

- Наверное.

- Вы к себе применяли когда-нибудь термин «философ-публицист», «автор философской публицистики» — до того, как я спросила?

- В своих резюме я это пишу. Но я не только философ-публицист. Это одна из сфер самореализации. У меня много «Я», много идентичностей. Ты можешь читать лек­ции, можешь писать статьи, можешь позволить себе иногда публичные выступления.

- Вы можете назвать других наших современников, на которых, условно го­воря, можно приклеить тот же лейбл — автор философской публицистики?

- Да, наверное. Это очень разные люди.

- Тем интереснее.

- Первый, кто приходит в голову - это Михаил Наумович Эпштейн. Он позволяет себе иногда публицистичность, более того, в последнее время я склоняюсь к тому, что он больше публицист, чем философ. Любит писать такие тексты Александр Секацкий. У Саши это получается так, что я зачастую с ним не могу согласиться, но Саша - та­лантливый автор-публицист.

Раньше был, в советское время, философский публицист Симон Соловейчик. Он много написал по поводу философии и образования, много сделал для понимания при­роды педагогики.

- Уточню: Михаил Эпштейн — публицист?

- Чем больше я думаю, тем больше склоняюсь, что это так.

- Скорее публицист, чем философ?

- Да! Это не умаляет качества философствования. У Михаила Наумовича есть очень интересные и концептуальные вещи.

- Когда я начала изучать философскую публицистику, фигура Эпштейна была одной из центральных, но постепенно переместилась на второй план. И сей­час объясню, почему: для себя я выяснила, что существует публицистика, и суще­ствует эссеистика. Это не всегда одно и то же. Публицистика имеет достаточно сильную общественно-политическую привязку, а эссеистика сама по себе ближе к литературе.

- Не скажите. Тот же Михаил Наумович пишет эссе, которые выглядят, как от­клик на какую-то сиюминутную ситуацию, но в то же время являются и некоей модель- кой, которой можно пользоваться дальше. В свое время Секацкий написал хорошую статью про братков. При этом Александр Куприянович смог выйти на уровень серьез­ного обобщения: кто рискует, кто не рискует, повторил заново Ницше, по-своему. Это был отклик на сегодняшний момент. Я бы так жестко не разводил, хотя в вашем разли­чении что-то есть.

- Однажды я наткнулась на эссе Эпштейна «об эссе». Он писал, что эссеи­стика, с его точки зрения, представляется теорией конкретного предмета — «тео­рией стула, теорией шкафа».

- Теорией «о... ». Некие размышления «о» некоем предмете. У него было замеча­тельное эссе по поводу культуры, а появилось оно из наблюдения за мухой, которая чистила себя и продолжает чистить и чистить. В таком грумминге заложена основа культуры. Культура - процесс физиологической очистки, ритуальная гигиена от врагов. Это эссе, чистой воды эссе, но носящее характер публицистики. Я бы эссеистику и пуб­лицистику полностью не разводил. Редко, когда человеку, если он наблюдает за чем-то, приходит мысль. Это эссе у него получилось, как некий черновик, набросок для даль­нейших идей. И из публицистики может получиться очень серьезная идея.

Идеи могут появиться из публицистики, из лекции, из семинаров.

В какую форму выльется, это вопрос возможностей. Если у тебя есть блог на «Эхе Москвы», ты рас­сматриваешь его, как черновик статей.

- Теоретических?

- Всяких.

О творческой мотивации

- Что обычно сподвигает вас писать?

- Есть два пути. Чаще всего пишешь, когда есть какой-то внешний заказ - пред­полагается конференция, нужны тезисы, лекция, выступление, предлагают написать статью для «Знамени»... Это способ жизни. Открываются возможности. Ты их можешь реализовать или нет. Мне, например, очень помогла серия конференций в Сыктывкаре. Там были пилотники, я ездил туда и в итоге разработал модель политической культуры. С публицистикой случается так же. Например, в 1990-е годы была история, преамбулой к которой послужил некий заказ. Тогда один странный человек, который занимался фи­нансами, предлагал взять колонку в газете и подготовить пять материалов. Я сделал это, но газета не состоялась. Потом передал эти статьи в «Час пик», там вышла серия пуб­ликаций, из этого удалось сделать сборник. Книга получилась очень хорошая, хотя вы­шла маленьким тиражом. Она называлась «Испытание именем, Или самозванство и сво­бода». Миша Золотоносов (петербургский литературный критик, сотрудник журнала «Город 812» - прим. авт.) очень хвалил.

Есть и другой случай - когда я пишу, потому что не могу не писать. Так я написал две-три книги, и каждый год летом в деревне пишу пару статей. Кончаловский говорил про фильм «Романс о влюбленных», что сценарист не хотел писать текст, но не мог его не писать. Режиссер не хотел его снимать, но никак не мог не снять. Надо избавляться от таких текстов, иначе ходишь, как облепленный ими. Вот такой текст - «Самозван­ство. Феноменология зла и метафизика свободы». Я не хотел писать его, но не мог его

не написать. Он вылился в очень странный жанр, там есть публицистика, есть эссеи- стика, отчасти трактат, а кто-то даже сказал, что там есть пророчество. Пигров (К. С. Пигров - профессор СПбГУ, доктор философских наук, специалист по социаль­ной философии - прим.

авт.) говорит, что это мой самый сильный текст. Не знаю, ему виднее. Я избавился от этого текста, и легче стало.

— А бывают ли случаи, когда вы идете по улице и видите что-то, на что не можете не откликнуться? Или читаете какую-то новость, которая становится «ин- фоповодом» для размышлений?

— Вот я и не мог не откликнуться на ситуацию с выборами в 2011 году. Тогда резко активизировался мой блог на «Эхе Москвы». Мне кажется, происходившее тогда было ключевым моментом в новейшей истории России. Граждане переосмысливали свое отношение и к стране, и к власти. Это был не политический протест, а протест гражданский. Появился «middle» - люди-собственники, которые хотели жить по прави­лам. Два или даже три поколения выросли за годы «тучных коров», которые ночью стоят на перекрестке и ждут зеленого. Им это нравится - стоять и ждать. Немыслимая в советское время вещь! Они понимают: если кто-то нарушает правила, то никто не едет. Чтобы все ехали, все должны жить по правилам.

Россияне захотели жить в соответствии с законами. Когда власть показала, что она готова на все, протест ушел, потому что не был политическим. Люди боролись не за власть, а за то, чтобы власть выполняла свои функции.

— Тогда вообще много кто писал публицистику, которая переходила в фило­софскую. И не только философы.

— С точки зрения политической философии и социологии, есть авторы, которых назвать философами или социологами язык не поворачивается. Но то, что это обще­ственные мыслители, выражающие очень серьезные взгляды, это точно. Например, Юлия Латынина - она не ахти какой писатель, но глубокий публичный мыслитель. Она позволяет себе очень серьезные обобщения, интересные метафоры и сопоставления.

— Меня заинтересовало в этих протестах, что они подталкивали к чистой публицистике, к чистой журналистике, к выходу пара, а за ними очень часто вы­рисовывалась философия.

— Да, да, в том-то и дело!

— Причем у простых людей, которые к философствованию не склонны.

— Таков критический момент, бытие на изломе. Стало понятно, что, во-первых, демократия, как таковая, трещит по швам. Возник вопрос: а что такое демократия? И, во-вторых, власть, если она не выполняет свои функции, - кто она? И кто же гражданин? Не хочу говорить «патриот», «не патриот», - но кто гражданин своей страны? Тот, кто призывает власть выполнять свою функцию, кто готов участвовать в помощи этой вла­сти, в ее формировании, но как легитимной власти. А это новое качество самосознания.

Эти люди, готовые «стоять на перекрестке», они могут понять вранье в избира­тельной кампании: «хорошо, это реклама, борьба за клиента», «грех не приврать». Они могут простить даже вброс бюллетеней: «грех не воспользоваться чьим-то недоглядом».

Но когда на глазах подменяют протокол, когда председатель комиссии сбегает с урной через окно в туалете - это не серьезно уже. Получается, что власть не выполняет свои функции. «Воруют, воруют, воруют. А где мое гражданское самосознание?» Ведь все эти ролики сняли на свои гаджеты состоявшиеся люди, наблюдатели. Россияне сред­него возраста, молодого возраста, которые хотели участвовать в формировании леги­тимной власти, но им не дали.

— То есть реабилитация гражданского самосознания подталкивает к реаби­литации самосознания вообще?

— Конечно. Кто ты такой и зачем ты здесь? Ты цветок в проруби или личность? Ты тварь дрожащая? Кто ты вообще?

Об истории философской публицистики

— Вы упомянули свой блог. Его вы можете назвать философской публици­стикой?

— Да, конечно. Есть блогеры, которые постоянно этим занимаются.

— Например?

— Ой, да я их не смотрю. Но вот натыкаешься иногда. Какой-то гуру, вокруг него община. Они его читают, комментируют. В этом плане Интернет не столько консоли­дирует, сколько разобщает. Получаются некие тусовки, им хорошо вместе, они троллят других. Это их среда.

— А «твит» может быть философской публицистикой?

— Если Розанов поднялся до высот философствования на междометиях, то что угодно может быть. И «твит», и какая-то реплика, и междометие, и лозунг.

Герцен в «Былом и думах» создал язык русского нон-фикшна. Это язык нехудо­жественной литературы, который показывает, как по-русски могут быть выражены ка­кие-то серьезные мысли. Герцену только за одно слово памятник можно поставить - это «марксиды». Не марксисты, а «марксиды». А второй мастер такого стиля - это Розанов, конечно, Розанов.

— Когда философская публицистика появилась? Где можно сделать первую зарубку?

— В древнем Риме напрашивается Цицерон, который, собственно, оригинального мало что сделал. Но, откликаясь на текущие политические моменты, он выступал жи­вьем и подготавливал тексты публицистические. Является ли публицистом или эссеи­стом Августин, не знаю, но, если вы читали его «Исповедь», то он же спорит с текущим моментом, пишет по случаю. В этом ракурсе его можно рассматривать как публициста, хотя это спорный момент.

Что касается Сократа, то этот момент еще более спорный. Кто такой Сократ, и был ли он вообще, или все это написал Платон? Мы знаем только тексты Платона, мы не знаем про личность Сократа, и его текстов мы не знаем. Он устный философ. Платон же пародирует художественные тексты. Недаром в советское время его «Диалоги» из­давались в издательстве «Художественная литература», в особенно нехорошем пере­воде. Что это такое? Это драматургическое философствование, это диалоговый какой- то жанр?

— То есть все-таки не публицистика?

— Вряд ли. Являются ли публицистикой тексты Макиавелли, который писал их как наставления «по поводу»? У него примеры есть, привязки есть, поэтому, думаю, если покопаться... Паскаль, скорее, эссеист или афорист. Монтескье - тоже афорист. Там надо посмотреть, потому что философская публицистика - это все-таки контекст философской культуры, она входит в философскую культуру, как один из ее компонен­тов. И вот на своем примере могу сказать, что публицистические тексты - это обще- ственный-политический бульон, питательный бульон философской культуры, из кото­рого что-то выпадает в осадок. «Осадок» не обязательно создает тот же автор - другой автор может прочитать текст, и, отталкиваясь от него, в процессе противопоставления и борьбы с ним, родить какие-то мысли. В истории философии мы знаем только осадок. Всего контекста, бэкграунда философской культуры мы не воспринимаем.

Вот вам, пожалуйста, еще публицисты - Карл Маркс и Фридрих Энгельс, два ве­личайших публициста. «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» - это публицистика, являющаяся лучшим текстом Маркса по части политической философии. Там все выра­жено, дана модель его представления об общественном развитии.

- Кстати, Ленина с трудом можно назвать философским публицистом.

- Почему бы и нет?

- Мне он кажется слишком политичным.

- По стилистике, может быть, да, например, в «Материализме и эмпириокрити­цизме». Эсеров больше всего раздражали его ругательства, инвективы в адрес оппонен­тов, резкое противопоставление и обзывания. Но при этом мысли-то были хорошие. Не­которые. Например, в так называемом основном вопросе философии Ленин разобрался хорошо. Ленин упрощал. То же самое делали и Бухарин, и Троцкий. По марксистской линии пройтись - и мы найдем еще немало публицистов...

- Еще одна важная тема — о соотношении и особенностях русской и зарубеж­ной философской публицистики. Вообще, есть здесь какая-то разница?

- Тут я не берусь однозначно судить, потому что я не увлекался соответствующей культурой очень серьезно. Насколько я понимаю даже по переводам, французская фи­лософия без публицистики невозможна, она во многом ею питается. Немецкая, как ясно из Фихте, который начинал как романтик, наверное, тоже. Но все-таки есть некая осо­бенность русскоязычной философии. Во-первых, она связана с ее контентом, во-вторых - со способом существования. По контенту русская философия никакого вклада не сде­лала в философию природы - ну, разве что немного русские космисты. Русская фило­софия не оставила серьезного следа в развитии теории познания и логики, в отличие от французской, немецкой и даже английской философии.

Тематика русской философии - это тема свободы, личности и судьбы России. И эта тематика обсуждалась всегда, и обсуждается до сих пор глубоко, на повышенном эмоциональном подъеме, с сильной личностной вовлеченностью. В этом плане заметен русский след в формировании экзистенциализма, уже прослежено влияние Бердяева, Шестова на экзистенциалистов и французских и даже немецких. Это уже публицисти­ческие темы.

Во-вторых, способ позиционирования самого философа. Российские философы - в наименьшей мере преподаватели философии. Ни Бердяев, ни Эрн не преподавали фи­лософию. Флоренский, Бахтин, Поршнев - тоже. Соловьев и Шлет были отлучены от кафедр. Карсавин только в Литве преподавал, да и то не философию, а историю больше.

Русский философ - это философ с судьбой, нередко даже с какой-то жертвенно­стью. Он с неизбежностью реализовывался в неканонических, парадигмальных формах. Либо в филологических трактатах, как Бахтин и Лотман, либо в искусствоведческих ра­ботах, как Шпет, либо в осмыслении иконостаса, природы иконописи, как Флоренский.

Русская философия более склонна к нетривиальным способам мышления. Уро­вень философствования, свойственный нашей писательской литературе, сложно пред­ставить в некоторых других национальных литературах. Здесь вспоминается Толстой, Достоевский, Платонов, Маканин, ранний по крайней мере. Это особенность россий­ской культуры - она не очень рационализирована.

Об интеллектуальной журналистике

- Сейчас на Западе слово публицистика не распространено. Если говорить о каких-то, условно, околофилософских писаниях, они называются «интеллектуаль­ной журналистикой» или «интеллектуальной эссеистикой». Над этими терминами вы думали? Это аналоги нашей философской публицистики?

- Не уверен. Интеллектуальная публицистика захватывает в себя и вещи, связан­ные с научно-популярной реализацией. Тут нужно рассуждать, является ли философия наукой. В философии очень много осмысления и всегда рациональное мышление...

- А всегда ли интеллектуальная публицистика — мышление? Мне кажется, что иногда это способ передать знание, но не осмыслить его.

- Может, вы и правы, потому что есть популяризация физики, есть какая-то дру­гая популяризация - рассказ о происхождении языка, об исторических раскопках, об очередном результате, полученном, выражусь в форме мема, «британскими учеными». На Lenta.ru часто появляются серьезные интеллектуальные обзоры. Но домыслы жур­налиста, который по этому поводу пишет, язык не поворачивается назвать философ­скими.

Философия все-таки связана с предельными формами осмысления и особым спо­собом позиционирования самой личности. Без персонологического момента философия не получается. Человек - конечное существо в пространстве и во времени. Бесконечный мир во всей его полноте он постичь не может. Поэтому пытается сделать это с какой-то точки зрения, с какой-то позиции, в каком-то смысле. Смысл - это порождение конеч­ной системы, которой является человек. Всякий способ философствования связан с по­пытками осмыслить универсум - то ли природный, то ли социальный, то ли внутренний. Но всегда с какой-то персональной позиции. Без этой точки отсчета, без точки сборки свободы и ответственности мысли - это не философия. Наука всячески от этого уходит, вышелушивает эту субъективность, персонологичность, она хочет универсальности. И правильно, в этом и заключается роль науки. Хотя, что может быть универсальнее, уни­кальнее личности, я не знаю. Это позиция философа.

Научная публицистика, научная популяризация и философская публицистика - они разнятся, помимо всего прочего, еще и этим личностным моментом.

- Во время нашей беседы мы ни разу не упомянули о профессиональных пуб­лицистах. Можете назвать газетчика, которого считаете автором философской публицистики?

- Это Михаил Золотоносов. Раньше он писал о теле, об обществе, о личности. Видимо, был у него такой личностный период. Теперь перестало попадаться. Из ныне живущих Латынину я упомянул, но она больше общественница. В истории иногда по­добные вещи позволяли себе братья Грановские, но они между Латыниной и философ­ской публицистикой. Их статьи - об обществе, о пользе, которую приносит человек об­ществу.

- Я наткнулась на Евгения Богата.

- Евгений Богат - был такой журналист, о счастье писал, делал хороший обзор читательской почты. Богат, Соловейчик очень близки в этом плане.

- То есть философскую публицистику, теоретически, писать может каждый, но автором философской публицистики, преимущественно, становится философ.

- Кто его знает... Есть какие-то такие авторы, которые не имеют философской культуры, философского образования, но могут что-то почитать, и при этом позволять себе такие тексты.

- Такое впечатление, что тексты подобных авторов возникают немножко ситуативно, не складываются в заметные циклы. Или просто не вбрасываются в поле общественного внимания.

- Все происходит ситуативно. Возникает какой-то запрос, какие-то идеи, и они находят своих гуру. То же самое происходило в искусстве. Вдруг на первый план при­ходит театр, как у нас было в 1960-е годы, или вдруг возникает феномен польского кино, или итальянский сюрреализм. Где сейчас это все? В начале XX века в России что ни художник - то направление, что ни поэт, то тоже направление. А потом как-то рассоса­лось. Или, например, полководцы времен наполеоновских войн во Франции. Потом все полководцы куда-то подевались... Тут случается общественный запрос, возникает резо­нанс, и появляется возможность.

О честности

- Как вы считаете, сейчас в России есть запрос на философскую публици­стику?

- Сейчас российское общество перенасыщено мыслями.

- Многие считают, что, наоборот, недонасыщено.

- Не соглашусь. В девяностые годы доходило до того, что философские курсы читались в коммерческом режиме. Была философская академия, мы с Пигровым делали философский клуб «Сизиф». Люди хотели знать, потому что устали от якобы едино­мыслия, которое ретранслировалось, хотели какой-то свежей мысли. Теперь устали, условно говоря, от либерального философствования, от мысли, что «каждый должен за свой базар отвечать». Не все могут это делать. Не у всех есть возможность. С другой стороны, все устали от напора коллективизма, полного растворения и нового тренда к единомыслию. В том числе с апелляцией к культурно-историческому наследию.

Какое-то время российское общественное сознание должно полежать под паром, немножко отдохнуть. Погрузиться в себя. Философская публицистика будет в каком-то тлеющем состоянии. Что-то будет в блогах, что-то в публикациях. Думаю, на пере­дышку нужно лет пять.

- Что потом?

- Новый всплеск, новый поворот, новые поколения придут. Сейчас тон задают поколения, которые жили в 1980-е годы. Вырастет поколение, которое тем воздухом не дышало, по тем улицам не ходило. Они прочитают книжки, посмотрят фильмы, услы­шат песни и скажут: «Папа, деда вы были не правы, вы профукали великую империю, у вас была великая эпоха». На глазах приходит это легкое ностальжи. Пройдет эта волна, начнется новый поиск, к которому можно апеллировать, а не смотреть в прошлое.

- Как вы считаете, какой должна быть философская публицистика?

- Честной. Личностность, осмысленность, искренность всегда чувствуется. Все­гда понятно, искренне ли человек размышляет о каком-то предмете или отрабатывает свой заказ... Да, все-таки есть философская публицистика на заказ.

- Можете привести примеры?

- Люблю почитать колумнистов газеты «Известия». Посмотрите, как крутятся, как меняют свои взгляды по нескольку раз за месяц эти люди, - такие, как Александр Павлов или Александр Чадаев.

- Вы уверены, что это философская публицистика?

- Подается под таким жанром. С подписью: «политический философ» или «по­литолог».

- Но ведь «философ» как автор и «публицистика» как текст не всегда сли­ваются в «философскую публицистику».

- Согласен. Но попытка позиционирования есть. Для чего? Так же, как в совет­ские времена, в нынешней России существуют пропагандисты. Пишут по случаю в га­зеты так же, как когда-то их предшественники писали в толстые журналы.

- Зачем обществу нужна философская публицистика?

- Для первичного осмысления. «Длинные» мысли в философском трактате нужно читать долго, внимательно, а здесь - отклик, мазок, срез. Это очень важно, как и новост­ная журналистика, которая показывает, что якобы где-то происходит.

- Вы имеете в виду, что большая часть аудитории не может осмыслить про­цессы, самостоятельно пользуясь философскими инструментами?

- Во-первых, обычные читатели не все знают. Во-вторых, им не все доступно - может быть, времени нет, чтобы подумать. Философская публицистика дает элемент доверия: «Если человек пишет на темы, которые меня волнуют, и это находит у меня интеллектуальный отклик, то мне хочется еще где-то встретиться с его текстами, и я буду их искать». Публицистика отвечает на запросы.

- Вы с читателями своих публицистических статей общаетесь? Отклики по­лучаете, читаете комментарии в блоге?

- В блоге перестал читать. Я не придаю этому значения, отношусь к этому, как к своему личному. Ты вешаешь пост, активное внимание к нему проявляется только пер­вые два - два с половиной часа. Причем это одни и те же люди, они могут выступать под разными никами, но как-то друг друга узнают, начинают собачиться между собой безотносительно текста. Затем проходит два часа, четыре часа, и интерес к посту исся­кает.

- Публикации в толстых журналах дают больший результат?

- Иногда мне передают читательскую почту. Но, прежде всего, эти публикации привлекают коллег, которые читают толстые журналы, знают мои контакты, отправ­ляют письма на мой адрес или звонят по телефону. Отклики бывают самые разные - от похвал до серьезной критики: «Ты чего вообще?». Но отношения с коллегами - тема для отдельного разговора.

<< | >>
Источник: КУЗНЕЦОВА Елена Владимировна. Философская публицистика современной России: генезис и потенциал познания. Диссертация, СПбГУ. 2016

Еще по теме Г. Л. Тульчинский*: Философствуют все, даже сантехники:

  1. 1.2. Философская публицистика: проблемы самосознания
  2. Г. Л. Тульчинский*: Философствуют все, даже сантехники