<<
>>

24 (510)КАНТ —МАРИИ ФОН ГЕРБЕРТ[весна 1792 г.](Набросок)

Ваше взволнованное письмо вылившееся из сердца, без сомнения открытого для добродетели и правдивости, если оно столь восприимчиво к учению, в котором нельзя найти ничего льстящего людям, заставляет меня сделать именно то, о чем Вы меня просите, а именно поставить себя на Ваше место и подумать о средстве, способном дать Вам чистое моральное, т.
е. единственно полное, спокойствие. Ваши отношения с любимым Вами челове-ком, чей образ мыслей, вероятно, преисполнен столь же подлинного уважения к добродетели и ее духу, мне, правда, неизвестны — и я не знаю, состоите ли Вы с ним в браке или же эти отношения посяг только дружеский характер. Ваше письмо склоняет меня скорее предполо-жить последнее; впрочем, с точки зрения того, что Вас беспокоит, это особого значения но имеет. Ведь любовь, будь то к мужу или другу, требует в одинаковой степени взаимного уважения, без которого она — только быстро- іечньїй обман чувств.
Такая любовь, которая только и есть добродетель (всякая же другая — пе более чем слепое влечение), стремится полностью излиться и ждет такого же ответного сердечного излияния, не сдерживаемого каким-либо недоверием. Так должно было бы быть, и этого требует идеал дружбы. Однако в природе человека заключен некий изъян, который заставляет его то в большей, то в меньшей степени сдерживать эту чистосердечную искренность. Эта невозможность взаимного сердечного излияния, это тайное недоверие и скрытность, которые приводят к тому, что даже в самых близких отношениях, при полном доверии друг к другу мы остаемся одинокими в тайниках нашей души и вынуждены скрывать часть наших мыслей, заставила восклицать уже древних: «Дорогие друзья, нет в мире друга!»2 И все-таки дружба — самое прекрасное в жизни человека, и она страстно влечет к себе все благородные души. Достигнута она может быть только при полной искренности. Однако от той сдержанности, которая препятствует полноте откровенности, невозможной, по-видимому, в силу самой человеческой природы (так как каждый человек опасается, что, открыв свои мысли полностью, он может вызвать пренебрежение к себе другого), резко отличается недостаток искренности, неправдивость в действительном сообщении наших мыслей. Первое свойство связано с ограниченно-стью нашей природы и не портит характер; это не более чем недостаток, препятствующий извлечь из характера человека все заключенное в нем добро. Второе же есть искажение нашего образа мыслей и известного рода зло. Все то, что говорит правдивый, но сдержанный (неоткро-венный) человек,— правда; оп только не говорит всей правды. Напротив, неправдивый человек сам знает, что говорит неправду. В учении о добродетели это называется ложью. И даже если она никому не приносит вреда, ее нельзя считать невинной. Она остается серьезным па- рушенпем долга по отношению к самому себе, причем нарушением непростительным, так как оно задевает в на-шем лице человеческое достоинство и подрубает самые корни нашего образа мыслей; ведь обман ставит все под сомнение и подозрение и лишает доверия даже доброде-тель, если судить о ней по ее внешним проявлениям.
Вам должно быть ясно, что, обратясь к врачу, Вы столкнулись с таким, который далек от того, чтобы льстить Вам или прибегать к лести как средству облег-чить Ваше состояние, и если Вы искали посредника меж-ду Вами и Вашим другом, то Вам следует иметь в виду, что в своем стремлении восстановить Ваши взаимоотно-шения я отнюдь не исхожу из предпочтения к прекрас-ному полу; напротив, я защищаю Вашего друга и привожу доводы в его пользу, считая, что добродетель на его стороне и что при всей его привязанности он имеет достаточные основания поколебаться в своем уважении к Вам.
Что касается того, чего Вы прежде всего ждали от меня, то я посоветовал бы Вам проверить, упрекаете ли Вы себя так горько во лжи (которая, впрочем, не была направлена на сокрытие какого-либо порочного поступ-ка), потому, что это было неумно, пли потому, что Вас внутренне оскорбляет безнравственность, всегда при-сущая лжи как таковой. Если верно первое, то Вы рас- каиваетесь только в своем откровенном признании, т.
е. в том, что в данном случае исполнили свой долг (ибо таковым, без сомнения, является признание, посредством которого мы открываем истину человеку, после того как намеренно ввели его в заблуждение — пусть даже оно не причинило ему никакого вреда,— и он некоторое время в этом заблуждении находился). Что же заставляет Вас раскаиваться в Вашем признании? Не то ли, что тем самым Вы потеряли доверие Вашего друга? — а это действительно серьезное огорчение для Вас. Однако раскаяние такого рода движимо причиной, которую пикак нельзя считать моральной, ибо в основе ее лежит не осознание своего проступка, а боязнь его последствий. Если же Ваше недовольство собой действительно основа-но на чисто нравственной оценке Вашего поведения, то плох был бы тот врачеватель морали, который советовал бы Вам стереть из Вашей памяти воспоминание о недостойном поступке, так как содеянное не может быть сделано несодеянным, и удовлетвориться тем, чтобы впредь всей душой стремиться к полной правдивости; ведь наша совесть должна хранить все нарушения нрав-ственного закона, подобно судье, который и после выне-сенного приговора никогда не уничтожает материалы следствия, а сохраняет их в своем архиве, чтобы при по-вторном обвинении в сходных или ииых преступлениях вынести сообразно требованиям справедливости более строгий приговор. Однако погрузиться в свое раскаяние и, ступив уже на другой путь, продолжать терзаться упре-ками из-за того, что случилось в прошлом и что изменить уже нельзя, отстраниться тем самым от плодотворной жизненной деятельности, было бы (конечно, при полной уверенности в своем стремлении исправиться) фантасти-ческой попыткой заслужить прощение посредством само-истязания, что вообще не может быть вменено в мораль-ный долг, так же как те средства религии, с помотцыо которых можно якобы обрести благоволепие высших сил, не пытаясь даже при этом стать лучшим человеком.
После того как изменение Вашего образа мыслей от-кроется Вашему любимому другу — а это обязательно случится, так как в искренности ошибиться нельзя,— потребуется лишь время, чтобы постепенно стереть все следы его справедливого, основанного на принципах добродетели неудовольствия и превратить его холодность в еще более прочную привязанность к Вам. Если же это не произойдет, то, значит, и прежняя его горячая привязанность была скорее физической, чем моральной и при своей легковесности все равно бы со временем исчезла. Несчастья такого рода часто подстерегают нас па пашем жизненном пути; их надо переносить спокойно; ведь значение жизни, в той мере, в какой она состоит в наслаждении благом, вообще в значительной степени переоценивается людьми; однако в той мере, в какой она состоит в пашей способности творить благо, в уважении к нему, в стремлении сохранить его и радостно направить на благие цели, жизнь достойна высокой оценки.
Итак, здесь Вы найдете, милый мой друг, необходимые во всякой проповеди учение, кару и утешение; я бы просил Вас отнестись с несколько большим вниманием к первым двум, так как, если они окажут должное действие, то утешение, а с ним и утерянное удовлетворение жизнью, несомненно, будут Вами обретены.
<< | >>
Источник: И. КАНТ. Трактаты и письма. Издательство -Наука- Москва 1980. 1980

Еще по теме 24 (510)КАНТ —МАРИИ ФОН ГЕРБЕРТ[весна 1792 г.](Набросок):

  1. 25 (519)КАНТ — БЕЛОСЕЛЬСКОМУ (Набросок)[лето 1792 г.]
  2. 26 (540) КАНТ — БОРОВСКОМУ[24 октября 1792 г.]
  3. ЗАПИСКА ОТ 2 СЕНТЯБРЯ 1792 Г.
  4. Проверяемость и приблизительность111 Герберт Саймон
  5. I. События с 511/510 по 507/506 г. до н. э.
  6. Глава 12. Война на Севере и контрудары республиканцев. Весна – осень 1937 года
  7. 38. Теория эволюционного ассоцианизма Герберта Спенсера
  8. Аптекер Герберт.. О природе демократии, свободы и революции. М.: Прогресс. — 129 с., 1970
  9. ЗЛ. Педагогика Марии Монтессори
  10. ) I Набросок предисловия
  11. Реформы Марии Терезии и Иосифа II
  12.          ПРЕЛЮДИЯ МАРИИ ВЛАДИМИРОВНЫ
  13. Свадьба Алексея Столыпина и Марии Трубецкой
  14. Набросок к введению
  15. Набросок философского введения