<<
>>

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ

Итак, теодицея, как было здесь показано, имеет дело не столько с проблемами расширения научного знания, сколько, скорее, с предметом веры. На примере аутентичной теодицеи мы видели, что в подобных вещах не так много значит мудрствование, как искреннее признание бессилия нашего разума, как честность, не позволяющая человеку искажать свои мысли в ложном высказывании, сколь бы благочестивыми ни были намерения, с которыми это постоянно делается.— Таким образом, мы получаем повод рассмотреть далее вкратце еще одни содержа- тельнейший материал, а именно искренность как главное требование в делах веры, в противоборстве с предраспо-ложенностью ко лжи и недобросовестности как главным пороком человеческой природы.

За истинность того, что каждый говорит себе самому или кому-то другому, он не может всякий раз поручиться (ибо он, возможно, и заблуждается), но каждый может и должен ручаться за то, что его исповедь или признание правдивы, ибо это дело его непосредственного сознания.

А именно: в первом случае он сравнивает свои высказывания с объектом в логическом суждении (посредством рассудка); во втором же случае, коль скоро он сознает свою правоту,— с субъектом (перед лицом своей совести). Если же он исповедуется, имея в виду первое, но не сознавая за собой последнего, то он лжет,— ибо он притворствует, высказывая вовсе пе то, что сознает. Замечание о том, что в сердце человеческом имеет место подобная недобросовестность, не ново (ибо его сделал уже Иов), но можно, пожалуй, утверждать, что для учителей нравственности и религии внимание к нему будет но-востью, хотя бы и считалось, что они,— несмотря на трудности, связанные с оглашением человеческих помыш-лений, даже там, где люди желают поступать сообразно своему долгу,— уделяют этому замечанию достаточно внимания. Эту правдивость можно назвать формальной совестливостью; материальная же совестливость состоит в осторожности, которая оберегает человека от опасности совершить несправедливость; тогда как та первая состоит в сознании необходимости применить в данном случае эту осторожность.— Моралисты говорят о заблуждающейся совести.
Однако заблуждающаяся совесть — это нелепость, и если бы что-либо подобное имело место, то никогда нельзя было бы быть уверенным, что ты поступаешь правильно, поскольку даже этот судья в последней инстанции сам мог бы заблуждаться. Я могу, конечно, заблуждаться в том суждении, в котором полагаю себя правым, поскольку оно принадлежит рассудку, который один (истинно или ложно) судит объективно; однако заблуждаться в своем сознании: действительно ли я верю в свою правоту (или только притворствую) — я ни в коем случае не могу, поскольку это суждение, или, лучше сказать, это положение, говорит лишь то, что об этом предмете я сужу так.

В озабоченности тем, чтобы осознать эту веру (или это неверие) и не симулировать правоту, которой мы за собой не сознаем, как раз и состоит формальная совестливость, лежащая в основании правдивости. Тот же, кто самому себе и (что в религиозном сознании одно и то же) перед богом говорит: я верю,— возможно, и пе задаваясь даже вопросом, сознает ли он на самом деле свою правоту или хотя бы степень такой правоты *, тот лжет не просто самой нескладной ложью (перед тем, кому ведомы сердца), но ложью самой преступной, ибо она подрывает основание всякого добродетельного намерения, его искренность. Как скоро такие слепые и внешние исповеди (которые очень легко согласуются со столь же неистинными

* Средство к принудительной истинности внешнего высказывания, присяга (tortura spiritualis), почитается людским судом не просто допустимой, но даже необходимой — печальное доказа-тельство скудости внимания людей к истине! — И это в храме общественного правосудия, где одна лишь идея о ней уже должна внушать к себе величайшее почтение! Однако люди лгут, высказывая убеждения, которых они даже в своей внутренней исповеди пе имеют ни в той форме, ни в той степени, как они это высказывают; а поскольку эта нечестность (которая мало-помалу превра-щается в действительное убеждение) может иметь также и внешние печальные следствия, постольку и то средство к принудительной истинности, присяга (конечно же, внутренняя только, а именно испытапие того, выдержит ли эта правота пробу внутреннего клятвенного допроса), может равным образом применяться для того, чтобы самонадеянность дерзких, хотя в конечном счете всего лишь наружно сильных утверждений, если не сбить, то хотя бы смутить,—перед людским судом от совести клянущегося требуется не более как готовность к тому, что, если существует некий грядущий судия (а тем самым бог и будущая жизнь), то оп будет нести ответственность перед ним за правдивость своей показной исповеди,— а что такой судия мира существует, в этом нет нужды требовать от пего исповеди, ибо если первое уверение не может устранить лжи, то вторая фальшивая исповедь столь же мало способна заставить его одуматься.

На таком же клятвенном допросе мы можем спросить самих себя: достаточно ли ты сам уверен прежде всего в том, что для тебя дорого и свято, чтобы ручаться за истинность любого важного или почитаемого за таковое положения веры? Такое требование пугает душу опасностью выказать больше уверенности, чем это возможно на самом деле, там, где столь почитаемый важный предмет оказывается на путях познания (теоретического понимания) недостижимым, однако единственно усвоение этого предмета делает возможной в некоторой системе взаимосвязь высших практических принципов разума с высшими принципами теоретического естествознания (а также делает разум согласованным с самим собой), и поэтому оно прежде всего прочего рекомендуется, однако остается в сфере свободы.— Еще в большей степени этому испытанию огнем, испытанию на правдивость, должны подвергаться те постулаты веры, источник которых исторический и которые возлагаются на других как предписания, ибо здесь неискренность и лицемерие распространяются дальше и дальше, а бремя вины ложится на того, кто выступает как бы поручителем за чужую совесть (поскольку в отношениях со своей совестью люди довольно пассивны).

внутренними), становясь как бы средством заработка, мало-помалу могут внести известную фальшь в самый способ мышления рядового существа,— это легко предвидеть. И пока общественное очищение образа мыслей остается отложенным, очевидно, на то отдаленное время, когда под эгидой свободы мысли оно станет, возможно, когда-нибудь, общим принципом воспитания и обучения,— до той поры позволительно потратить несколько строк на рассмотрение этой дурной привычки, которая, как кажется, глубоко укоренилась в человеческой природе.

Есть что-то трогательное и возвышающее душу в рас-положении искреннего, от всякой лжи и положительного притворства далекого характера; ведь честность, наивная простота и прямота образа мыслей (особенно, когда она еще и грешит чистосердечием) — вот минимальное требование из тех, какие можно предъявлять к доброму характеру, и не следует поэтому допытываться, на чем основано то удивление, какое мы посвящаем такого рода предмету;— может быть, потому, что искренность стала, пожалуй, свойством, от которого природа человеческая удалилась чуть ли не дальше всего.

Печальное замечание! Л между тем только через искренность могут иметь истинную внутреннюю ценность все остальные свойства, поскольку они покоятся на принципах. Некий созерца-тельный мизантроп (который не желает зла ни одному человеку, но склонен полагать, что от человеков проис-ходит всякое зло) должен был бы угомониться теперь: чего больше достойны они? ненависти или скорее презре-ния'} Свойства, которые могли бы сделать их достойными первого отношения, суть те, что заставляют их вредить нарочно. То же свойство, что заслуживает второй оценки, есть не что иное, как склонность, злая сама по себе, даже если бы она никому и не вредила,— склонность к тому, что никакому намерению не должно служить средством и что объективно ни для чего не есть благо. Первое зло есть, вероятно, не что иное, как враждебность (мягче говоря, отсутствие любви); второе — не что иное, как лживость (фальшь, способная вредить сама по себе, независимо от намерений). Для первой наклонности воз-можна такая связь, когда, применяясь к какому-то наме-рению, она мол^ет оказаться позволительной и даже бла- гой, например враждебность к тому, кто не раз развязывал войны. Вторая наклонность связана с употреблением средства (лжи), которое одно никогда не бывает благом, ни при каких намерениях, ибо само по себе оно есть зло и никак не приемлемо. В человеческом свойстве первого рода заключен порок, с которым добродетель все же по-зволяет себе ради доброго дела связываться, так сказать, внешней связью, прегрешая только в средствах, которые вовсе не при всяком намерении бывают неприемлемыми. Зло последнего рода есть ничтожество, не достойпое и пе позволительное для любого человеческого характера.— Я задерживаюсь здесь главным образом па глубоко скрытой недобросовестности, когда человек ухитряется извращать даже внутренние свои высказывания перед лицом собственной совести, чтобы тем менее поражала нас человеческая склонность к наружному обману; это похоже на то, как если бы каждому было известно, что запущенная в обращение монета фальшива, однако она тем не менее могла бы прекрасно удерживать свой курс.

В письмах г-на Де Люка, посвященных горным массивам, истории земли и человечества в, помнится, я прочел такой результат его отчасти антропологического путешествия.

Филантропически настроеппый автор исходит из предположения об изначальном добронравии нашего рода, подтверждений чему он ищет там, где городская роскошь не могла иметь пагубного влияния на нравы, а именно в горах, от Швейцарии до Гарца; и поскольку с самого же начала собственный опыт заставил пошат-нуться его веру в бескорыстие и отзывчивость человече-ской натуры, то в конце концов он приходит к такому выводу: человек — существо благожелательное и был бы совсем хорош (неудивительно! ведь эта благожелатель-ность держится на врожденном предрасположении, зи-ждителем которого является бог), если бы не его дурная склонность к мелкому мошенничеству (чему тоже пе стоит удивляться, ибо способность воздержаться от тако-го мошенничества покоится в характере, который сам че-ловек должен в себе сформировать)! — Вот результат расследования, с которым каждый человек, и не пред-принимая путешествия в горы, мог встретиться среди своих сограждан, если не ближе — в своей собственной груди.
<< | >>
Источник: И. КАНТ. Трактаты и письма. Издательство -Наука- Москва 1980. 1980

Еще по теме ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ:

  1. Идеальные типы и приблизительные значения
  2. 12. Заключительные комментарии
  3. Заключительные замечания
  4. Комментарий 1.1.
  5. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ
  6. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ
  7. ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ И ССЫЛКИ
  8. §1. Условие (condicio)
  9. Несколько заключительных замечаний
  10. Руссо и русская культура XVIII — начала XIX века
  11. Заключительные замечания
  12. Процедура защиты диссертации. Поведение соискателя во время защиты
  13. Приложение 4 ПОЛОЖЕНИЕ О ДИССЕРТАЦИОННОМ СОВЕТЕ. ИНСТРУКЦИИ И ФОРМЫ ДОКУМЕНТОВ
  14. КОММЕНТАРИЙ ИЗБРАННЫХ МЕСТ КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ОБ АДМИНИСТРАТИВНЫХ ПРАВОНАРУШЕНИЯХ
  15. Заключительные замечания
  16. V. 2. Демонологические сюжеты в кросскультурном пространстве
  17. Квантовая теория
  18. ЛЕКЦИОННЫЕ, СЕМИНАРСКИЕ И ПРАКТИЧЕСКИЕ ЗАНЯТИЯ В ПРОЦЕССЕ УГЛУБЛЕННОГО ИЗУЧЕНИЯ ИСТОРИИ
  19. НАУЧНОЕ НАСЛЕДИЕ ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИВ Р/ БОТАХ СОВЕТСКИХ УЧЕНЫХ
  20. Заключительные замечания