<<
>>

3 Сила гегемонии и гармоничная конвергенция37

Когда Джозеф Най обратился к концепции гегемонии, предложенной Грамши, чтобы найти объяснение мягкой силе Америки, он внес важнейший для двадцатого века интеллектуальный вклад в исследование американской внешней политики.
Стремясь понять, почему капитализм так упрямо отказывается следовать предсказаниям марксистской теории о его близкой кончине, западные коммунисты, подобные Грамши, все более поддавались влиянию таких «буржуазных» теорий, как парламентская демократия и при том искали поддержки рабочих, которые, согласно коммунистической доктрине, должны видеть явственное лицемерие буржуазных политиков. (Возможность того, что рабочие увидят в коммунизме панацею от всех социальных, нравственных и экономических бед, разумеется, в то время не могла рассматриваться.) При том, что это направление политической мысли не позволило коммунистам преодолеть упорную приверженность рабочего класса идеям собственности, свободы и демократии, оно стало основой для более широкого понимания методов достижения общественного и политического порядка. Подобно национальному общественному порядку, который привлекал внимание Грамши и его последователей, международный порядок, созданный Соединенными Штатами после Второй мировой войны, оказался настолько крепче, эффективнее и устойчивее, что люди во всем мире согласились с ним и признали его легитимным и неизбежным. Сила, которая этот порядок создает и одновременно из него проистекает, — это и есть сила гегемонии Америки. Это не просто притягательная сила; люди признают американскую систему не только потому, что она до некоторой степени им нравится. Они принимают ее, поскольку видят, что она неизбежна, она опирается на военную мощь, технологический прогресс, логику историчес кого развития и экономическую мощь, и это невозможно поставить под сомнение. Могут быть и некие особые причины для согласия с американским миропорядком.
Граждане такого небольшого государства, как Сингапур, могут принимать этот порядок в силу убеждения, что американский мир является лучшим гарантом процветания и независимости богатого города-государства, которое в принципе может оказаться во враждебном окружении. Кому-то американская система может не особенно нравиться, но если эта система прочно укоренена, они могут прийти к выводу, что противостояние ей обойдется слишком дорого, а исход его весьма неясен, поэтому лучший вариант поведения — воспользоваться возможностями, которые данная система предоставляет. Острая, липкая и притягательная силы поддерживают силу гегемонии. Эти три разнородные силы, действуя совместно, теряют свою специфику, сливаются в синергетическом смысле38 и образуют целое, превышающее сумму составляющих его частей. Рассмотрим военную составляющую. Было бы неправомерным упрощением говорить, что военная мощь представляет исключительно острую или даже вообще жесткую силу. Военная машина США создала уникальную в истории сеть военных ведомств, которая охватывает едва ли не все страны мира. Военные всего мира съезжаются в Соединенные Штаты, чтобы пройти подготовку в наших военных учебных заведениях или освоить нашу технику. Американские стандарты обучения часто считают золотыми стандартами для армий всего мира, а участие в семинарах и учениях совместно с американской армией может стать хорошим плацдармом для карьер иностранных офицеров. Расширение НАТО — возможно, высшее достижение администрации Клинтона — продемонстрировало эту мягкую сторону военной силы, когда армии, созданные коммунистическими режимами для противостояния Соединенным Штатам, сделали разворот в сторону вооруженных сил демократических государств и вступили в альянс с ними. Военная мощь — это часть общей стратегии, которая соединила острую, липкую и притя гательную силы, создала новые прочные силовые отношения и укоренила их в прочных институтах за каких-то десять лет, прошедших после падения Советского Союза. Другой синергетический аспект силы мы можем увидеть на Среднем Востоке.
Когда мы называем Средний Восток и его нефтяные ресурсы сферой наших жизненных интересов, оппоненты американской системы видят в этом классическое проявление цинизма и бессердечия Америки. Участники маршей протеста, имевших место во время первой и второй войн в заливе, несли лозунги: «Крови за нефть — нет!» На самом деле американские интересы на Среднем Востоке простираются значительно дальше. Соединенные Штаты заинтересованы не столько в утолении своего нефтяного голода и в контрактах крупных энергетических компаний, сколько в проведении политики нефтяной безопасности в целом. Поскольку у Соединенных Штатов есть и сила, и воля для того, чтобы поддерживать безопасность торговли нефтью, другие страны не видят разумных причин использовать свои собственные военные возможности для охраны своих нефтяных ресурсов. Мир, в котором несколько держав соперничали бы за влияние на Среднем Востоке и обладали бы волей и возможностями ввести свои военные контингенты в этот взрывоопасный регион, был бы менее безопасным и менее благополучным, чем тот, в котором мы живем сегодня, и не только для американцев. Прилагая усилия во имя «международного общественного блага» и безопасности добычи нефти, мы удовлетворяем потребности не только Америки. Эти усилия помогают Соединенным Штатам оставаться единственной сверхдержавой в мире, где действуют региональные силы, и способствуют распространению убеждения (конечно, ни в коем случае не всеобщего) в том, что американская мощь поддерживает и оберегает мир во всем мире. Естественно, при этом другие мировые державы держат в уме тот факт, что существует страна, способная перекрыть мировые нефтяные потоки, если в том возникнет необходимость. Здесь острая сила военного превосходства способствовала созданию липкой силы, которую Соединенным Штатам предоставляет интегрированный международный нефтяной рынок, а также притягательной силы, состоящей в ослаблении международного военного противостояния в рамках Pax Americana'. Возможно, важнейший элемент американской силы гегемонии коренится в той внутренней политэкономии, которая господствовала в Америке в течение первых двух третей двадцатого века.
В эти годы ключевым американским внутренним проектом было построение новой социальной системы. Соединенные Штаты сумели построить новый тип экономики, процветания и демократии, основанный на сочетании массового производства и массового потребления. Эта система и взгляд на стоящую за ней историю станет важнейшим предметом экспорта в период «холодной войны» и заложит основы американского влияния в мире. Марксистские критики писали, что основу американской экономической модели на протяжении большей части двадцатого столетия составлял «фордизм», названный так по имени Генри Форда, который стал пионером в создании сочетания организованного массового производства и высоких заработков (таких, чтобы рабочие могли приобрести «модель Т», которую производили). Именно фордизм стал сердцем новой американской внутренней системы. В середине двадцатого века американцам стало ясно: чтобы фордизм эффективно работал, необходимы многочисленные политические, экономические и социальные изменения. Традиционная склонность американцев к правительству, действующему на основании принципа laissez-faire39, ослабла, так как долгий инвестиционный цикл новых промышленных корпораций требовал макроэкономической стабильности, когда государство поддерживает покупательную способность и в хорошие, и в плохие времена. Пронизавшая американскую законодательную систему враждебность по отношению к организованному труду была модифицирована, с тем чтобы позволять или даже стимулировать рабочих вступать в профсоюзы. При том было необходимо предотвратить рост антикапиталистического рабочего движения или возражения рабочих против права менеджмента организовывать трудовой процесс. Американское общество прошло через целый ряд культурных изменений, стремясь к мобильности и массовому потреблению, к образу жизни, которого требовала новая экономика. Анархический, бандитский капитализм эпохи становления Америки уступил место более стабильной системе, в которой несколько крупных компаний, имеющих мощные профсоюзные структуры, мирно делят между собой массовый рынок.
Появились три радиовещательные компании, одна телефонная, три основные автомобильные компании, две крупные автобусные компании и так далее. Банки, авиакомпании, коммунальные предприятия стали объектами жесткого регулирования. Фордистское общество было управляемым обществом. Как отмечали в то время многие социологи, изменилась природа деловых учреждений. Прежнему обществу, характеризовавшемуся разделением на собственников и управляющих, с одной стороны, и «синие воротнички»40 (а также низкооплачиваемых клерков), с другой, пришло на смену новое общество, в котором многочисленный класс сравнительно хорошо оплачиваемых «белых воротничков», менеджеров и управлял крупными, организованными корпорациями в рамках бюрократических механизмов. Политика фордизма была политикой управления. Прогрессивные реформы конца девятнадцатого — начала двадцатого века были направлены на то, чтобы изъять вопросы политики из ведения правительства, насколько это возможно. Прежняя система, в которой доминировали люди, выдвинутые правящей партией, все более вытеснялась государственной службой на профессиональной основе, когда чиновник мог оставаться на своем посту пожизненно. Роль политиков уменьшилась, и правительство оказалось вынуждено следовать объективным принципам, сформулированным новыми общественными науками. Новые гражданские чиновники ведали непрерывно растущим участием государства в экономике, выражавшимся в таких фор мах, как масштабные инвестиции в электроэнергетику, транспорт и другие отрасли, настолько крупные, что их было бы рискованно отдавать на откуп частному капиталу. В эпоху всеобщего избирательного права такая система была инструментом примирения демократической политики с необходимостью государственного управления важнейшими отраслями, хотя последнее не принималось и не приветствовалось избирателями и выборными должностными лицами. Прогрессисты считали, что коррумпированная государственная машина и приближенное к верхам полуобразованное чиновничество не способны справиться с трудными проблемами, которые ставит перед обществом двадцатый век.
Публичные деятели и частные предприниматели обучались в хорошо развитой сети учебных заведений, где приобретали навыки, необходимые для достойного трудоустройства интеллектуалам, которые прежде сидели в убогих кафе и строили планы ниспровержения несправедливого строя. В фордистском обществе они нашли для себя хорошую и высокооплачиваемую работу. Курица в каждой кастрюле, машина в каждом гараже, ангел в каждой круговерти — вот к чему стремился фордизм. Фордист- ское общество будет благополучным, стабильным, безопасным и хорошо управляемым должностными лицами, обученными принимать объективные и разумные решения, направленные на общее благо. Это общество будет строиться на компромиссе, а не на классовой борьбе между рабочим классом и капиталистами. Класс капиталистов признал ограничения своей экономической и социальной власти, налагаемые правительством. Крупные корпорации были вынуждены функционировать в рамках антитрестовского законодательства. Богатым пришлось согласиться с тем, что регулируемые финансовые рынки ограничат их возможности маневрировать и создавать гигантские частные империи без оглядки на права и интересы других. Прогрессивный подоходный налог и высокие налоги на наследство ограничивали возможности капиталистов умножать и передавать по наследству личные состояния. С другой стороны, капиталисты могли быть уверены, что большинство избирателей, не принадлежащих к их классу, будет уважать право частной собственности и основные требования капиталистической системы. Пусть ре гулирование экономики ограничит свободу действий крупных компаний, зато они будут ограждены от агрессивных выступлений и будут чувствовать себя уверенно в благоприятной макроэкономической среде; правительство будет опираться на их финансовую мощь, чтобы предотвращать опасные и разорительные депрессии, какие случались в прежние эпохи. При этом рабочий класс отказывается от утопических иллюзий вроде равенства и рабочего контроля, что обещал коммунизм; им тем легче было пойти на эту уступку, что слишком уж мрачной иронией обернулся реальный опыт «государств рабочих». Труд в фордистском мире по большей части нелегок, скучен и находится под строгим контролем администрации и проходит в жестко установленных временных рамках. С другой стороны, оплачивается он лучше, чем когда бы то ни было, и рабочие могут быть уверены в постепенном повышении своих жизненных стандартов. В самом большом выигрыше от фордистского классового компромисса, вероятно, оказался класс, наиболее ненавидимый Карлом Марксом и твердолобыми революционерами коммунистического толка, хотя многие коммунистические лидеры были выходцами именно из этого класса; речь идет о мелкой буржуазии, в первую очередь об управленцах, а не о малых предпринимателях. Интеллектуалы, администраторы, менеджеры предлагают себя капиталистам и рабочим в качестве «честных брокеров», которые будут разрешать столкновения и конфликты интересов в капиталистической круговерти, незаинтересованных ангелов, которые смогут «буре суетной сказать: нет». Они смогут находить технические решения экономических и социальных споров, которые могли бы подорвать основы сотрудничества и стабильности, от которых зависит успешное функционирование сложной машины, каковой является современное капиталистическое общество. Общественные науки — кейнсианская экономика41, но вые, практические формы «постидеологической» социологии, психология, педагогика, пенология42 — открыли и постарались воплотить в жизнь принципы, согласно которым героическая мелкая буржуазия фордистского общества поведет человечество к рационалистической утопии, о которой столько говорилось в эпоху европейского Просвещения, путем постепенного и мирного движения вперед. Идеологическое соперничество между Соединенными Штатами и Советским Союзом в годы «холодной войны» в значительной части было соперничеством между фордизмом и коммунизмом. Фордизм, как утверждали американцы и их союзники, дает простым людям больше достатка, больше личной свободы, больше политического равенства и демократии, чем может обеспечить коммунизм. Соединив динамизм рынка со стабилизирующим влиянием макроэкономической политики правительства, экономика фордистского типа избежала той судьбы, которую ей предсказывали коммунисты. Она не разрушилась в ходе экономических кризисов и депрессий, не пала под натиском агрессивного, «обнищавшего» пролетариата, который должен был смести ненавистную систему в самоотверженной, отчаянной попытке самозащиты. Можно сказать и еще кое-что: когда после Второй мировой войны в мире утвердился Pax Americana, капиталистические страны перестали истощать себя в постоянных войнах. Первая половина двадцатого века была тяжелейшим периодом всемирной истории; сотни миллионов людей погибли в результате войн и политического насилия. Коммунисты добились больших успехов, эксплуатируя вызванные войнами бедность и нестабильность в обществе. Опасность войны послужила для них мощным инструментом пропаганды. Потребность гигантских корпораций в расширении рынков сбыта плюс ненасытность производителей оружия, говорили коммунисты, означает, что капиталистические общества неуклонно движутся к конфликтам и войне. Фордизм дал Соединенным Штатам убедительный аргумент: капитализм скорее, нежели коммунизм, принесет миру мир. По- еле 1945 года между крупными капиталистическими державами не было войн. Международные конфликты переместились из центра капиталистического мира к его окраинам, и войны велись либо против угрозы коммунистической экспансии (таковы, например, войны в Корее и Вьетнаме), между развивающимися странами либо против недружественно настроенных периферийных государств, таких, как Ирак. После 1945 года главные капиталистические страны все больше освобождаются от таких угроз, как фашизм и автократия. Длительный период мира и процветания в Европе после 1945 года стал мощным аргументом в пользу американской системы для народов, которым пришлось пережить три десятилетия ужаса между 1914 и 1945 годами. В середине века Америка предложила миру новый взгляд на историю, который мы можем назвать доктриной гармоничной конвергенции. Она восходит к идеям европейского Просвещения и направлена на осуществление чаяний просветителей. Она явным образом связана с марксистским идеалом прогресса и соответствует традиционному американскому оптимизму. Концепция гармоничной конвергенции стала острым оружием капитализма в его идеологической войне против коммунизма и в то же время ключевым элементом в борьбе за всемирное признание американской системы. Идеи гармоничной конвергенции вполне просты и во многих отношениях остаются привлекательными. Капитализм повышает жизненные стандарты путем технологического роста и эффективного использования ресурсов. С течением времени он накапливает фонды для всеобщего образования и достатка. По мере распространения образования отступают фанатизм и предрассудки. Образованная рабочая сила более продуктивна. Благоприятный цикл наращивания производства и повышение жизненных стандартов означают общественное богатство, которое позволяет строить щедрое социальное государство так, чтобы не лишать богатых и успешных членов общества стимулов для капиталовложений и созидания. Торговля делает общества космополитичными в культурном отношении, так как способствует активизации контактов между ними. Распространение демократии делает мир менее конфликтным и более культурно однородным. Американская элита, от республиканца Рокфеллера до демократов Ачесонов43, видела в этих процессах трансформации как национальный, так и международный аспекты. Мечты прогрессивных движений становились явью. По мере развития американского капитализма страна будет становиться более космополитичной и прогрессивной. Мы станем больше похожи на европейцев: будем внеисторичными, светскими, а наше государство — богатым социальным государством. Мы будем больше ценить интеллектуальные достоинства, меньше будем подвержены смеси массового вкуса и индустрии развлечений. Ценности «великого неумытого» уступят место ценностям образованных, либеральных, прогрессивно настроенных членов общества. Прогресс означает торжество рациональной силы в человеческой природе, а значит, и в истории над иррациональной. Фундаментализм уйдет в прошлое; стержневые религиозные идеи протестантизма, католичества и иудаизма сблизятся. Наше национальное чувство также сделается более «цивилизованным», тонким. Фордистская Америка станет воплощением идеалов европейского Просвещения. В глазах общественного мнения за рубежом привлекательность этой системы заключается в том, что при подобном развитии Америка станет добрее, мягче, терпимее. Фордизм уже внес порядок в джунгли дикой капиталистической конкуренции. Подобным же образом Pax Americana расчистит джунгли международной политики. Укрепится сеть мировых институтов, законность и многостороннее сотрудничество придут на смену ожесточенной борьбе за власть и верховенство, которые характеризовали международную жизнь в прошлом. Pax Fordiana44 обещает светлое будущее Европе. Экономическая логика и исторический опыт подсказывают, что с течением времени экономика Европы сравняется в американской по мощности и производительности. Когда относительное эконо мическое главенство Соединенных Штатов сойдет на нет, мы станем проводить внешнюю политику через исключительно жесткую сеть институтов, и мировое господство нужно будет делить, а не ревниво удерживать. Международный капитализм, подобно национальному, станет больше похож на ухоженный сад, чем на джунгли. В нем будет больше стабильности, упорядоченности и равенства в распределении благ. Фордистский мир — это мир сильных и стабильных институтов — как внутри наций, так и объединяющих нации. Во времена «холодной войны» такой взгляд на будущее представлялся реалистичным. В период с 1949 по 1989 год союзы были прочными, и международные отношения мало видоизменялись. Деятельность институтов проходила медленно и в обстановке в основном стабильных отношений между входящими в союзы государствами; институты представляли собой форумы, призванные противостоять возможным потрясениям. В фордист- ском понимании будущего институты должны множиться и расширять свои полномочия. Как незаинтересованное управление, осуществляемое квалифицированными менеджерами, было призвано в прогрессистской утопии прийти на смену политической неразберихе и патронажу во внутренних делах, так и международная политика должна уйти в мир сотрудничества, управления и законности. Растущее влияние Европейского Союза виделось передним краем, к которому должна была двигаться международная политика. Предполагалось, что ООН будет постепенно и неуклонно обретать власть в процессе гармоничной конвергенции. Такое представление о гармоничной конвергенции является центральным для идеи прогресса, господствовавшей на Западе после разгрома европейского фашизма. На протяжении большей части двадцатого столетия это видение будущего господствовало и в Соединенных Штатах, и оно было неразрывно связано с фор- дистскими намерениями заменить грубую модель капитализма, доминировавшую в девятнадцатом веке, моделью более мягкого, управляемого капитализма прогрессирующей Америки. Задачи американской внешней политики заметно облегчались предположением, что те элементы, которые осложняли по литическую и культурную жизнь Америки, постепенно уйдут в небытие. Такая концепция гармоничной конвергенции представила такой взгляд на исторический процесс, который помог Америке обрести друзей в Старом Свете. Время было на стороне общественной системы, за которую ратовали Соединенные Штаты, и время должно было покорить Соединенные Штаты. Ожидалось, что американская исключительность останется в прошлом. Вот утопия Леннона: «Никого не убивать, ни за кого не умирать, и религии тоже никакой». Возможно, наши дети будут использовать метрическую систему. Облик мировой системы как американской империи — явление временное, преходящее: когда конец истории наконец придет, империя растворится в либеральном, фордистском миропорядке, где мирные администраторы-космополиты будут разрешать конфликты во имя человечества. Фордизм — это гарантия безопасности: грандиозная система американского присутствия на экспортных рынках. Против него боролись традиционалисты и фашисты с правых позиций, коммунисты и социалисты — с левых. Фордизм вовремя пришел на помощь, предложив радикальное решение самых неприятных проблем Европы. Межнациональные войны и классовая борьба столетиями сотрясали Европу; после 1945 года становилось все более очевидно, что новая система распределения способна устранить оба эти бедствия. Элитам пришлось поступиться толикой своей национальной независимости и гордости, но сила Америки держала коммунистов поодаль. Рабочему классу пришлось отказаться от идеологии классовой борьбы и принять капитализм как образ жизни, зато эта жизнь улучшилась кардинально. Фордизм задушил марксизм (как и фашизм) хлебом с маслом, сочетанием изобилия и возможностью возникновения альянса Западной Европы и Японии, который выиграл «холодную войну» и упорно подрывал веру коммунистических элит в достоинствах их систем. В глазах все более отчаивающихся интеллектуа- лов-коммунистов Западной Европы успех фордизма укрепил гегемонию «буржуазной демократии» в послевоенной Европе. Сходным образом успех политики фордизма и привлекательность гармонично конвергентного исторического процесса дви жения к мирному, благополучному и основанному на законе мировому порядку в глазах всего мира доказал, что послевоенная международная система, поддерживаемая американской мощью, — это прогресс для всего мира, а не для одних США. В первом мире ограниченность национальной независимости (подчиненность американской системе альянсов, принятие экономического и политического доминирования Вашингтона) компенсируется массовым благосостоянием и укреплением безопасности. В третьем мире ограниченность благополучия компенсируется укреплением национальной независимости и моделью развития, предполагающей, что политическая стабильность расширит возможности национальных правительств направлять экономическое развитие и распределять блага и льготы. От элит третьего мира Америка не требовала многого, и они охотно присоединились к американской коалиции против коммунизма, которая несла угрозу их власти и привилегиям. Поскольку во многих развивающихся странах массы были вытеснены на обочину общественной жизни, они ощущали удовлетворение оттого, что избавление от ига ненавистных европейских господ цементировало нацию и обеспечивало единство общества. Кроме того, поскольку стратегии, популярные на протяжении большей части периода «холодной войны» и рекомендованные Всемирным банком, предусматривали широкомасштабные проекты развития, направляемые элитами, и государственные кредитные системы, постольку экономическое развитие способствовало укреплению политической власти руководства государств. Кто-то получал дамбу, кто-то — сталелитейный завод, кто-то — поддержку программы жилищного строительства; в середине века такие льготы предоставлялись местным элитам, у которых имелись основания для принятия американской системы, даже если они отрицали американский «неоколониализм» и его методы эксплуатации. Когда Советский Союз рухнул под натиском торжествующей американской системы, американцы уверовали в то, что они строят устойчивый порядок. Вспомним знаменитое заявление бывшего руководителя политического планирования государственного департамента США Фрэнсиса Фукуямы: либеральная капиталистическая демократия устойчива, так как она удовлет воряет нужды людей способами, альтернативы которым нет. Это образ гармоничной конвергенции, выстроенный на диалектике Гегеля, и для большинства творцов американской политики — даже когда они осознанно не задумываются о системе в целом — гармоничная конвергенция и есть американский проект. В представлении многих американцев, включая многих столпов нашей внешней политики, этот вариант американского проекта, развивающийся как ответ на удары и опасности двадцатого века, не нуждается в защите. Это куда больше, чем просто метод самозащиты в полном угроз мире. Американский проект — это важная нравственная инициатива. Он должен возвестить — а в глазах миллионов, если не миллиардов, людей уже исполнил эту миссию — о приходе мира беспрецедентной безопасности, свободы и достатка. Всмотревшись в историю американского проекта, даже самые горячие его поклонники вынуждены будут признать, что случались и ошибки, и неприятные происшествия. (Кое-кто предпочитает слово «преступления».) Во времена «холодной войны» Соединенные Штаты слишком часто оказывали поддержку диктаторским режимам в обмен на их лояльность в противостоянии с Советским Союзом. Выбор Соединенными Штатами момента и способа вмешательства в дела других стран не всегда был самым разумным. Сотни тысяч людей пали жертвами геноцида в Руанде45, когда мы оказались не в состоянии действовать; еще больше жертв было в Индокитае46, когда мы действовали не лучшим образом. Преимущества Pax Americana распределялись чрезвычайно неравномерно. Пусть Европа, Япония, Северная Америка, некоторые части Южной и Восточной Азии теперь богаче, чем когда-либо в мировой истории, зато реальная, с учетом инфляции величина валового внутреннего продукта на душу населения во многих африканских странах сегодня ниже, чем она была в то время, когда эти страны обретали независимость. Советы по развитию, исходившие от аме риканских экономистов и финансовых организаций, имели, мягко говоря, неоднозначные последствия для развивающегося мира. При индустриализации стран третьего мира повторились преступления и бедствия, имевшие место в Европе и Северной Америке в ходе первой промышленной революции. Недобросовестная торговля и инвестиционная политика воздвигали препятствия на пути развития беднейших стран. Лихорадочные рывки в процессе развития, характеризовавшие процессы капитализации под опекой Америки, принесли в этих странах огромный ущерб социальным структурам и окружающей среде. Все вышесказанное привело к тому, что влиятельное и открыто высказывающееся меньшинство населения Соединенных Штатов отвергает американский проект в целом или частично. Вне США такое отношение все еще распространено шире, и во многих странах большинство выносит американскому проекту обвинительный приговор. И тем не менее американцы в целом по-прежнему гордятся своей историей и ожидают — после окончания «холодной войны» — большего, нежели поступательного движения в прежнем направлении. В Соединенных Штатах очень широкую поддержку получило мнение о том, что, хотя распад Советского Союза повлечет за собой некоторые осложнения, прежде всего на Балканах и на Кавказе, в целом задача Соединенных Штатов после «холодной войны» представляет собой упрощенную версию американского проекта: выстроить мир свободных рынков и свободных правительств под эгидой американской военной мощи, причем выстроить этот мир без сколько-нибудь весомой оппозиции. Четыре типа сил Америки — острая, липкая, притягательная и сила гегемонии — представлялись не менее, а то и более мощными после того, как исчезла единственная полномасштабная военная угроза американской мощи со стороны Советского Союза, и недоверие к ним могла внушить только единственная альтернативная социальная модель американской системы. В мире, вошедшем в эпоху после «холодной войны», процесс конвергенции должен ускориться, а гармонизация — углубиться; именно этого ожидало большинство американцев. А получили они 11 сентября.
<< | >>
Источник: Уолтер Рассел Мил. Власть, террор, мир и война. Большая стратегия Америки в обществе риска. 2006

Еще по теме 3 Сила гегемонии и гармоничная конвергенция37:

  1. 3 Сила гегемонии и гармоничная конвергенция37