<<
>>

5 Упадок фордизма и вызов американской силе

Трудное дело — говорить о стадиях капитализма. Однако при ретроспективном взгляде становится понятно, что капитализм существовал в различных формах. На ранних стадиях своего развития европейский капитализм поднял голову в мире, где царствовал феодализм, который в большой степени был стреножен запросами торговцев и производителей, тогда как подавляющее большинство населения продолжало существовать в лучшем случае как свободные крестьяне при господстве почти что феодальной экономики, в которую редко вмешивалась сила денег и где едва ли имелось представление о прибыли.
Промышленная революция открыла новую страницу в истории капитализма. Можно было бы назвать ту эпоху эрой Оливера Твиста, когда, по словам Уильяма Блейка, «в конце была мельница»49. Рабочих жестоко эксплуатировали, и между капиталистами шла ожесточенная и беспощадная борьба. Частые финансовые потрясения вызывали волны банкротств предпринимателей и инвесторов на всех уровнях; острая классовая борьба за заработную плату и улучшение условий труда все больше влияла на политику. Госу дарственное регулирование промышленности имело ограниченный характер, и капиталисты были в большой степени свободны поступать, как им заблагорассудится, без надзора со стороны. Именно этой системе Маркс предсказывал конец, когда она будет низвергнута обнищавшими рабочими, но она, как мы видели, трансформировалась в фордизм. Капитализм эпохи фордизма был более добрым, мягким и предсказуемым, чем его предшественник викторианской эры. Как мы видели, его расцвет сопутствовал и способствовал становлению американской системы после Второй мировой войны. Однако капитализм не сдал своих позиций после Генри Форда и системы, названной его именем. Эпоха регулирования, экономического равенства и стабильности на протяжении жизни нынешнего поколения постепенно уступает место новой форме капитализма. Многие исследователи описывали отличия фордизма от того, что мы могли бы назвать «капитализмом миллениума», новой системы, которую мы разрабатываем и внедряем.
С точки зрения одних авторов, переход от фордизма к «миллеанизму» — это псев- допрогресс: конец системы, обеспечивавшей мир, справедливость, массовое процветание и общественную безопасность, и возникновение новой системы неравенства, нестабильности, кулачных конкурентных боев в страшном, либеральном, людоедском мире. В представлении других этот переход представляет собой славный триумф технологии и духа предпринимательства над временем упадка и стагнации; новый, более динамичный капитализм дает нам возможность сократить бедность и изменить условия жизни. Разумеется, оба взгляда отчасти верны. Многие обозреватели сходятся в том, что Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер были первыми политическими лидерами, сознательно приступившими к разрушению фордизма ради создания новой, более энергичной формы капитализма. Пока неясно, а возможно, и никогда не станет ясно, отчего произошел этот переход. Многие аналитики приурочивают начало преобразований к концу 1960-х — началу 1970-х годов, возник нерегулируемый «евродолларовый» рынок. Развитие компьютерных технологий сыграло важнейшую роль в том, что финансовые рынки стали бесконечно более сложными, чем когда-либо прежде. Рост международной торговли, на- холившейся на очень низком уровне после Великой депрессии и Второй мировой войны, также был весомым фактором. В любом случае, в глазах многих представителей последнего поколения экономическая деятельность и институты, которые когда-то виделись опорами успешной экономики, все чаще оказываются препятствиями на пути прогресса. Профсоюзы, ключевые компании, находящиеся в государственной собственности, и инвестиционные стратегии, определяемые государством, — кирпичи в здании фордизма, — попали под все усиливающиеся атаки во всем мире. Глобализация производства играет все более важную роль в процессе распада фордистской модели. От системы олигополии50, в которой ряд национальных компаний царствует на спокойном рынке и распределяет блага между рабочими и акционерами, а послушные, медлительные банки выдают ссуды малого риска находящимся у них в плену клиентам, мы движемся внутри изменчивой системы мировой конкуренции.
Рынок труда, целые отрасли переживают взлеты и падения на протяжении немногих лет. Прогресс капитала разрушает фордистскую экономику, а также политическую и международную системы, которые сформировались вместе с ней. Это явление, которое я впервые описал около двадцати лет назад в книге «Моральный блеск: американская империя в эпоху перехода», после неуверенного старта дало американской экономике толчок для бурного роста и способствовало созданию климата уверенности и неуязвимости потерянных лет. Хотя переход болезненно отразился на многих американцах и многие из них хотели бы при возможности повернуть ход десятилетий вспять, новый капитализм в Соединенных Штатах все-таки более популярен, чем в большинстве других стран. А сейчас я должен просить читателей о снисходительности. Трансформация капитализма в последние два десятилетия достойна быть предметом отдельной книги. К сожалению, данная книга посвящена внешней политике. Вопрос об изменчивой природе капитализма слишком важен, чтобы оставлять его без внимания, но он слишком сложен и слишком многогранен, чтобы рассмотреть его целостно. Вполне возможно, что углубление в этот вопрос приведет к несколько иной трактовке нового капитализма, нежели та, которую я предлагаю здесь. Я не пытаюсь дать полное и теоретически строгое описание предмета настолько сложного, как новая (и все еще рождающаяся) форма социальной и экономической организации; я лишь пытаюсь осветить некоторые наиболее значимые особенности цепочки перемен, которые видоизменяют набор вариантов, между которыми должны выбирать творцы американской внешней политики. Поскольку я вынужден как-то назвать эту новую форму капитализма, а такие термины, как «рейгановский» и «тэтчеров- ский» капитализм, слишком привязаны к определенному времени и чересчур односторонни для обозначения явления, которое все еще растет и видоизменяется, я решил назвать его «милле- нальным капитализмом». Я выбрал это название отчасти потому, что его становление пришлось на рубеж тысячелетий, а отчасти потому, что его появление вызвало как у его сторонников, так и у противников почти апокалиптические надежды и страхи. К тому же термин этот нейтрален, его могут употреблять как те, кто голосует за эту систему, так и те, кто ее ненавидит, не идя при этом на моральные уступки. Милленальный капитализм — это не просто возвращение к капитализму типа laissez-faire прошлых эпох. В 1900 году размер федерального бюджета оценивался в 3 % валового внутреннего продукта51. Мы не идем назад к чему-либо подобному. Золотой стандарт не вернется; деньги будут по-прежнему искусственной и политической мерой стоимости, и центральные банки будут продолжать интервенции на кредитные рынки. Финансовый стимул никуда не денется, он сохранится как инструмент политики, щит социальных программ, восходящих в Соединенных Штатах к временам «нового курса»52 и даже еще более ранним, а в Европе — к временам Бисмарка, он будет пересмотрен, отреставрирован, преобразован, но не отменен. Если мы скажем, что милленальный капитализм — это просто освобождение от регулирования, то сделаем серьезную ошибку. Многие структуры фордистского регулирования были перевернуты, но другие заняли их место. Фордистский капитализм видел в рынке опасную силу, которую нужно обуздывать и ограничивать. Простые люди нуждаются в защите от его капризов. В милленальном капитализме роль регулирования сводится к тому, чтобы обеспечивать существование и эффективное функционирование рынков, дабы был открыт доступ к их преимуществам. Можно спорить, насколько разумны такие предлагаемые реформы, как замена индивидуальных пенсионных счетов программами типа социального обслуживания; многое можно сказать и за, и против, но изменения изначально были направлены на то, чтобы открыть перед людьми более широкие возможности накапливать активы и получать более высокую отдачу от пенсионных накоплений. Фордизм стремился защитить потребителей продукции монопольных отраслей, таких, как электроэнергетика и водоснабжение, от злоупотреблений монополий путем превентивного регулирования. Миллеанизм стремится достичь тех же целей, предлагая увеличить конкуренцию в отраслях, которые раньше рассматривались как области естественных монополий. Оба типа регулирования не исключают злоупотреблений, и структура мил- ленальной реформы не всегда представляется вдохновляющей, но существует колоссальная разница между гибкой регулирующей системой, предлагаемой милленальным капитализмом, и полным отсутствием регулирования, царившим в викторианскую эпоху. Национальное регулирование может сворачиваться, но подъем милленального капитализма создает новые формы международного регулирования, которые в прошлом попросту не существовали. Соглашения о свободной торговле — это гораздо больше, чем просто торговые соглашения; они создают новые транснациональные формы регулирования и судебные механизмы. Иностранные инвестиции, промышленные субсидии, мероприятия по защите окружающей среды — они становятся объектами контроля со стороны институтов нового типа. Движущим механизмом для милленального капитализма отчасти стал также демографический поворот, имеющий сейчас место на большей части земного шара. Рост населения обратился вспять. Многие элементы социальной и экономической политики времен демографического бума утратили смысл, в особенности программы медицинского и пенсионного страхования становятся в экономиках многих стран все менее жизнеспособными. Чтобы эти программы продолжали работать, уровень норм прибыли (как общественной, так и индивидуальной) должен возрасти. В целом это означает, что решения об инвестициях должны быть переданы из ведения государства и программ субсидий в компетенцию рыночных, чутко реагирующих на изменения в системе распределения прибылей инвестиционных проектов. Эта перемена имела огромное значение для политических и финансовых систем во всем мире и сыграла важнейшую роль в переводе экономики на новые рельсы. Другой фактор, о котором необходимо упомянуть, это то, что милленальный капитализм является естественным и логическим порождением самого фордизма. Фордистское общество — это общество потребительское; освобожденные от необходимости тратить последние деньги на предметы первой необходимости, потребители в фордистском обществе начинают искать самовыражения через культурную продукцию, которую они приобретают, и через возникающую при этом потребность в социальных и культурных переменах, которая уже не может быть удовлетворена в рамках фордистского общества. Влиятельные потребители, принадлежащие к развитому фордистскому обществу, вносят потребительскую психологию в общественные институты. Демографический взрыв в Соединенных Штатах привел к появлению первого поколения, которое помнит исключительно фордистское общество, отказывается принимать существующие институты и ограничения как нечто само собой разумеющееся и разрабатывают планы реорганизации различных институтов, от религиозных до правительственных, таких, как институт брака. Личность, сформированная фордистским обществом, более не хочет быть частью блока либо делегировать группе лидеров право контроля над решениями социального и политического характера. Подчиненность режиму, дисциплина и пассивность перед властью, все то, что, как ожидалось, должны были проявить, к примеру, домовладельцы Нью-Йорка, когда Роберт Мозес намеревался проложить автостраду через их участки земли, исчезло с распространением психологии потребителя среди избирателей. Культурные противоречия капитализма, рассмотренные Дэниэлом Беллом, можно с пользой для дела трактовать как культурные противоречия фордизма. Социальные условия, создаваемые в фордистском обществе, служат его культурным, психологическим и политическим фундаментом. Важно отличать милленальный капитализм как аналитическую концепцию от глобализации. Глобализация является в некоторой степени производной от милленального капитализма, и эти два явления тесно взаимосвязаны, однако термин «глобализация» широко применяется при описании разнообразных явлений, когда мы хотим сосредоточиться на структурных параметрах изменений, так существенно переделывающих мир. Глобализация и милленальный капитализм взаимосвязаны, но это не одно и то же. Уход от фордизма влияет на мировую политику и, в частности, на американскую внешнюю политику сильнее, чем нам зачастую представляется. В мировом аспекте отход от фордизма крайне непопулярен в трех общественных группах, а эти группы, к сожалению, и являются адресатами американской внешней политики. В целом, правительства и группирующиеся вокруг них благополучные классы не приемлют милленальный капитализм. В фордистской мировой экономике правительства могли управлять кредитными потоками, направляемыми в избранные регионы, сектора экономики и компании. Япония и другие страны Азии использовали эту систему для создания экономики экспорта мирового масштаба. В Германии, Франции и большинстве стран Западной Европы государственное участие в экономике не только помогло обеспечить планируемое и стабильное процветание производства; оно также сделало возможным создание системы благосостояния, положивший конец веку социальных конфликтов. В Латинской Америке эта система способствовала созданию национальной промышленности, в результате чего возникли островки изобилия среди значимых секторов населения. Даже в Африке, где все аспекты экономической политики действовали по большей части безуспешно, способность государства контролировать и направлять экономическую деятельность и распределять ресурсы, как бы ни были плачевны для развития результаты, была абсолютной необходимостью для хрупкой политической и социальной стабильности, существовавшей в большинстве государств по меньшей мере в течение первых десятилетий независимости. Когда Соединенные Штаты перешли от фордизма к миллеа- низму, правительство и, что, вероятно, еще более важно, государственные корпорации и инвесторы стали наращивать давление на весь мир с тем, чтобы он переходил к миллеанизму. В результате наша страна оказалась, по сути дела, врагом всех остальных стран мира. Франция, Сирия, Бразилия, Япония, Южная Корея, Нигерия, Аргентина и многие другие страны объединились в своем неприятии «неолиберальной глобализи- ции» и сопротивлении ей, так как она угрожала их возможности определять облик внутренней экономики и политической деятельности. Нарастал конфликт, который Карл Маркс точно определил бы так: конфликт между «космополитическим» мировым капиталом, милленальной системой, и «национальным» капиталом стран, где элиты отстаивали свои фордистские, статичные системы перед лицом новой угрозы. Во времена «холодной войны» наша военная и политическая мощь стояла на страже независимости этих стран, а наша экономическая система обогащала и усиливала их. Сейчас наше политическое и военное доминирование угрожает затмить их и вытеснить на обочину однополярного мира, который выглядит для нас столь привлекательным, а наша экономическая система прилагает систематические усилия по лишению их внутренней силы. Удивительно здесь только то, что многие американцы приходят в недоумение при виде роста политической оппозиции антиамериканскому политическому союзу мирового масштаба. Если бы оппозиция сосредоточивалась только в государственной власти и примыкающих к ней элитах, она представляла бы собой довольно сложную внешнеполитическую проблему. К сожалению, проблема гораздо шире: она распространяется на слои, пользующиеся благами, которые предоставляет фордистская система. Когда европейцы читают в утренних газетах, что правительство намерено повысить возрастной порог выхода на пенсию, сократить пособия по безработице, повысить взносы на медицинское обслуживание или поднять стоимость обучения в колледжах, многие из них начинают обвинять Соединенные Штаты и неолиберальную глобализацию, которую США, как они ощущают, навязывают миру. И политики поддакивают этим обвинениям; приписывать непопулярные меры коварной «англосаксонской» модели капитализма, распространяющейся по всему миру, — хороший способ отвести от себя гнев за непопулярные меры. Привязанность развивающихся стран к субсидиям, защитным нишам и социальному законодательству фордистской эпохи очень глубока, даже при том, что во многих странах лишь меньшинство населения пользуется значительными социальными льготами. В таких странах, как Египет, Перу, Малайзия, правительства обеспечивают надежными и не слишком дорогостоящими способами безбедную жизнь счастливых слоев населения. В таких странах истеблишмент, как правило, тесно связан с правительством и готов отчаянно защищать свое привилегированное положение. Когда внешние экономические силы или факторы — валютные рынки, Международный валютный фонд, Соединенные Штаты — подталкивают страну к непопулярным действиям, политически активное и образованное меньшинство почти единодушно в своем отрицании и сопротивлении. Когда же уступки необходимы, политики заявляют, что в них виновато грубое, но непреодолимое давление, зловредные «неолибералы» и «провашингтонская» бюрократия. В результате образуется ядовитая смесь, то есть антиамериканские настроения, упорно нараставшие во всем мире, в то время как американцы на протяжении потерянных лет поздравляли себя с всемогуществом собственной мягкой силы. В разных странах и регионах ситуация разная, и не все последствия экономического поворота были негативными. Желание Америки принять большие торговые дефициты помогло, например, смягчить отношения между Соединенными Штатами и Китаем. С другой стороны, в странах Азии, переживших худ шие последствия поворота в ходе финансового кризиса 1997 года, упорно растет подозрительность и даже ненависть к Соединенным Штатам как к наглой и равнодушной силе. В большинстве случаев двигателем экономических перемен является не дипломатическое (прямое или косвенное, через МВФ или Всемирный банк) или даже экономическое давление Америки. Фордизм подходит к своему концу, так как он перестал быть наиболее эффективным методом организации капиталистического производства. Субсидии, расходы, государственное вмешательство, присущие старой системе, в конечном счете привели к возникновению сети издержек, коррупции, закрепленным законодательно имущественным правам и иррациональному размещению ресурсов, что более не может быть терпимо. Подобно тому как ручей прокладывает себе путь там, где вода встречает наименьшее сопротивление, капитал ищет и находит страны, промышленные отрасли и фирмы, в которых он может получить максимальную отдачу. Натолкнувшись на плотину в одном направлении, он быстрее и интенсивнее растекается в других направлениях. Страны, перекрывающие его течение в поисках выгоды, скоро обнаруживают, что отдача капитала, вкладываемого ими, ниже, чем в других регионах мира. Для общественного мнения все это значения не имеет. Сегодня мы живем в мире, где сотни миллионов, если не миллиарды людей твердо убеждены в том, что нежелательные и приводящие в недоумение перемены, вторгающиеся в их жизнь, носят на себе клеймо «Сделано в США». Порожденная ксенофобией ненависть к «сделанной в США» глобализации сильнее всего проявляется на Среднем Востоке, где продолжающаяся полстолетия американская поддержка Израиля давно заложила твердый фундамент под антиамериканские настроения. В арабском мире мы находим яркие примеры «провалившегося фордизма». Направляемое государством развитие и образовательные стратегии в этих странах оказались не в состоянии привести к созданию процветающей, многообразной экономики, подобной экономике стран Европы и Восточной Азии. Сеть защищенных промышленных отраслей, гражданских служб и субсидии политически важным регионам вызвали к жиз ни «ложный» средний класс. По доходам и ожиданиям этот класс напоминает массовый средний класс, рожденный фордизмом в рамках успешно развивающейся экономики, но, в отличие от этого среднего класса, ложный средний класс зависит от гарантируемых государством рабочих мест или государственного патронажа. Даже деловая активность проходит в удушливой атмосфере лицензирования, регламентации, коррупции и протекций. Как бы ни была убога эта система, как бы ни были скромны ее успехи, в лучшие дни она позволила многим странам перейти от колониальной зависимости к суверенитету и выстроить на этом фундаменте такие базовые элементы индустриальной жизни, как энергетическая система и городская инфраструктура. Молодые таланты получили небывалые возможности вырваться из тисков деревенской жизни, и в большинстве арабских стран прошла точечная, частичная модернизация. В течение некоторого времени арабский фордизм находился в кризисе. Как и в других странах, скрытые и прямые фордистские субсидии с годами росли. Всякая старая и отжившая субсидия находит в электорате людей, твердо желающих ее сохранения. Расходы на протекционизм промышленности и изоляцию множатся путями, с трудом поддающимися измерению; но легко увидеть, как национальные компании все быстрее откатываются назад, и их товары смотрятся все более убогими и дорогими в сравнении с мировыми стандартами. Во многих развивающихся странах экономическая мощь государства составляет предмет забот политической элиты. Контроль над размещением кредитов и экономической деятельностью использовался как цемент для политической машины, столь мощной, что оппозиция хиреет, и при этом медлительность и коррупция оказываются неподконтрольны. Демографический взрыв в арабском мире драматически усугубил положение. Из года в год все больше молодых людей заканчивают университеты, но застой в деловом мире и государственная бюрократия приводят к тому, что только часть их встраивается в систему. Динамичные, успешные фордистские общества Северной Америки и Западной Европы процветали на основе демографического роста, который обеспечивал прирост рабочей силы в экономиках, которые в значительной мере овла дели секретом полной занятости в условиях регулирования в передовых индустриальных демократиях после Второй мировой войны. Слабый фордизм развивающихся стран, в особенности арабского мира, не выстоял перед таким конкурентом. Образованный пролетариат здесь состоял из людей, не имеющих перспектив жить в условиях экономической надежности, ради которых они получали образование и на которые рассчитывали. Инженеры-строители, юристы, врачи оказались на экономических задворках. Они были лишены покровителей, которые обеспечили бы им прочный статус или рабочие места, пользующиеся государственной поддержкой. Поскольку многие арабские страны в наши дни предоставляют очень ограниченные возможности для политического выбора, неудовлетворенные граждане не в состоянии выразить свое отрицательное отношение к переменам через традиционные политические каналы. Это население стало главной питательной средой для альтернативных исламистских элит, негосударственного источника рабочих мест, построенного на недовольстве и подчас на гневе. В этот котел внедрилось требование — представленное как «сделанное в США», вне зависимости от того, где оно родилось, — отменить субсидии, открыть экономику для конкуренции извне, разрешить иностранные капиталовложения, выполнить все непростые задачи, которые поставил перед ними милленальный капитализм. Те же Соединенные Штаты, которые, как каждому известно, являются марионетками воинственного сионистского криминалитета, источником порнографии, непристойных развлечений и идей, развращающих молодежь, заключают союзы с коррумпированными местными диктаторами и нефтяными шейхами с целью похитить ресурсы, которые должны принадлежать народу, эти самые Соединенные Штаты теперь требуют, чтобы вся страна оказалась ввергнута в круговорот ростовщичества и нищеты. Пропасть между арабским Средним Востоком и Соединенными Штатами оказывается только шире из-за того, что переход от фордизма к миллеанизму в Соединенных Штатах повысил фор- дистские стандарты, которые Среднему Востоку всегда было трудно принять: у женщин и гомосексуалистов появилась воз можность пренебречь предрассудками и жить той жизнью, которую они выбирают. В американской жизни, особенно в той ее интерпретации, которую предлагают миру средства массовой информации, все больше людей ведут себя так, словно бросают вызов способности мусульманского общества сохранить традиционные ценности. Расширившийся доступ к средствам информации на Среднем Востоке означал, что обеспокоенные родители уже не могут изгнать из своих жилищ обновленную, раскованную Америку. С консервативной точки зрения Среднего Востока возросшая военная мощь Соединенных Штатов, более глубокое проникновение их все более разлагающих, аморальных СМИ и присутствие их экономической модели и методов в сочетании с американским присутствием в регионе неприемлемо для большинства населения. Нескольких телевизионных сюжетов и стипендий недостаточно, чтобы справиться с этими проблемами.
<< | >>
Источник: Уолтер Рассел Мил. Власть, террор, мир и война. Большая стратегия Америки в обществе риска. 2006

Еще по теме 5 Упадок фордизма и вызов американской силе:

  1. Глава 8. Вызов Рио
  2. ГЛАВА IV 18 О СИЛЕ ТЯЖЕСТИ
  3. ГЛАВА II О СИЛЕ ПРЕДПОЛОЖЕНИЙ
  4. § XLV. О силе примера
  5. 9 УПАДОК ЧЕТВЕРТОЙ РЕСПУБЛИКИ
  6. Примечание [О центростремительной и центробежной силе)
  7. ВНУТРЕННИЕ ВЫЗОВЫ
  8. § 2. Вызовы.
  9. § 1. Денежное обязательство и изменения в покупательной силе денег
  10. 7 УПАДОК МОНАРХИИ. ВЕК ПРОСВЕЩЕНИЯ
  11. Японский вызов
  12. Глава 10 ВЫЗОВ И УГРОЗЫ
  13. § 2. Действие иностранных законов о платежной силе денег
  14. Глава 8 Упадок Греции и возвышение Македонии
  15. ГЛАВА I О ДВИЖЕНИИ И О СИЛЕ, КОТОРАЯ ЕГО ПРОИЗВОДИТ
  16. Упадок магии
  17. ГЛАВА X О СИЛЕ ТЯГОТЕНИЯ ТЕЛ НА РАЗЛИЧНЫХ ПЛАНЕТАХ
  18. СОВЕТСКИЙ СОЮЗ ПРИНИМАЕТ ВЫЗОВ
  19. 1.3. Томистская метафизика и вызов модернизма