<<
>>

Гуманитарная экспертиза в экстремальных ситуациях: ключевые дефиниции и понятия

  Если кому не хватило терпения внимательно дочитать до конца предложенный выше перечень, он, боюсь, рискует упустить нечто весьма существенное с точки зрения знакомства с методом. Ибо для того, кто знакомится с ним из практических побуждений, т.е.
прикидывая, не заняться ли этим самому, это конспективное изложение опыта гуманитарной экспертизы несет в себе немало ценных и любопытных сведений, многие из которых неформализуемы и, так сказать, непередаваемы. Авторы учебников по физике и математике не зря рассказывают читателю анекдоты из жизни Архимеда, Ньютона, Ампера, Гаусса, Больцано или Пуанкаре и знакомят с их краткими жизнеописаниями: без этих сведений, пусть даже отрывочных, читатель не пойдет дальше ученых абстракций, так и не прочувствовав физику или математику как живое дело живых людей. Эта традиция не привилась в преподавании грамматики — не потому ли грамматика уверенно держит первое место среди самых скучных учебных дисциплин? То же самое может, чего доброго, случиться и с нашим предметом. Чтобы научные понятия не остались для посвящаемого в них россыпью усохших семян, нужна живая, естественная почва.

Читатель уже мог составить для себя обобщенное представление о классе ситуаций, в которых гуманитарная экспертиза становится насущной необходимостью или, во всяком случае, имеет смысл; знает кое-что об обстоятельствах, которые побуждают власти ее заказывать; представляет себя, кто может быть заказчиком и сколь важно ознакомить с ее заключительным итогом нужного адресата; ориентируется в многообразии форм, которые может принимать завершающий экспертный отчет или промежуточные заключения. И, наконец, догадывается, должно быть, о передрягах, в которые может попадать эксперт. У него, короче говоря, не только уже получили некоторую определенность объем понятия гуманитарной экспертизы и его содержание, но и вполне могли появиться свои собственные практические соображения на тему, стоит ли ею заниматься.

Выбрать гуманитарную экспертизу в качестве ведущей деятельности — это в известном смысле значит выбрать образ жизни. При этом, надо сказать, мало совместимый с тихими семейными радостями.

Короче, приступая к систематическому ознакомлению с нашими ключевыми понятиями, читатель, мы надеемся, уже имеет наготове свой собственный взгляд на предмет и свое собственное отношение к нему. А это очень важно. Это, если хотите, уже полдела — горшочек с мягкой влажной землей. Дело за семенами.

Целью гуманитарной экспертизы является обобщенная оценка последствий, которые имеет или может иметь для человека (для населения региона или для той или иной социальной группы) то или иное событие, случившиеся в прошлом (далеком либо недавнем), происходящее в настоящее время либо потенциально возможное в обозримом будущем. Это может быть тот или иной природный

катаклизм (стихийное бедствие), техногенная катастрофа (авария на химическом предприятии, АЭС и т.п.)» вооруженный конфликт, экономический кризис, дисфункция политической системы и т.д. Это может быть внедрение тех или иных технологий, программ, проектов и решений в сфере управления производством, образования, экономики, социального обеспечения, государственного законодательства, градостроительства. Можно сказать, что объективная необходимость в гуманитарной экспертизе возникает всякий раз, когда человека и социальные институты, ответственные за его жизнеобеспечение, сталкиваются с проблемной (критической) ситуацией, с дилеммой, наразрешимой прежними (стандартными) средствами, с одной стороны, а с другой — когда цена принимаемого решения особенно велика (как для экономической и политической системы, так и для человеческой жизни, вверенной ее попечению). Гуманитарная экспертиза призвана в идеале сформулировать альтернативные решения и сценарии выхода из кризисной ситуации — обычно в категориях, отличных от тех, которыми оперирует обыденный здравый смысл. Ближайшим прообразом гуманитарной экспертизы может служить образ мыслей и действий человека, попавшего в беду.

Отличие в том, что потерпевший оценивает сложившуюся ситуацию и дает рекомендации (себе, окружающим людям и государственным институтам) исключительно в своих личных интересах, тогда как эксперт, сколь бы ни была велика его личная заинтересованность, работает для других. Ну и, конечно, в отличие от эксперта, потерпевший не обладает, как правило, всем необходимым опытом и профессиональной интуицией.

Предметом гуманитарной экспертизы служат устойчивые, глубинные образования мотивационной сферы человека, в наименьшей мере подверженные изменениям под действием окружающей среды. Это — непреходящие витальные потребности, общие для всех людей. Поскольку речь идет о целых популяциях и больших социальных группах, то предмет гуманитарной экспертизы можно обозначить как общественную потребность (взятую, естественно, в развитии и динамике).

Из этой (на первый взгляд, весьма общей) констатации вытекает вполне конкретное отличие предмета гуманитарной экспертизы от так называемого "социального заказа", с одной стороны, и "массового запроса" — с другой. Оба они претендуют на выражение общественной потребности, но толкуют ее, как правило, односторонне, предвзято и упрощенно. "Социальный заказ" сводит "социальное" к "государственному" и объявляет необходимым для человека то, что необходимо государству; то же касается и ведомственного заказа, т.е. заказа, исходящего от министерств, департаментов, администрации крупных предприятий и концернов, — с той разницей, что "ведомственное" мыслится "общественным" через "государственное": ведомственное = государственному = общественному. Частные предприятия и промышленные комплексы не составляют исключения: крупный держатель акций вряд ли когда-нибудь согласится с мнением, что деятельность его фирмы вредит общественному процветанию.

Что касается "массового запроса", то он неизменно представляет собой интерпретацию актуальной общественной потребности в упрощенных, обыденных категориях. Это либо расхожие культурные трюизмы, стершиеся от употребления, либо стереотипы, культивируемые современной массовой культурой.

В любом случае в обществе найдется немало (порой целая армия) умельцев, готовых удовлетворить массовый запрос в том виде, в каком он формулируется массовым заказчиком. Это и не удивительно — на этом можно очень хорошо заработать. Человека терзают самые мрачные предчувствия и опасения по поводу будущего; не заботясь об их подлинном источнике, он находит предсказателя, готового развеять все сомнения, а лучше — колдуна, берущегося повлиять желаемым образом на его жизненную перспективу. Им он будет платить куда более щедро и охотно, чем психотерапевту, взявшему на себя труд подвести страждущего к озарению и продуктивной догадке о подлинных причинах его опасений и тревог; и, уж конечно, только пожмет плечами, если кто-то отважится поставить его личные беды в прямую зависимость от плачевного состояния городского бюджета, которое не позволяет муниципальным властям надлежащим образом обустроить среду его обитания. На муниципальные нужды он, конечно же, склонен жертвовать в еще меньшей мере, чем на психотерапевта.

Как бы то ни было, социальный заказ и массовый запрос не менее реальны, чем общественная потребность, на репрезентацию которой они притязают. В них и в самом деле представлена общественная потребность, но только в превращенном и подчас неузнаваемом виде. В общем, они отображают ее как бы касательной, давая тем не менее первичную информацию о ней и представляя собой ее вполне надежные индикаторы.

Заказ — это и есть компонент ситуации, с которым эксперт сталкивается в первую очередь. Просто непонятна та бездумная расточительность, с какой этот важнейший эмпирический факт — неотъемлемый и ключевой элемент объективного положения вещей — окончательно и бесповоротно выносится подчас за скобки. Что касается ученого-гуманитария — психолога или социолога, — то с его стороны это уж и вовсе непростительная оплошность, ибо, еще не приступив к исследованию, он спешит тем самым отсечь от реальности, составляющей объект изучения, один из ее главных системообразующих фрагментов.

На это в свое время указывал С. Московиси на примере знаменитой методики преобразования социальных установок у персонала промышленных предприятий с помощью групповой дискуссии [см. (12)] показавший, каким образом социальный психолог, особенно владеющий эффективным средством практического вмешательства в жизнь социума, рискует нарушить естественную тенденцию его развития, когда неосмотрительно берется помочь владельцу или администратору в осуществлении его вполне, казалось бы, респектабельных планов. И в самом деле, кому, как не ученому-гуманитарию, располагающему категориальным аппаратом, специально предназначенным для исследования человеческих намерений, установок, предубеждений 70

и поступков, прежде, чем засучить рукава, надо бы изучить социальный заказ и определить его объективное отношение к соответствующему социальному контексту?

Впрочем, намерения заказчика порой настолько прозрачны, что для отказа от сотрудничества с ним достаточно общепринятых нравственных понятий, овладение которыми требует не столько ученой выучки, сколько элементарной человеческой честности. Но и в этом случае анализ заказа отнюдь не лишен смысла — он имеет самостоятельное значение. Так, в 1987 г. ваш покорный слуга после беседы с видным представителем официальной медицины отказался от заказа на социально-психологическое обеспечение работ но ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС, однако анализ этого заказа оказал нам неоценимую услугу в ходе последующих экспертных исследований [см. (1, с. 102—104)]. В том, как формулируется сей заказ, мы по сути дела обнаружили не только ключ к пониманию социально-психологического потрясения, которое с полным на то основанием можно назвать "чернобыльским конфликтом", но и общую тенденцию, которой характеризуется взаимодействие властей и населения в экстремальных условиях. (Об этом см. дальше.)

Проводя гуманитарную экспертизу в районах бедствия, прежде всего в зоне техногенной катастрофы, — такой, например, как чернобыльская, — вы неминуемо столкнетесь с амбивалентным отношением со стороны населения.

Это, с одной стороны, желание выговориться, отреагировать, поделиться своими страхами и тревогами, — с этой точки зрения молчаливый слушатель, человек со стороны, намеренно прибывший для того, чтобы получить информацию, является идеальным адресатом. Но, с другой стороны, вы почувствуете настороженность и отчужденность, особенно если ваш собеседник узнает, что вы психолог или социальный работник. Моих коллег это иной раз обижает. Однако в ситуации борьбы за выживание такое отношение к заезжему "знатоку человеческой души" вполне понятно. Кто может поручиться, что вы приехали не для того, чтобы помочь властям снизить меру своей ответственности за последствия аварии и сэкономить на материальных компенсациях причиненного населению ущерба? И эти подозрения в общем случае отнюдь не лишены основания. Они оправданы популярным "имиджем" психологии как своего рода "опиума для народа", способного и готового убаюкать человека всюду, где ситуация выходит из-под контроля "материалыциков" — управленцев, экономистов, медиков, строителей и проч. Когда автор в мае 1986 г. заявил в комитете Госатомэнерго о своем желании отправить в зону чернобыльской катастрофы, его поняли вполне однозначно: "Вы, значит, едете их успокаивать". Не активизировать, не мобилизовать на преодоление дистресса, не помочь объединиться для борьбы с трудностями, а именно успокаивать. То есть сделать то, чего хотели бы, но не могли в той ситуации ни администраторы всех уровней, ни врачи, ни дозиметристы, ни экономисты. Им-то успокаивать было нечем. Надежда, стало быть, на "психолога" — с его пассами, гипнозом и прочими манипуляциями (колдунов тогда еще не было — во всяком

случае, по телевизору их тогда не показывали). Таков был стихийный социальный заказ.

Этот ложный стереотип тем не менее весьма устойчив и, чего греха таить, охотно поддерживается самими психологами и социальными работниками, полагающими, что готовность взяться за выполнение любых заказов свидетельствует об их высокой квалификации и недюжинных способностях. Против этого заблуждения, распространенного в профессиональной среде, и направлена критика лидера французской социально-психологической школы. Он не призывает психолога к бунту против работодателей. Если это и призыв, то призыв к осознанию своего истинного места в социальном контексте и пониманию влияний, которые может оказать на этот контекст социальнопсихологическая практика. И, собственно говоря, психологу-практику требование аналитического подхода к заказу вряд ли может показаться таким уж экстраординарным и экстравагантным новшеством. Анализ заказа, его коррекция и преобразование — это то, с чего начинает свою работу с клиентом практически каждый профессиональный психотерапевт.

Гуманитарная экспертиза независима по самой своей сути. Аналитическое отношение к заказу как раз и является необходимым условием этой независимости, соблюдение которого позволяет эксперту найти свой путь к истине между Сциллой социального заказа и Харибдой массового запроса.

Структура общественной потребности и объект гуманитарной экспертизы. Гуманитарная экспертиза, при всем многообразии объективных условий, в которых она может производиться, имеет дело с ситуацией риска, т.е. с опасностью, представляющей угрозу благополучию населения региона или способной стать таковой в обозримом будущем.

Однако уже даже самое беглое знакомство с предложенным выше перечнем экспертных исследований наводит на мысль, что угроза не только варьирует в очень широком диапазоне интенсивности, но и затрагивает очень разные качественные компоненты общественной потребности. Данные социологического опроса позволяют выделить эти составляющие в виде математических факторов, в чем мы убедились на материале исследований в Запорожье и в регионе Соснового Бора. Их можно обозначить как фактор комфорта и фактор выживания (самосохранения). Это разграничение дает вполне надежные основания для того, чтобы относить опасности к тому или иному классу. В первом случае под угрозу поставлен комфорт — индивид испытывает те или иные неудобства (ситуация дискомфорта), во втором случае под угрозой его жизнь и здоровье. Особо следует выделить случай полностью неудовлетворенной потребности в комфорте: в этом случае, что подтверждается тем же факторным анализом, имеет смысл говорить о третьем промежуточном звене,'которое можно обозначить как фактор жизненной необходимости. Уровень угрозы определяется тем, к какой из составляющих потребностной

сферы апеллирует данная опасность. Катастрофу, в частности, можно определить как опасность, актуализирующую потребность самосохранения.

На самом же деле все, конечно, не так просто. Индивид может пережить как катастрофу то, что для стороннего наблюдателя является вполне ординарным событием. И, напротив, пережить оптимальный (оздоровляющий и взбадривающий) стресс в условиях, объективно несущих смертельную угрозу. Короче говоря, опасность кардинальным образом отличается от ее восприятия, а порой, как нам хорошо известно из жизни и клинической практики, не имеет с последним ничего общего.

Несмотря на кажущуюся тривиальность этого утверждения, восприятие риска оформилось в самостоятельное научное понятие и автономный предмет исследования сравнительно недавно, около 10 лет назад [см. (14)]. Ничего удивительного: объективный статус так называемых субъективных переживаний во все времена признавался с большой неохотой (ср. традицию отождествления субъективного с ложным, иллюзорным, недостоверным). Решающим толчком к кодификации этого понятия в прикладной гуманитарной науке послужили стойкие эмоциональные фрустрации, которым подвергается население районов, примыкающих к объектам атомной энергетики. Легко понять, сколь мощным стимулом для развития этого направления прикладных исследований оказалась чернобыльская катастрофа. Бок о бок с понятием "восприятие риска" развивалась, естественно, категория приемлемости риска, так как именно параметр приемлемости образует ту смысловую ось, на которой у субъекта восприятия кристаллизуется целостный образ опасности.

В этих терминах экстремальную ситуацию, или ситуацию повышенного риска, можно определить как ситуацию неприятия опасности (или, что то же, ситуацию неприемлемого риска). В этом случае, казалось бы, не столь важно, несет ли некое событие или состояние окружающей среды угрозу жизнеспособности населения или его комфорту. Дело эксперта — зарегистрировать уровень и параметры неприемлемости риска (что и будет основной экспертной оценкой) и сформулировать предложения по снижению этого уровня.

Но и тут не все так просто. Кроме населения, в регионе имеются еще и органы управления, которые тоже, со своей стороны, оценивают уровень приемлемости риска, притом основываясь на иных предпосылках. В условиях повседневной "бессобытийной" рутины неизбежно возникающие при этом противоречия скрыты и остаются незамеченными, ибо в этих условиях сознание, будь то сознание простого смертного или вершителя людских судеб, склонно недооценивать факторы, несущие угрозу выживанию, и переоценивать значение как комфорта, так и дискомфорта. Противоречие обнажается, однако, как только появляется очевидная угроза жизни и здоровью людей: "средний" индивид тут же забывает о комфорте и проявляет обостренную чувствительность к витальной угрозе, тогда как власти имеют тенденцию сохранять верность рутинной стратегии, т.е. продолжают акценти-

ровать опасность, угрожающую комфорту, и недооценивать возросший риск для здоровья и жизни. Вот тут-то, в экстремальной ситуации, и проявляется тот фундаментальный факт, что органы управления в оценке риска ориентированы, как правило, на интересы ведомств, фирм и государственных институтов, тогда как население руководствуется восприятием реальности (которое, впрочем, тоже может отличаться разной степенью адекватности).

Сказанное, разумеется, не распространяется на момент или период самого события (аварии, землетрясения, наводнения, военных действий) и на относительно короткий отрезок времени, исчисляемый считанными месяцами, а то и неделями или даже днями, следующими сразу вслед за ним. На пожаре не до дележа имущества — споры по молчаливому соглашению откладываются до той поры, пока погорельцы не придут в себя. Время экспертиз — до катастрофы и после нее, т.е. в период предчувствий (которые, к счастью, иногда обманывают) и переживания более или менее отдаленных последствий. Оба эти периода характеризует атмосфера вялотекущего (можно сказать, рутинного) дистресса. Дальновидный администратор заказывает, правда, экспертизу на дальних подступах к ожидаемому кризису, как это было, например, в Иссык-Кульской области Киргизии. Но это — редкое исключение. Так что эксперту приходится, как правило, работать в атмосфере "рутинного" кризиса ("тихого Чернобыля", как иногда квалифицируют состояние своей городской среды жители Запорожья), которая неминуемо приводит в действие механизмы социального конфликта.

Столкнувшись с этим конфликтом в условиях чернобыльской катастрофы, мы наивно полагали поначалу, что он представляет собой характерное проявление тоталитаризма, бездушия советской командно-административной системы. Отмеченное противоречие, однако, носит куда более универсальный характер. Достаточно, например, внимательно проследить за тем, как разворачиваются события в романе А. Камю "Чума": действия и высказывания городского врача, представителя официальной медицины, до мельчайших деталей напоминают образ мыслей и поступков типичного представителя нашего Минздрава, а носителем адекватного и своевременного представления об опасности оказывается доктор, занимающийся частной практикой (независимый эксперт). В экстремальной ситуации конфликт властей h населения в той или иной мере практически неизбежен и является одной из ее непременных составляющих. Так что эксперту предстоит оценить не только образы опасности, сложившиеся у населения, и образовавшееся вокруг них поле актуальных проблем (проблемное поле экстремальной ситуации), но и взаимодействие властей с населением — интерактивные и информационные стратегии, используемые в экстремальных обстоятельствах.

Как показывает анализ, эти стратегии могут служить ничуть не менее травмирующим фактором, чем сама по себе природная или техногенная угроза. Более того, если действие последней со временем слабеет, а острота ее восприятия притупляется, то непрекращающиеся

"успокоительные" манипуляции органов управления сохраняют свое психотравматическое действие в течение долгого периода времени. Иными словами, действия властей по отношению к пострадавшему населению могут обособиться от возникшей опасности и самостоятельно выступать в качестве фактора, нагнетающего экстремальную ситуацию. Потребность в выживании, разбуженная ситуационной угрозой, очень чувствительна к попыткам преуменьшить опасность, не говоря уже о попытках нравственной дискредитации пострадавших путем интерпретации их действий, направленных на самосохранение, как стимулируемых потребностью в комфорте [см. (1, с. 102—104].

Упорство, с каким государственные институты и администраторы разных уровней хранят верность принципу преуменьшения опасности, поистине впечатляет. Принцип остается неколебим вопреки всему, даже вопреки оказываемому им обратному действию, о чем извест но с незапамятных времен. Паника, вызванная в свое время знаменитой телефальсификацией Орсона Уэллса, в которой правдоподобно инсценировалось вторжение с Марса, началась, о чем свидетельствуют самые популярные американские учебники социальной психологии, с выхода в эфир телекомментатора, который голосом тогдашнего президента Теодора Рузвельта призвал сограждан к спокойствию. Как бы мы ни интерпретировали этот феномен — в терминах "когнитивного диссонанса" или "реактивного сопротивления", — он представляет собой раздражитель, действующий с завидным постоянством. Оценки уровня риска населением и властями образуют систему "сообщающихся сосудов", и стоит только приложить усилие, чтобы понизить уровень в одном из них, как он тут же подскакивает в другом. Собственно говоря, властям и средствам массовой информации ничего не стоит вызвать возрастание уровня тревоги, можно сказать, на ровном месте, принявшись успокаивать население на счет угрозы, о которой оно и не догадывалось. Достаточно слова, преуменьшающего угрозу, чтобы люди поняли, что тут что-то не так.

Надеюсь, никто не сомневается и в том, что все это в равной мере касается и слов, произносимых экспертом, который в глазах населения является весьма значительной фигурой. Эксперт, иначе говоря, должен уметь себя вести, чему мы посвятим заключительный раздел данной главы.

Социально-психологическое содержание категории повышенного риска. Реакция социума на возникшую опасность не сводится к усредненной сумме индивидуальных реакций всех образующих его индивидов, — иными словами, не является феноменом индивидуальнопсихологическим в собственном смысле слова. Она имеет собственную внутреннюю структуру, включающую в себя целую систему взаимодействий и опосредований. Взаимодействие властей с населением и опосредованность восприятия опасности средствами массовой информации образуют стержень всей системы, но ее не исчерпывают. Эксперт должен принять во внимание деятельность политических партий и общественных организаций, религиозных общин, землячеств

и целого ряда иных сообществ. Полную модель ситуации повышенного риска удобно представить в виде круга, в центре которого находится опасность и ее источники; вокруг располагаются сообщества и группы населения — каждая со своей специфической реакцией на угрозу. Это и есть система, в которой обретает свою конкретную плоть и кровь категория повышенного риска.

Живое существо (индивид, особь того или иного биологического вида) является одним из наиболее уязвимых, "короткоживущих" элементов мироздания. Его жизнь зависит от целого ряда природных и социальных флуктуаций — от геологических катаклизмов, атмосферных явлений, политических событий, намерений и побуждений других особей, а также от состояния окружающей технологической среды.

Поэтому риск не есть для человека нечто из ряда вон выходящее. Жизнь сама по себе весьма рискованная штука и предполагает как бы заведомое согласие на риск. Воспитание человека — это, без преувеличения, последовательное и настойчивое доведение этого фундаментальнейшего факта до его сведения. Когда это не удается и согласие на риск не становится в зрелые годы достоянием индивидуального сознания, за дело приходится браться психотерапевтам и психиатрам.

Зрелое согласие на риск дается, однако, на определенных условиях и имеет свои границы. В государстве, которое ныне принято без дальнейших пояснений именовать "правовым", эти границы определяются и гарантируются действием социальных институтов контроля (участия в управлении), законности (справедливости) и добровольности. Первые гарантируют индивиду возможность участия в регулировании степени риска, которому подвергается его жизнь. Второй гарантирует справедливые компенсации — в случае, если он все же понесет тот или иной ущерб. Третий обеспечивает защиту от опасностей, на которые он не давал согласия.

Социолог или социальный психолог, занявшись гуманитарной экспертизой в России и сопредельных независимых государствах, непременно обнаружит на данном этапе полную либо частичную атрофию всех этих трех органов, без которых невозможна нормальная жизнедеятельность как социального организма в целом, так и личное благополучие отдельно взятого индивида.

Как гражданин он может утешить себя тем, что раньше, не далее как в году этак 1986—1987, было еще хуже. Как ученый-гуманитарий он должен обратить особое внимание на кризис института добровольности, ибо именно здесь в первую голову коренятся причины, по которым взаимодействие властей с пострадавшим населением принимает столь патологические и фрустрирующие формы. Одно дело, когда я сам подвергаю свою жизнь опасности, отправляясь в район техногенной катастрофы или вооруженного конфликта; и совсем иное дело, когда кто-то другой принимает решение рискнуть моей жизнью и здоровьем во имя "прогресса", "государственных интересов", "народного блага", "оборонного потенциала" или чего-нибудь еще. Он применяет ко мне некий принцип "допустимых жертв", основывающийся на законе больших чисел; я же мыслю свою живую плоть не укла

дывающейся ни в какую статистику. Я бы, бесспорно, предпочел, чтобы ко мне применялся швейцеровский императив "благоговения перед жизнью" [см. (11)]. Откуда и проистекает ошибочность обобщений, которыми грешат апологеты атомной энергетики, сравнивая число людей, погибающих в автомобильных катастрофах, с числом жертв чернобыльской трагедии. Садясь в автомобиль, я знаю, на что иду. Если же у меня под боком построили АЭС, не объяснив, какому риску я теперь подвергаюсь и с какой вероятностью, государственные мужи тем самым самолично распорядились моей судьбой. Вот этого я им простить не могу.

Уровень приемлемости риска зависит, стало быть, не только от объективных характеристик самой опасности, психологических характеристик индивида, ее воспринимающего, и информации, которую он получает по информационным каналам. В не меньшей мере он зависит от отношений, сложившихся вокруг опасности, и от функционирования соответствующих социальных институтов.

* * *

Таков круг явлений, проблем и системных связей, на которые с необходимостью обращает внимание гуманитарная экспертиза, претендующая на полноту анализа и доказательность оценок. Нам осталось сказать несколько слов о средствах, которыми это достигается. 

<< | >>
Источник: Ю.М. Жуков, Л. А. Петровская, О.В. Соловьева. Введение в практическую социальную психологию. Учебное пособие для высших учебных заведений.- М.: Наука, - 255 с.. 1994

Еще по теме Гуманитарная экспертиза в экстремальных ситуациях: ключевые дефиниции и понятия:

  1. Гуманитарная экспертиза в экстремальных ситуациях: ключевые дефиниции и понятия
  2. 3. Экспертное исследование: ситуация и процесс (методика, техника, процедура, результат)
- Коучинг - Методики преподавания - Андрагогика - Внеучебная деятельность - Военная психология - Воспитательный процесс - Деловое общение - Детский аутизм - Детско-родительские отношения - Дошкольная педагогика - Зоопсихология - История психологии - Клиническая психология - Коррекционная педагогика - Логопедия - Медиапсихология‎ - Методология современного образовательного процесса - Начальное образование - Нейро-лингвистическое программирование (НЛП) - Образование, воспитание и развитие детей - Олигофренопедагогика - Олигофренопсихология - Организационное поведение - Основы исследовательской деятельности - Основы педагогики - Основы педагогического мастерства - Основы психологии - Парапсихология - Педагогика - Педагогика высшей школы - Педагогическая психология - Политическая психология‎ - Практическая психология - Пренатальная и перинатальная педагогика - Психологическая диагностика - Психологическая коррекция - Психологические тренинги - Психологическое исследование личности - Психологическое консультирование - Психология влияния и манипулирования - Психология девиантного поведения - Психология общения - Психология труда - Психотерапия - Работа с родителями - Самосовершенствование - Системы образования - Современные образовательные технологии - Социальная психология - Социальная работа - Специальная педагогика - Специальная психология - Сравнительная педагогика - Теория и методика профессионального образования - Технология социальной работы - Трансперсональная психология - Философия образования - Экологическая психология - Экстремальная психология - Этническая психология -