<<
>>

Жанр литании


Литании — это речевые периоды, в которых говорящий излагает свои жалобы, обиды, тревоги по поводу разного рода неприятностей, трудностей, несчастий, болезней, утрат, а в конце произносит какую-нибудь обобщенно-фаталистическую фразу или горестный риторический вопрос (например, «Ну почему у нас все так плохо?»).
Завершить литанию может и тяжкий вздох, выражающий разочарование и покорность судьбе.
Однажды я пришла за интервью домой к шестидесятилетней Наталье Викторовне, известному и уважаемому историку.

В квартире ее повсюду были книги. Она настояла на том. чтобы я что-нибудь поела, и мы переместились в небольшую кухоньку. Наталья Викторовна готовила салат и бутерброды с плавленым сыром и по ходу дела говорила, а я сидела за кухонным столом и слушала. Примерно полчаса она перечисляла насущные проблемы России, вела речь о нехватке товаров и продуктов, коррумпированности властей, росте преступности, неумении русских работать, затем снова о дефиците. В какой-то момент она перестала резать капусту и, выразительно размахивая ножом, сказала следующее:
«Вот такая у нас жизнь, настоящий театр абсурда. Такого не может быть ни в одной цивилизованной стране, ни в Америке, нигде. Ты понимаешь, каково людям, когда нет аспирина, нет инсулина? Мясо, что я последний раз видела в магазине, было уже полусгнившее и по такой цене, что кто может его себе позволить? Наша родина такая несчастная, такая несчастная».
После этого она начала все сначала, приводя новые яркие примеры советской неэффективности и коррупции среди чиновников, жалуясь на вызванный перестройкой упадок социальной сферы и на гибель прежних ценностей. Литания прекратилась, только когда я собралась уходить; Наталья Викторовна пригласила меня приходить еще и на прощание ска- зала,- «С моей пенсией я не могу угостить тебя получше, но так приятно с кем-то поговорить. Ты не обыкновенная иностранка — ты понимаешь российскую жизнь, понимаешь, как мы живем».
Слышанные мною литании могли быть, вроде речей Натальи Викторовны, долгими и подробными, построенными из отдельных связанных с темой сегментов, причем составлять такой сегмент могла и одна-единственная фраза. Например, один ветеран войны, инженер лет под семьдесят, уверял меня, что вообще-то он по натуре оптимист, верит в прогресс и ожидает лучшего. Вдруг посреди разговора он на мгновение задумался и сказал: «Но иногда поглядишь вокруг и увидишь
всю эту дикость, все это варварство, пьянство, разложение, эту преступность... Да, трудно не потерять надежду». Он произнес пять ключевых слов с типичной протяжной интонацией, поднимавшей такой комментарий до уровня литании.
Различные элементы литании обычно связывались друг с другом посредством синтаксического параллелизма2 или по тематическому сродству. Кроме литаний, произнесенных одним говорящим, были и такие, которые звучали диалогически, когда каждый из участников добавлял к разговору свой фрагмент. Русские литании могли произноситься с иронией или даже нести элемент пародии на самих себя-, подчас они использовались и при изображении положительных элементов социальной ситуации; но все эти образцы носили откровенный характер жалобы, что можно считать основной качественной характеристикой данного жанра.
Интонационно разговорные литании приближались к трем известным жанрам русской речи: традиционному плачу (исключительно женскому жанру), церковному молебну и поэтической декламации. Как и перечисленные жанры, литании часто содержали поэтические каденции, имели речитативную двухтоновую интонацию, рифмы и кольцевую композицию.
Кроме того, литании нередко звучали как мольба, хотя в заключительные годы перестройки объект этой мольбы отнюдь не был очевиден; сам факт, что не к кому было обращаться за спасением, тоже стал одной из трагических тем литаний. Как видно, между религиозными и поэтическими жанрами и обыденными литаниями существовала связь, но я назвала бы ее скорее не генетической, а взаимно-усилительной в идеологическом, структурном и стилистическом планах.

Разговорные литании всегда отличались жалобным тоном и соответствующим стилем, многие из них завершались риторическими вопросами — характерным признаком плачей. Откровенно «плачевыми» были те места в речи, где говорящий начинал размышлять, комментируя собственную литанию в том смысле, что она иллюстрирует трагедии и парадоксы истории, и задаваясь экзистенциальными вопросами: «Как такое может быть? Почему нам так плохо? Почему в нашей жизни так много страдания? Почему мы всегда оказываемся жертвами? В чем наше спасение?» Такой переход к возвышенной ламентации не всегда означал конец литании; нередко это было высшей точкой, после которой заново начиналось перечисление несчастий.
Меня не покидало ощущение, что произнесение литаний перед собеседником было чем-то вроде сакрального действа; сдвигавшего дискурсивный контекст в другую плоскость, возвышавшего простой разговор до уровня масштабного эпоса о России и превращавшего это действо в часть самой горькой российской драмы\ Даже однословные литании могли быть фокусом и возвышающим элементом разговора или монолога. Так, в рассказе о своей жизни, говоря о военном времени, один человек произнес короткую литанию из созвучных и рифмующихся слов: «Холод, зима, голод», — и эмоциональная
л Я и ностальгию по Москве отчасти испытываю из-за тех эстетических и эмоциональных ощущений, которые доставляли мне литании. Слушая их, я нередко словно сама лично переживала жуткие, вот сейчас происходящие, реальные трагедии российской жизни. Такое же чувство было, по их словам, и у самих русских, когда они слушали повести о страданиях. Можно даже сказать, что возможность испытывать такого рода чувства составляла часть богатой русской идеологии страдания, которую так хорошо охарактеризовал Достоевский. Редактор «Огонька» сказал о грустных письмах, приходящих в журнал, что они принадлежат «искусству боли» (Cerf and Albee 1990: 14; полностью цитату см. в Заключении). Интересный комментарий об экзальтации, возбуждаемой русским разговором о страдании, делает Дани- ель Ранкур-Лаферьер (Rancour-Laferriere 1995: 247).

напряженность рассказа тотчас усилилась[27] Наверное, точнее всего будет сказать, что литании ритуализировали русскую речь, и благодаря их появлению она часто переходила из плана обычного разговора или нарратива в возвышенный план ритуала
Литании создавали, хотя и на мгновение, то состояние ритуальной лиминальности, которое Виктор Тэрнер описывает как «момент внутри и одновременно вне времени, внутри и одновременно вне секулярной социальной структуры, когда обнаруживается, пусть и на краткий миг, некое признание (если не всегда в языке, то в символе) генерализованной социальной связи, которой уже не существует и которой в то же время еще предстоит раздробиться на множество структурных связей» (Turner 1977 96)
«Генерализованная социальная связь», в одно и то же время архаическая и такая живая, — это воображаемые узы, соединяющие людей в некую моральную общину — общину страдания Как ритуальные заклинания, литании пробуждали чувство принадлежности к общине и служили ключом к ее дверям Одна деталь для иллюстрации начиная рассказ о личных проблемах или бедах в первом лице единственного числа, человек вдруг переходит на первое лицо множественного числа и начинает оплакивать «наши» трудности, имея в виду всю Россию, или всю интеллигенцию, или весь народ и тдэ

Люди могли отождествлять себя с различными группами или социальными категориями В литаниях появлялись многие типы самоидентифицирования классы («мы, рабочие», «мы, интеллигенция»), профессии («мы, горняки», «мы, ученые», «мы, учителя»), пол («мы, женщины» или, реже, lt;мы, мужчины»), возраст («мы, пенсионеры», «мы, молодежь»), более или менее масштабные социальные события («мы, ветераны», «мы, жертвы Чернобыля», «мы, пострадавшие в железнодорожной катастрофе в Свердловске») Эти категории часто сливались или пересекались друг с другом, например — «ветераны Великой Отечественной войны» принадлежали также и к старшей возрастной группе Любая из категорий самоотождеств- ления несла массу значений Так, когда «мы, женщины» произносилось с определенной, знакомой всем интонацией, было понятно, что речь идет о низком статусе в обществе, стоянии в очередях, недовольстве мужьями, нищете, тревоге за детей и о многих других тяготах положения русской женщины
Привычное, незаметное для самих говорящих использование стилистического приема синекдохи (Dundes 1972, Bour- dieu 1977 1б7) действовало так, что рассказы о личных проблемах становились неотъемлемой частью коллективной саги, но синекдоха производила и обратный эффект за разговором о трудностях группы проглядывали трудности отдельного человека Таким образом, всего одна дискурсивная операция могла служить для определения одновременно нескольких идентичностей индивида личной, коллективной, национальной, — а также выражала взаимосвязь этих уровней самоидентификации В каком-то смысле люди, ритуализированно, через дискурс, «вызывая дух» различных групп, создавали их фактически или, по крайней мере, конкретизировали их очертания
(в смысле народ) — позволяет говорящим рисовать себя выразителями людских чаяний и народной воли, а свои рецепты решения проблем — в точности отвечающими первостепенным национальным интересам, при этом вместо убедительных аргументов используются лозунги и броские фразы gt; (I’iban 1994 747)

<< | >>
Источник: И. Калинин. Русские разговоры»: Культура и речевая повседневность эпохи перестройки.. 2005

Еще по теме Жанр литании:

  1. Литании и культурная установка
  2. Глава 3 ЛИТАНИИ И ЛАМЕНТАЦИИ: ДИСКУРСИВНОЕ ИСКУССТВО СТРАДАНИЯ
  3. Литании: темы и культурные позиции
  4. Социальная логика литаний
  5. Просоветские/антиперестроечные литании
  6. ГЛАВА 1 ИНТЕРВЬЮ КАК ЖАНР
  7. Ваш любимый жанр?
  8. Социальная идентификация и указание на виноватого через литанию
  9. Что значит жанр для современного журналиста?
  10. Жанр
  11. Жанр: сопротивление и воспроизводство
  12. ПОНЯТИЕ «ЖАНР» В ИСТОРИИ КУЛЬТУРЫ
  13. Интервью как речевой жанр
  14. Элементы как особый жанр научной литературы