>>

Обратный перевод разговоров с Нэнси Рис

Эта книга примечательна сразу в нескольких отношениях, а ее появление на русском языке — своеобразный культурологический эксперимент над нами, читателями. В особенности над теми из нас, кто ничего об этой книге не слышал и не читал оригинала.

Эксперимент — даже не только потому, что книга эта про все то, что мы видели, слышали и в чем участвовали: про наши с вами разговоры, в которых отражается пресловутая загадочная русская душа. Эксперимент — потому что это опыт двойного перевода, и не только языкового, но и культурного. И задача обратного культурного перевода в значительной мере остается как раз читателю — в чем, собственно, и заключается главное удовольствие от чтения «Русских разговоров».

Каждый текст содержит в себе образ аудитории. Появившаяся в 1997 году книга Нэнси Рис изначально предназначалась интересующимся Россией западным интеллектуалам и примкнувшему к ним кругу публики. Язык, стиль и композиция работы, факты и их интерпретация вполне соответствуют такому предназначению: незаурядное литературное мастерство автора в сочетании с отдельными деталями концептуального аппарата современного (то есть уже после Гирца, Тернера и Бурдье) антрополога стали залогом успеха книги. Книга оказалась заметным явлением, ее часто цитируют, на нее принято ссылаться. И это признание вполне заслужено автором, ведь погрузившись в экзотику перестроечной России — в основном, впрочем, столицы Советского Союза, города Мос

квы, — Нэнси Рис превратилась в чуткое ухо, внимающее разговорам, широко открытые глаза и отзывчивое сердце. И ей удалось не расплескав донести до своего читателя отблеск эпохи кооперативов и талонов, молодого Жириновского, Чумака, Кашпировского и МММ. В результате мы имеем сегодня возможность наткнуться на какую-нибудь мелочь, оброненное информантом слово, как натыкаешься, бывает, на забытый вроде бы запах (скажем, советских столовских щей или «Нюи де Ноэль» — кому что), и вспомнить все то, что мы на протяжении последнего десятилетия для себя самих незаметно, но старательно вытесняли на периферию, в кажущееся небытие бессознательного.

А все потому, что испытанные тогда, теперь уже давно, неуверенность и тревога оказались не переплавлены в полезный жизненный материал в горниле осознания. Иначе едва ли бы россияне встречали таким единодушным одобрением реставрацию властной вертикали, которой отмечено начало XXI века.

Функционирование текста в новом контексте — в том числе смена целевой аудитории, с американской на российскую, — открывает новые смыслы и перспективы, незапланированные автором и не входившие в его намерения, а иногда этим намерениям и противоречащие. С каким интересом может читать эту книгу человек, сам отоваривавший в очередях талоны и, само собой, подобно героям книги обсуждавший с ближними подробности отоваривания? Из таких людей никому— тут, конечно, можно ошибаться, но никто больше не написал пока такую книгу — в голову не пришло всерьез коллекционировать и анализировать все эти подробности и высказывания, искать за ними скрытый культурологический смысл и особенности национального мировосприятия. А Нэнси Рис взялась за это дело с азартом. Взгляд иностранца благодаря культурной дистанции и невовлеченности в события и замечает, и анализирует незамечаемое изнутри. Недаром записки иностранцев о России — и ценный источник, и всегда занимательное чтение. Причем этот источник сведений рас

сказывает не только о России, но и о самих иностранцах и о специфике их взгляда: что они ищут, на что обращают внимание, иначе — как устроена рецепция перестроечной России со стороны сочувствующего американца.

Так что интересные наблюдения и детали, в которых мы можем узнать себя, составляют только первый, поверхностный слой. Уже и он вызывает у носителя описываемой культуры побуждение спорить и объяснять эти наблюдения иначе, чем автор, ведь представленная в книге реальность нами воспринимается не как чисто дискурсивная, а как близкая сердцу, а потому неизбежно этимологизируется: мы знаем, откуда — из школьного курса, детской литературы, кино, песен, да и из самой жизни — растут корни тех или иных высказываний информантов Нэнси Рис.

Это не означает, что Нэнси Рис этого не знает, просто с ее точки зрения этимология деталей не так уж и важна — ее больше занимает целостная картина и неожиданные схождения между современными разговорами и традиционным фольклором.

Пытливый читатель обязан проникнуть глубже, не останавливаясь на отслеживании эффекта, производимого разностью культурных компетенций. Потому что и приводимый в книге материал, и его интерпретация ставят важные для антропологической теории вопросы: о соотношении жизни и рассказов о ней информантов, о жанрах устной речи, о взаимодействии и взаимовлиянии информантов и исследователя. Задумаемся, например, о том, что за материал собран автором.

Как это всегда бывает, в ходе полевой работы исследователь оказывает нередуцируемое возмущающее воздействие на объект наблюдения. По сути дела, разговоры, которые велись с Нэнси и в ее присутствии, принадлежали к тому варианту языка, который в социолингвистике носит название «регистра разговора с иностранцами» (foreigner talk). Ведь с иностранцами разговоры ведутся на особенном языке, даже если этот язык — наш родной русский, а иностранец по-русски понимает. Так вот, даже если иностранец хорошо владеет рус

ским языком, его русский собеседник упрощает и заостряет свои мысли, выбирает, как ему кажется, особенно показательные темы, сюжеты и примеры. По форме такая речь чаще всего реализует представления носителей языка о том, как нужно сказать, чтобы собеседнику было проще понять. Содержательно же информант нередко начинает как бы транслировать себя на экспорт, сознательно выстраивая образ себя и своей культуры перед лицом собеседника. Получается красноречиво, ибо представления носителя культуры о том, как следует себя показать, ничуть не менее интересны, нежели его спонтанное поведение. Преследует ли упомянутая подстройка речи информанта цель помочь иностранцу или является попыткой сбить его с толку, запутать (что тоже вполне возможная стратегия) — в любом случае это не совсем те разговоры, которые ведутся туземцами между собой и для себя.

Автор-антрополог, конечно, не настолько наивна, чтобы всего этого не видеть, и достаточно искушена, чтобы попытаться включить все это в свою игру. Тому есть серьезные предпосылки. Последние десятилетия XX века принесли новые подходы к речи информантов и отчасти сдвинули фокус исследовательского интереса, так что здесь Нэнси Рис, обращаясь к изучению не жизни людей или их реального поведения, а того, о чем и как они говорят, движется внутри и со скоростью довольно мощного и все ширящегося интеллектуального потока. Рассказы людей о собственной жизни и повседневном опыте действительно обладают своими особенностями и принадлежат к определенным речевым жанрам. Набор и функционирование этих жанров вполне могут оказаться специфичными для той или иной культуры. Для того чтобы выявить эти особенности и попытаться проникнуть в имплицитную и самим рассказчиком чаще всего неосознаваемую логику, стоящую за тематическим, риторическим, стилистическим и языковым построением рассказа, исследователь может пойти по пути минимизации собственного участия в созидании смысла. Ведь если мы активно участвуем в диалоге и задаем вопро

сы, то тем самым вносим свой вклад в осмысление предмета разговора, транслируем свои готовые идеи. Когда же мы просто внимательно слушаем и сопереживаем, но не направляем ход диалога, рассказчик сам вынужден ткать свой текст, не теряя его нитей. И тем самым порождать весь тот материал, из которого исследователь потом сделает выводы о проявлениях «идентичности» рассказчика, его дискурсивных стратегиях — да и много о чем другом.

Как всякий инструмент, такой подход позволяет увидеть что-то одно, неизбежно теряя из поля зрения что-то другое; обоюдоострый метод отпускания вожжей чреват тем, что возмущающее воздействие исследователя на предмет перестает быть исследователю заметным. Оно никуда не делось от нас, только мы больше его не контролируем. В этой ситуации, казалось бы, в наиболее выгодной позиции оказывается исследователь, сам являющийся носителем изучаемой культуры: участники разговоров со «своим» не подстраиваются под него как под «чужого», а внутренний, интроспективный опыт дает иные, «чужому» недоступные основания для интерпретации.

Ему не нужно гадать о мотивациях информантов — у него самого они такие же, только он, как исследователь, способен взглянуть на них остраняющим взглядом. Кстати сказать, ярким и убедительным образцом исследования разговоров с подобной позиции являются записи Лидии Яковлевны Гинзбург. Причем те их них, что относятся ко времени ленинградской блокады, интересно сопоставить с наблюдениями Нэнси Рис еще и потому, что частично схожи и тематика разговоров, и — конечно, лишь до некоторой степени — обстоятельства: и в блокаду, и в период перестроечных очередей и талонов повседневные обстоятельства вынуждали интеллигентов с головой погружаться в жизнеобеспечение, в быт — в ущерб собственно жизни, обычно быту противопоставляемой. Однако записи Л.Я.Гинзбург — явление исключительное и одиноко стоящее в пейзаже нашей интеллектуальной словесности. Исследователь-абориген, конечно, «свой», и мотивации инфор

мантов ему яснее, но — если он не страдает изощренным интеллектуальным мазохизмом — его собственная мотивация как исследователя отличается от мотивации исследователя- чужака, а потому он едва ли обращается к таким сюжетом. Тут не обойтись без иностранца.

В случае Нэнси Рис необходимым средством остранения выступает не только культурная дистанция, но и антропологический инструментарий. Антропологически-фольклорис- тическая машина способна преобразовывать наблюдения в проинтерпретированные факты и выдавать их в том виде, который позволяет типологическое сравнение. Сравнение с чем-то подобным, вообще говоря, всегда необходимо, чтобы узнать, что в явлении специфично. В книге про русские разговоры мы встречаем эпизодические сопоставления с культурами бедуинов или малайцев, но не, скажем, с дискурсами других исторических периодов или других социальных групп в России, что поначалу озадачивает, но затем приглашает к размышлению о месте описываемых явлений в более широком мировом контексте.

Все эти caveats кажутся уместными, чтобы предисловие достойно выполнило свою функцию рамки, в которую вставляется картина — рамки, оттеняющей неординарность и поучительность текста, позволяющего нам по-новому взглянуть на самих себя, на наши разговоры и на нашу недавнюю историю.

Илья Утехин

| >>
Источник: И. Калинин. Русские разговоры»: Культура и речевая повседневность эпохи перестройки.. 2005

Еще по теме Обратный перевод разговоров с Нэнси Рис:

  1. Обратный перевод разговоров с Нэнси Рис
  2. Истории о героических походах по магазинам и конструирование женского «я»